Beast mode

soundtrack

Бетховен — Лунная соната

🐉🐉🐉

Возможно, что ты — чья-то невысказанная молитва на старом мосту. И иногда, чтобы победить в главном поединке, нужно просто позволить себе проиграть всему остальному миру.

G_Kai

🐉🐉🐉

Утро пришло слишком быстро — рывком, как всегда бывает, когда реальность кажется менее уютной, чем сон. Чонгук проснулся с запахом Намджуна, въевшимся в кожу, в волосы, в само его сознание. На нем всё ещё было то самое худи. Ткань, за ночь согретая его телом, теперь ощущалась как улика, которую невозможно спрятать. Он чувствовал себя так, словно украл что-то очень смертельно опасное — вещь, которая по праву принадлежала греху. Первой мыслью, пробившейся сквозь утренний туман, было: вернуть. Сейчас же. Незаметно, пока дом еще дышит сном. Он осторожно выбрался из постели, стараясь не шуметь, хотя за дверью стояла мертвая тишина. Спустившись на первый этаж босиком, Чонгук замер на последней ступеньке. Кухня встретила его холодным светом и отсутствием привычных звуков: не звенели чашки, не шуршала газета, не было слышно приглушенного смеха матери. Дом казался непривычно огромным, когда стих вечный, едва уловимый гул родительских голосов. Родители снова уехали в Сеул сразу после завтрака. Очевидно, что их маленькое, обещанное путешествие с Намджуном, о котором они говорили вчера, пришлось отложить. Теперь тишина начала медленно затапливать комнаты, как тёмная вода, проникая в каждую щель и подчеркивая пустоту. В этой тишине его преступление стало ощущаться еще острее. Чонгук стоял посреди гостиной, сжимая края длинных рукавов в кулаках. Ему следовало пойти наверх, постучать в дверь Намджуна, посмотреть там ли он и просто незаметно вернуть на место чужую вещь. А если он будет у себя, то просто сказать что-то нелепое: «нашел на полу» или «перепутал». Соврать. Но вместо этого он замер, прислушиваясь к звукам наверху. Намджун был там. Он слышал, как скрипнула половица в его комнате, как хлопнула дверь ванной. Страх перед столкновением оказался сильнее здравого смысла. Чонгук так и не решился подняться. Он забился в дальний угол дивана, подтянув колени к подбородку. В суматохе мыслей и из-за давящей пустоты дома он совсем забыл о своем намерении вернуть кофту. Вернее, он сознательно откладывал этот момент, пока «сейчас» не превратилось в «позже», а «позже» — в невыносимое «никогда». Весь день они избегали друг друга с какой-то пугающей, почти профессиональной точностью. Когда Чонгук слышал шаги Намджуна в коридоре, он замирал в своей комнате, боясь даже выдохнуть. Когда Намджун спускался на кухню, Чонгук тут же находил себе дела в мастерской. Это было похоже на танец двух теней в огромном, пустом доме. Тишина работала против них: каждый звук — скрип двери, шум закипающего чайника — казался оглушительным выстрелом. Они были одни в этом огромном пространстве, предоставленные сами себе, и именно это одиночество заставляло их прятаться друг от друга. Чонгук чувствовал, как между ними натягивается невидимая струна. В полночь эта тишина стала почти осязаемой. Чонгук лежал в своей комнате, уставившись в потолок, и ловил каждый шорох. Мысль о том, что во всём этом пространстве, за каждой дверью и в каждом коридоре теперь только они вдвоём, не давала уснуть. Она не была пугающей — она была изматывающей. Она зудела где-то на периферии сознания, заставляя сердце биться в каком-то рваном, чечёточном ритме. В конце концов, усталость в теле стала тяжелой, как свинец, но мозг продолжал бодрствовать, вырисовывая маршруты по пустому дому. Он поднялся, не зажигая света. Натянул мятую футболку и широкие спортивные штаны, чувствуя, как холодный воздух спальни касается кожи. Босые ступни бесшумно ступали по ступеням — он знал каждую из них, знал, какая может скрипнуть, и инстинктивно обходил опасные места. Снизу тянуло едва заметным ароматом кофейных зерен и чем-то еще — сухим, древесным. Чонгук замер в дверях столовой. Намджун сидел за столом под низко опущенным абажуром. Свет падал узким конусом, выхватывая из темноты раскрытую книгу, край тяжёлой столешницы и его самого. На нём были растянутая темная футболка и светло-голубые джинсы — одежда, в которой он ходил днём, словно он так и не решился до конца расслабиться и переодеться. Волосы, чёрные, как воронье перо, были пушистыми и немного хаотичными после душа; они мягко обрамляли лицо, лишая его привычной строгости. На переносице Намджуна сидели очки в тонкой оправе — деталь, которую Чонгук хоть и видел часто, но все равно каждый раз отчаянно хотел задокументировать в памяти. Намджун читал. Он был так глубоко внутри текста, что казался частью самой мебели, деталью интерьера. Рядом стояла чашка. Кофе в ней давно остыл, подернувшись тонкой пленкой, но Намджун, кажется, этого не замечал. Чонгук не шевелился. Он стоял в тени, привалившись плечом к косяку, и просто смотрел. Его поразило это странное, двойственное чувство. С одной стороны, Намджун в их столовой в полночь всё ещё казался каким-то невероятным сбоем в матрице, инородным телом, которое случайно занесло сюда штормом. С другой — он выглядел до ужаса, до боли привычным. Словно он сидел здесь всегда. Словно этот дом был выстроен вокруг него и его книг. Чонгук смотрел на то, как Намджун медленно, почти торжественно, перевернул страницу. В этом жесте было столько покоя и в то же время скрытого напряжения, что у Чонгука перехватило дыхание. Он хотел сохранить этот образ: свет на скулах, тень от ресниц на стеклах очков, эти непослушные волосы. В этот момент он готов был превратиться в стену, в половицу, во что угодно, лишь бы не разрушить эту хрупкую, архитектурно выверенную сцену своим присутствием. Намджун не поднимал головы, но по тому, как чуть изменился наклон его плеч, Чонгук понял: тишина в комнате только что сменила свой вкус. Тот всё-таки почувствовал его. — Давно ты там стоишь? — голос Намджуна, негромкий и слегка охрипший от долгого молчания, разрезал тишину столовой. Чонгук вздрогнул. Ему казалось, что он затаился идеально, слившись с тенью за косяком, но Намджун, даже не поднимая глаз от страницы, считал его присутствие кожей. — Только что спустился, — соврал Чонгук. Он оттолкнулся от стены и прошел к столу, стараясь, чтобы его движения выглядели естественно. Стул под ним негромко скрипнул, когда он сел напротив, в круг света. Намджун наконец поднял голову. Поверх очков его взгляд казался непривычно острым, пронзительным, но в уголках губ затаилась мягкая, почти невесомая усмешка. — Лжец, — спокойно произнес он. В этом слове не было обвинения, только констатация факта. Чонгуку мгновенно стало жарко; воротник футболки вдруг стал тесноват. Чтобы скрыть замешательство и не смотреть в эти глаза, он кивнул на книгу, лежащую перед Намджуном. — Всё ещё Набоков? Не дочитал? — Почти закончил. Его не легко читать, поэтому и решил реанимировать себя порцией кофе, — Намджун потянулся к книге. Чонгук невольно засмотрелся на его руки. У Намджуна были удивительные кисти: длинные, сухие пальцы, которые сейчас медленно и аккуратно закладывали страницу. По тыльной стороне ладони переплетались «ветки» вен — рельефные, отчетливые под тонкой кожей. В этом простом движении — закрыть книгу, отложить её в сторону — было столько осознанной грации, что Чонгук почувствовал странный укол где-то под рёбрами. Намджун снял очки, устало потер переносицу и посмотрел на Чонгука уже прямо. — Хочешь кофе? «Я хочу тебя», — пронеслось в голове Чонгука так отчетливо, что он испугался, не произнес ли это вслух. Но он лишь вежливо качнул головой, сцепив руки в замок под столом. — Нет, спасибо. И так не спится. — Почему? — Намджун откинулся на спинку стула, изучая его. — Не знаю. Странно как-то, когда их нет, — Чонгук неопределенно повел плечом. — Я с детства привык, что отец постоянно в разъездах, дом часто пустовал, но сегодня… — он замолчал, чувствуя, как предательское тепло подступает к щекам. Упоминание того, что они в доме совершенно одни, в этой ночной тишине звучало слишком интимно. Чонгук надеялся, что в тусклом свете абажура его румянец не так заметен. — Режим совсем сбился, — добавил он, пытаясь увести разговор в безопасное русло. Нужно его выправлять, — Чонгук вздохнул, глядя на пустую чашку. — Скоро заканчивается мой академический отпуск. Если я не научусь засыпать раньше трех ночи, возвращение к учебе станет катастрофой. У меня с этим всегда были проблемы. И с концентрацией тоже, — признался Чонгук, ковыряя заусеницу на большом пальце. — Когда решаю уравнение, меня не хватает надолго. Раздражает повторять одно и то же по кругу. Терпения ноль. Намджун вдруг улыбнулся — на этот раз шире, обнажая ямочки. Он придвинулся ближе к столу, поставил локти на полированную поверхность и сцепил пальцы перед собой. Теперь между ними было всего полметра пространства, заряженного статическим электричеством и книга. — Терпение — главная добродетель в этом мире, Чонгук-а, — произнес он тихо, почти шепотом, словно за пределами этого круга света их мог кто-то подслушать. — Особенно, если хочешь дождаться чего-то по-настоящему важного. Чонгук сглотнул. Ему казалось, что его собственная вера — та самая, которую он так бережно взращивал в стенах церкви — сейчас плавится под этим взглядом. — И как ты это развил? — Чонгук выдохнул это почти обреченно, привалившись грудью к краю стола. — Это твоё терпение. Что помогает тебе не сорваться, когда всё вокруг… когда нужно просто сидеть и ждать? Он смотрел на Намджуна снизу вверх, и в этом взгляде было слишком много немого вопроса, не имеющего отношения к боксу или режиму. Намджун помолчал. Он не стал давать пустых советов про дыхательные практики или медитацию. Он знал, что для Чонгука, чей мир сейчас трещал по швам от внутреннего раздрая, это будет звучать как издевка. — Ринг, как и жизнь, не прощает суеты, — наконец произнес Намджун. Голос его стал еще глубже, приобретая ту специфическую жесткость, которая появлялась у него только при упоминании дела всей жизни. — Если ты теряешь концентрацию на секунду, чтобы пожалеть себя или разозлиться на противника — ты либо лежишь на настиле, либо… — он осекся, и тень вины на мгновение исказила его черты, — либо совершаешь ошибку, которую нельзя исправить. Он медленно поднялся. Его фигура в полумраке кухни казалась огромной, почти монументальной. Чонгук проследил за тем, как Намджун подошел к раковине. Послышался тихий звук льющейся воды. Намджун действовал без лишнего шума, его движения были экономными, выверенными годами тренировок. Он вернулся к столу, неся в руке обычный стеклянный стакан. Чонгук затаил дыхание, глядя, как Намджун осторожно, с какой-то хирургической точностью, ставит его на полированную поверхность прямо перед ним. Стакан был наполнен до самого края. Вода застыла выпуклой линзой, удерживаемая лишь силой поверхностного натяжения. Казалось, упади в комнате хотя бы пылинка — и прозрачная стена рухнет, заливая стол. — Смотри, — тихо сказал Намджун, снова садясь напротив и не сводя глаз с дрожащего водяного купола. — Концентрация — это не отсутствие чувств. Это умение держать их внутри, когда край уже пройден. Чонгук невольно подался вперед, завороженный этой хрупкой границей между порядком и хаосом. Между ними сейчас стоял этот стакан, как метафора всего их совместного пребывания в этом доме. Одно лишнее движение, один неверный вдох — и всё, что они так тщательно сдерживают, вырвется наружу. — Попробуй не пролить, — сказал Намджун. Чонгук нахмурился. Его рациональное «я», воспитанное на четких правилах и логике, не понимало этой игры. — Он же стоит на столе, — глухо отозвался Чонгук, стараясь не смотреть Намджуну в глаза. — Как я его пролью, если не буду трогать? Намджун улыбнулся. Это была не та добродушная улыбка, которую он показывал родителям Чонгука, а другая — тонкая, профессиональная, за которой скрывались годы изнурительных тренировок и железной дисциплины. — Эту тренировку Юнги заставлял меня повторять миллион раз, — Намджун кивнул на стакан. — Когда я только начинал, я думал, что бокс — это только кулаки и скорость. Юнги показал мне, что это прежде всего голова. Он подался вперед, и его голос стал еще тише, обволакивающим. — Возьми его. И попробуй подняться с ним на второй этаж. Если твоя единственная цель — донести воду, не пролив ни капли, сможешь ли ты в этот момент думать о чем-то еще? О шуме в доме, о мыслях в голове… обо мне? Чонгук сглотнул. Горло саднило от сухости. Он посмотрел на стакан, потом на свои руки. Пальцы казались ему сейчас слишком грубыми для такой задачи. — А такое вообще возможно? — спросил он, почти надеясь услышать «нет». — Возможно, — Намджун смотрел на него в упор, не мигая. — Но цена — полная самоотдача. Попробуешь? Чонгук помедлил, затем медленно протянул руку. Его пальцы обхватили холодное стекло. Он чувствовал вес воды, её инертность. Он поднимал стакан так плавно, словно это была не вода, а гремучая ртуть. Встал. Каждый мускул в теле напрягся, координируя это ничтожное, казалось бы, движение. Он двинулся к лестнице, затылком чувствуя взгляд Намджуна. Первый шаг. Ступни коснулись прохладного пола. Тишина в доме стала такой острой, что он слышал собственное сердцебиение. Он поставил ногу на первую ступень. — Чонгук! — голос Намджуна прозвучал неожиданно громко, резко, как удар гонга. Чонгук вздрогнул. Стакан качнулся, вода опасно плеснула к самому краю, едва не сорвавшись вниз. Он замер, судорожно сжимая стекло, и на языке уже вертелось крепкое ругательство, которое никак не вязалось с его образом примерного христианина. — Ты это специально сделал, — выцедил он сквозь зубы, не оборачиваясь. Его спина была натянута, как струна. Он не видел Намджуна, но кожей чувствовал его спокойствие там, сзади. — Не обращай на меня внимания, — донесся до него ровный, почти скучающий голос. — Игнорируй шум. Вся твоя концентрация — в стакане. Только вода. Нет никакого Намджуна, нет ночи, нет этого дома. Только ты и край обрыва. Чонгук почувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. «Игнорировать тебя?» — подумал он. Как можно игнорировать человека, который занимает всё пространство в твоей голове? Намджун был как гравитация — невидимый, но определяющий каждое его движение. Он сделал еще один шаг. Медленно, осторожно. Вода внутри стакана пошла мелкой, нервной рябью. Чонгук замер, затаив дыхание, наблюдая, как эти крошечные волны бьются о стенки. Весь его мир сузился до этого круга воды. Но голос Намджуна, его присутствие за спиной, его запах, который, казалось, теперь заполнил всю столовую — всё это тянуло его назад, выбивая почву из-под ног. Рябь не унималась. Чонгук понял: он злится не на Намджуна. Он злится на то, что тот чертовски прав. Второй шаг, третий… Чонгук чувствовал, как затекает рука. Стакан казался свинцовым. Он сосредоточился на прозрачном ободке, за которым затаилась стихия, готовая разрушить его маленькую победу. — Ты дышишь слишком громко, — снова раздался сзади голос Намджуна. — Воздух дрожит. Вода это чувствует. Чонгук стиснул челюсти. Игнорировать. Просто игнорировать. — Плечи. Расслабь плечи, иначе через три ступеньки у тебя сведет мышцы, и ты всё зальешь. Чонгук сделал еще шаг, замирая на четвертой ступени. Его носок едва касался дерева, он балансировал, чувствуя, как капля пота скатывается по виску. — Намджун, замолчи, пожалуйста, — выцедил он, не оборачиваясь. Голос дрогнул от напряжения. — Я… я пытаюсь. В ответ из глубины кухни донесся низкий, бархатный смех. Это был не злой смех, но в нем слышалось столько превосходства и мягкой иронии, что у Чонгука полыхнули уши. — Черепаха, — бросил Намджун, и в его тоне проскользнуло нескрываемое саркастичное удовольствие. — Даже черепаха доползла бы до финиша быстрее. Ты слишком осторожничаешь. Твой страх пролить воду сильнее, чем желание дойти. Раздражение внутри Чонгука вспыхнуло колючим пламенем. Ему хотелось развернуться и выплеснуть эту чертову воду Намджуну в лицо, чтобы стереть эту снисходительную ухмылку. Но он продолжал стоять, глядя на рябь, которая стала еще интенсивнее. Он сделал пятый шаг. Шестой. Лестница казалась бесконечной, уходящей в темное небо. — А знаешь, о чем я сейчас думаю? — голос Намджуна вдруг изменился. Исчезла ирония, исчезла дистанция. Теперь он звучал так, словно Намджун стоял не у стола, а прямо за спиной Чонгука, едва не касаясь его затылка своим дыханием. — Я думаю о том, как ты выглядел на том мосту. Перед тем, как прыгнуть. Чонгук замер. Стакан в его руке совершил опасный крен. Это было то, чего он не ждал. Намджун никогда не заговаривал о той ночи первым. Никогда не упоминал те секунды их общего падения. — Ты наверное смотрел на ту воду с таким же ужасом, как сейчас на этот стакан, — продолжал Намджун. Его слова падали в тишину дома, как тяжелые камни. — Но тогда ты прыгнул. Ты не думал о концентрации. Не думал о своих страхах. Ты просто… разбился об эту воду. Чонгук почувствовал, как по спине прошел озноб. Пальцы на стекле задрожали. Намджун бил по самому больному — по его самоконтролю, который в ту ночь рассыпался в прах. — Завтра ты снова будешь молиться за свою чистую душу, малыш, — голос Намджуна стал почти интимным, вкрадчивым, пугающе честным. — А я сижу здесь и гадаю: чувствуешь ли ты до сих пор холод той воды на своей коже? Или тебе сейчас… так же жарко, как было в сарае? Вода в стакане выплеснулась. Несколько крупных капель сорвались с края и разбились о ступеньку, оставляя на темном дереве влажные пятна, похожие на слезы. Чонгук замер, глядя на них, и в этот момент он ненавидел Намджуна так же сильно, как хотел обернуться. — Чонгук-а? — голос Намджуна из столовой прозвучал негромко, но в ночной тишине он казался вездесущим. — Ты уже пролил воду? Чонгук стоял неподвижно еще несколько секунд, глядя на мокрые пятна на ступеньке. Внутри него всё дрожало — от обиды, от возбуждения, от невыносимой честности слов Намджуна. Он не стал пытаться спасти остатки воды. Он резко развернулся и пошел вниз. Больше не было осторожности — он ступал тяжело, нарочито громко, и вода из стакана выплескивалась ему на пальцы, на пол, но ему было плевать. Дойдя до стола, он с глухим стуком поставил стакан перед Намджуном. По полированной поверхности тут же поползла лужица. — Раз такой умный — сделай это сам, — выцедил Чонгук, выпятив подбородок. — Я посмотрю, как у тебя получится сохранять концентрацию, когда… — он запнулся, не договорив «когда я буду рядом». — Просто посмотрю. Намджун поднял голову. В его глазах не было насмешки, которую ожидал увидеть Чонгук. Он смотрел на парня с какой-то странной, обезоруживающей нежностью и мягкой улыбкой, от которой у Чонгука на мгновение перехватило дыхание. Это был взгляд человека, который видит Чонгука насквозь — все его страхи, всю его колючую защиту — и всё равно находит это прекрасным. — Я могу это сделать, — просто ответил Намджун. — Действуй, — бросил Чонгук, стараясь вернуть себе твердость. Он пошел и начал наполнять стакан. Он лил воду медленно, пока она снова не застыла над краем стекла опасным куполом. Ни миллиметра лишнего. Он хотел, чтобы задача была невыполнимой. — Я сделаю всё, чтобы ты проиграл, — предупредил Чонгук, глядя Намджуну прямо в глаза. — Попробуй, — Намджун спокойно встал. Его рука обхватила стакан. В отличие от Чонгука, его пальцы не дрожали. Его движения были текучими, как сама вода внутри стекла. Он двинулся в сторону лестницы — не медленно, не замирая перед каждым шагом, а уверенно и ровно, словно этот стакан был продолжением его собственного тела. Но Чонгук не собирался просто стоять и смотреть. Как только Намджун шагнул к лестнице, Чонгук резко вышел вперед, преграждая ему путь. Он встал перед ним, оказавшись почти вплотную к Намджуну. Теперь их лица разделяли считанные сантиметры. Намджун остановился. Его рука со стаканом замерла в воздухе, идеально неподвижная, несмотря на близость Чонгука. Их глаза встретились. Чонгук чувствовал жар, исходящий от тела Намджуна, слышал его спокойное, глубокое дыхание. Воздух между ними стал густым, наэлектризованным. Чонгук смотрел на его губы, потом снова в глаза, пытаясь найти в них хоть каплю того смятения, которое сейчас разрывало его самого. Он был готов на всё, чтобы эта вода пролилась. Чтобы Намджун хотя бы раз потерял этот чертов контроль. — Ты мешаешь мне пройти, — негромко сказал Намджун, и его голос вибрировал где-то в груди у парня. — В этом и смысл, — прошептал Чонгук, не отводя взгляда. — Ты сказал, что нужно игнорировать шум. Вот и игнорируй. Чонгук ждал. Он бросал в лицо Намджуну слова, пытаясь задеть, спровоцировать, вытащить наружу того зверя, который грел его в холодном сарае. Но Намджун стоял как скала. Его дыхание оставалось ровным, а рука со стаканом — неподвижной. Вода даже не колыхнулась. Слова не достигали цели. Они разбивались о железную дисциплину боксера, и Чонгука это сводило с ума. Тогда он перестал говорить. Чонгук сделал шаг еще ближе, так что их грудные клетки почти соприкоснулись. Он медленно поднял руки и положил ладони на грудь Намджуна. Через тонкую ткань футболки он почувствовал обжигающий жар и мощный, размеренный ритм сердца. Пальцы Чонгука дрогнули, но он не отступил. Он повел ладонями вниз, по крепкому животу, очерчивая рельеф мышц, чувствуя, как под его кожей перекатывается чужая сила. Намджун не шелохнулся. Только одна его бровь медленно поползла вверх, а взгляд стал тяжелым. — Чонгук, что ты делаешь? — голос Намджуна был пугающе спокойным, но в нем уже слышался рокот приближающейся грозы. Чонгук поднял на него глаза, в которых горел вызов пополам с отчаянием. Он снова провел руками вверх, к плечам, едва касаясь кончиками пальцев шеи Намджуна. — Игнорируй меня, — прошептал он, обжигая дыханием чужой подбородок. — У тебя же миссия на кону. Разве не этому тебя учил Юнги? Намджун молчал. Его челюсти были сжаты так сильно, что на щеках заиграли желваки. Стакан в его руке всё еще был полон до краев. Это было невыносимо. Эта праведность, эта выдержка Намджуна казались Чонгуку личным оскорблением. Он хотел разрушить этот храм спокойствия. Сейчас же. Чонгук резко подался вперед и, зажмурившись, впился в губы Намджуна поцелуем. Это был не нежный жест — это был прыжок в ледяную воду, отчаянный и злой. Он ожидал, что его оттолкнут, что Намджун рассмеется, что он просто продолжит стоять статуей. Но реальность обрушилась на него лавиной. Намджун не оттолкнул. В ту же секунду его свободная рука — та самая, что была способна убить одним ударом — мертвой хваткой вцепилась в талию Чонгука. Он буквально вмял парня в себя, притягивая так сильно, что у того выбило воздух из легких. Намджун ответил на поцелуй с такой сокрушительной мощью, что у Чонгука подкосились колени. Это было жадно, глубоко и страшно. Всё то терпение, о котором Намджун твердил пять минут назад, сгорело в одно мгновение. Он целовал его так, словно пытался забрать себе всё его дыхание, всю его веру, всю его боль. Чонгук застонал в эти губы, чувствуя, как мир вокруг перестает существовать. Была только эта стальная хватка на пояснице и вкус Намджуна — горький кофе и что-то неуловимо опасное. Чонгук отстранился резко, тяжело дыша, его губы горели и припухли от того напора, с которым Намджун ему ответил. Первым делом он метнул взгляд на руку Намджуна, полностью уверенный в том, что стакан уже давно пуст, а пол залит водой. Но Намджун стоял неподвижно. Его рука была отведена в сторону с той же безупречной точностью, а натяжение водяного купола в стакане осталось нетронутым. Ни одна капля не сорвалась вниз. Даже в тот момент, когда он вжимал Чонгука в себя, его тело работало как идеально отлаженный механизм, изолируя одну часть от другой. — Какого черта… — выдохнул Чонгук. Его лицо исказилось от смеси неверия и злости. — Да как ты это делаешь? Его накрыло волной раздражения. Это было слишком. Слишком правильно, слишком профессионально, слишком по-намджуновски. Чонгук развернулся, не в силах больше выносить это спокойствие, и пошел в гостиную. — Ненавижу тебя, — бросил он через плечо, хотя голос предательски дрожал. В зале он сорвался. Схватив декоративную подушку с дивана, он со всей силы впечатал её обратно, потом еще раз и еще. — Робот чертов, — Чонгук замахнулся и ударил кулаком в мягкую спинку дивана, вымещая всё то напряжение, которое копилось в нем весь вечер. Он чувствовал себя ребенком, который пытается сломать скалу голыми руками. В дверях гостиной показался Намджун. Стакан он уже куда-то поставил. Мужчина встал, прислонившись к косяку и сложив мощные руки на груди. На его лице играла та самая мягкая, самодовольная улыбка человека, который точно знает, что он победил по всем фронтам. Чонгук обернулся, тяжело дыша, растрепанный, с горящими щеками. Заметив это выражение лица, он в два шага преодолел расстояние между ними. — Убери это самодовольное выражение лица, умник, — Чонгук с силой толкнул Намджуна в грудь. Намджун лишь слегка качнулся, не переставая улыбаться. — Просто признай, что концентрация — это не твое. — Ах ты… — Чонгук снова толкнул его, пытаясь сбить эту спесь, но Намджун перехватил его запястья. Они сцепились. Это не была драка всерьез — скорее шумная, азартная потасовка двух мужчин. Чонгук пытался вырваться, наваливаясь всем весом, Намджун умело уворачивался, подсекая его и заставляя терять равновесие. Они тяжело дышали, борясь в полумраке гостиной, пока Чонгук, изловчившись, не повалил Намджуна назад. Они оба рухнули на диван, сплетясь руками и ногами. Намджун оказался снизу, но тут же перехватил инициативу, зажимая Чонгука в захвате, из которого невозможно было выбраться, не применив профессиональные приемы. Теперь Чонгук был снизу. Тяжелое, горячее тело Намджуна накрывало его сверху, выбивая из легких остатки воздуха. Это не было насилием, это было доминированием — спокойным и сокрушительным. Намджун вжал его в диван, зафиксировав руки Чонгука над его головой. — Пусти, — задыхаясь от смеха и раздражения одновременно, прохрипел Чонгук, пытаясь выпутаться из этого узла мышц. — Пока не признаешь, что я лучший, не пущу, — Намджун крепко сжал запястья, и в этой шуточной борьбе была чистая, живая энергия, которая наконец-то вытеснила весь страх и холод. Они замерли на мгновение, распластанные на диване, глядя друг другу в глаза, и смех постепенно затих, сменяясь новой, еще более густой тишиной. Чонгук замер. Он чувствовал вес Намджуна каждой клеточкой кожи. Сквозь ткань брюк и футболок их тела спаялись в одну линию огня. Чонгук был уже не просто возбужден — он был на грани, он был твердый, пульсирующий от прилива крови, и он непроизвольно подался бедрами вверх, ища трения, ища хоть какой-то разрядки в этом тесном контакте. Он прижался к крепкому бедру, обтянутой голубой джинсой Намджуна, и по позвоночнику ударил электрический ток. Намджун не отстранился. Напротив, он сильнее надавил коленом между ног Чонгука, создавая то самое невыносимое, сладкое давление, от которого в глазах темнело. Они оба тяжело дышали. В тишине зала этот звук казался оглушительным — ритм двух загнанных зверей. Чонгук видел, как на шее Намджуна вздулась жилка, как его зрачки расширились, почти поглотив радужку. Тот самый «контроль», о котором он только что говорил, сейчас натягивался, как стальной трос под нагрузкой в несколько тонн. Чонгук впился пальцами в ладони Намджуна, которые все еще держали его запястья. Он чувствовал, как Намджун борется с собой. Как его разум сейчас ведет войну с инстинктом, который приказывает сорвать эту одежду и взять то, что само идет в руки. — Не останавливайся… — прохрипел Чонгук, притираясь к его бедру еще откровеннее, чувствуя, как влага и жар концентрируются в одной точке. — Если ты сейчас уйдешь… если ты снова прикроешься своей гребаной выдержкой… я тебя… черт. Намджун зажмурился на мгновение, и его лоб уперся в плечо Чонгука. Парень почувствовал, как тот содрогнулся — мелкая, едва заметная дрожь во всем теле. Это было ценнее любых признаний. Это была трещина в броне. Ткань об ткань. Грубая джинса о тонкий хлопок. Трение было мучительным, потому что оно лишь дразнило, но не давало конца. Чонгук выгнул спину, его ребра снова встретились с грудью Намджуна, и этот физический контакт был настолько интимным, что казался более обнаженным, чем если бы они были раздереты. Намджун чуть ослабил хватку на запястьях, но не поднялся. Его рука медленно скользнула вниз, по боку Чонгука, сминая футболку, заставляя кожу под ней покрываться мурашками. Он остановился у самого пояса брюк, и это ожидание было страшнее и слаще любого действия. Они замерли на этом пороге. Чонгук чувствовал себя как натянутый лук. Его тело требовало завершения, требовало Намджуна полностью, без остатка, без уроков и без философии. Но даже сейчас, в этом хаосе страсти, он видел: Намджун не «сорвался». Он позволил себе чувствовать, но он все еще был тем, кто ведет эту партию. И это осознание — что даже в момент самого дикого вожделения Намджун себя контролирует — делало это влечение почти религиозным. — Прошу, — прошептал Чонгук, глядя в потолок затуманенными глазами. — Просто… не отпускай меня. Намджун поднял голову, резко выдохнул, и это был звук человека, который только что заглянул в бездну и попытался отшатнуться. Его локти уперлись в подушки дивана, он напрягся, пытаясь разорвать этот удушающий, плавящий кости контакт, и подняться. — Хватит… — прохрипел он, и его голос был похож на скрежет металла. — Чонгук, мы не будем… я уже говорил тебе. Я обещал, что не переступлю эту грань. Не здесь. Не так. Но Чонгук уже не был тем послушным учеником, которого можно было остановить одной фразой. Его тело жило своей жизнью, ведомое первобытным инстинктом самосохранения — потому что без этого контакта он чувствовал, что просто сгорит заживо. — Мне плевать на обещания, — процедил Чонгук, и этот возглас перешел в возмущенный, почти жалобный стон, когда он почувствовал, что тяжесть Намджуна начинает исчезать. — Мне абсолютно, до тошноты поебать, где мы сейчас. Он не позволил ему уйти. С ловкостью и силой, которую дарит только крайнее возбуждение, Чонгук вскинул ноги, плотно, до хруста, обхватывая бедра Намджуна, запирая его в «замок». Он притянул его обратно, вжимая в себя, не давая ни сантиметра свободного пространства. — Просто… дай мне время, — выдохнул Чонгук в шею Намджуна, почти касаясь ее губами. — Не бросай меня в этом… Пожалуйста. Намджун замер. Его сопротивление надломилось. С глухим рыком, в котором смешались гнев и капитуляция, он снова обрушился на Чонгука всей своей массой. Он не отпустил его запястья — возможно, потому что это была единственная тонкая нить, удерживающая его от того, чтобы не сорвать с парня одежду. Он просто лег сверху, вдавливая Чонгука в мягкую поверхность дивана так, что тот почувствовал каждую деталь его тела. Жар стал невыносимым. Намджун зарылся лицом в изгиб шеи Чонгука, его тяжелое, рваное дыхание обжигало влажную кожу, заставляя Чонгука выгибаться навстречу этому пламени. И тогда Чонгук начал двигаться. Это не было техничным или красивым — это было судорожное, жадное трение. Грубая джинса брюк Намджуна казалась Чонгуку наждачной бумагой, которая одновременно мучила и дарила невероятное облегчение. Он терся своим возбуждением о крепкое, каменное бедро Намджуна, ловя каждое мимолетное движение, каждый ответный толчок. — Да… вот так… — Чонгук закинул голову назад, его кадык судорожно дернулся. Звуки трения ткани об ткань в тишине комнаты казались громче выстрелов. Чонгук чувствовал, как пульсация внизу живота становится невыносимой, как кровь стучит в висках. Намджун не двигался активно, но он и не мешал — он стал той самой скалой, о которую Чонгук разбивался, пытаясь достичь пика. Его бедро создавало то самое давление, от которого у Чонгука перед глазами вспыхивали белые искры. Намджун сжал его запястья сильнее, до боли, и Чонгук почувствовал, как тот судорожно втянул воздух через зубы, когда Чонгук особенно сильно прижался к нему, ища разрядки. — Ты… издеваешься надо мной… — прорычал Намджун в его шею, и Чонгук ощутил, как губы мужчины коснулись его кожи. — Я просто хочу… тебя… — Чонгук задыхался, его движения становились все быстрее, все отчаяннее. В этот момент не было ни прошлого, ни будущего. Был только этот тесный зал, запах кофе и парфюма, невыносимый жар двух тел сквозь одежду и тихий, прерывистый стон Чонгука, который эхом отдавался в самой глубине сознания Намджуна, выжигая там последние остатки его легендарной выдержки. Чонгук терся о него так, словно от этого зависела его жизнь, и с каждым новым движением он чувствовал, как Намджун над ним становится всё горячее, всё человечнее, всё ближе к тому, чтобы окончательно сорваться в это безумие вместе с ним. Намджун больше не мог притворяться статуей. Последние нити его легендарного самообладания лопнули с сухим треском, оставляя после себя лишь оголенные нервы и первобытный инстинкт. Его пальцы, до этого стальными оковами державшие запястья Чонгука, медленно поползли вниз. Это не было освобождением — это было коротким, лихорадочным исследованием. Он огладил предплечья Чонгука, чувствуя под своими ладонями жар его кожи и бешено бьющийся пульс. Намджун выругался — грязно, хрипло. Этот шепот, полный приземленной, тяжелой матерщины, опалил ухо Чонгука, заставляя его внутренности сжаться в тугой узел. Они не видели друг друга. Лицо Намджуна было скрыто в изгибе между плечом и головой Чонгука, он буквально зарылся в него, вдыхая запах пота, страха и желания. — Черт бы тебя побрал, Чонгук… — выдохнул Намджун, и в этом выдохе было больше признания поражения, чем в любых словах. Его руки, теперь свободные, неистово вцепились в ткань футболки и пояс брюк Чонгука. Он зафиксировал его бедра, словно боясь, что тот может исчезнуть, и начал тереться в ответ. Это было сокрушительно. Намджун не просто отвечал — он доминировал в каждом движении. Его бедра двигались в рваном, жадном ритме, создавая между ними невыносимое трение. Грубая, плотная джинса его брюк стала единственной преградой, которая сейчас казалась одновременно и спасением, и пыткой. Чонгук чувствовал каждое движение, каждую линию его достоинства, которое с той же силой упиралось в него, ища выхода. — Еще… — простонал Чонгук, и этот звук был полон такой агонии и восторга, что казался почти криком. — Намджун, не останавливайся… пожалуйста… пожалуйста. Намджун перехватил его еще крепче, его пальцы почти до боли впились в бока Чонгука, и он сделал несколько грубых, глубоких выпадов бедрами. Джинсовая ткань с характерным звуком терлась о него, генерируя жар, который, казалось, мог расплавить их обоих. Чонгук чувствовал, что он умирает — его сознание распадалось на атомы от этого давления, от этой близости, от осознания того, что Намджун сейчас принадлежит ему так же сильно, как и он Намджуну. И тут же он воскресает, когда Намджун толкается снова, возвращая его в реальность острой вспышкой наслаждения. Руки Чонгука, наконец получившие свободу, судорожно зашарили по спине Намджуна. Он не знал, куда их деть, как обхватить это огромное, горячее тело, чтобы стать еще ближе. Он впился пальцами в лопатки, подтягивая себя вверх, и уткнулся лбом в его широкую грудь. В этом жесте было столько уязвимости, что у Чонгука перехватило дыхание. Он чувствовал, как по щекам катятся слезы — не от боли, а от избытка чувств, от того, что плотина рухнула, и этот поток сейчас несет их обоих в неизвестность. — Намджун… — всхлипнул он, сильнее вжимаясь лбом в его футболку, чувствуя под кожей бешеное сердцебиение мужчины. Мир сузился до этого дивана, до тяжелого дыхания в шею и этого ритмичного, сводящего с ума трения, которое было сейчас важнее всего на свете. Чонгук плакал от этого всепоглощающего чувства обладания и подчинения, растворяясь в каждом грубом толчке Намджуна. В центре этого хаоса из рваных вдохов и трения ткани, Чонгук вдруг почувствовал острую, почти болезненную необходимость пойти еще дальше. Ему было мало этого жара, мало этой тяжести. Ему нужно было тотальное, физическое подтверждение того, что Намджун владеет им здесь и сейчас. Дрожащими, влажными от пота пальцами Чонгук нащупал одну из рук Намджуна, которая до этого мертвой хваткой вцепилась в край его футболки. С нечеловеческим усилием, словно отрывая от себя тяжелый якорь, Чонгук перехватил его широкую ладонь. Его собственные руки ходили ходуном, а пальцы почти не слушались, когда он медленно, сантиметр за сантиметром, потянул руку Намджуна вверх, к своему лицу. Намджун не сопротивлялся, но Чонгук чувствовал, как напряглись мышцы его предплечья. Чонгук закинул голову назад, полностью открывая беззащитное горло, и с благоговейным трепетом уложил тяжелую, горячую ладонь Намджуна себе на шею. Кожа к коже. Пульсирующая вена под большим пальцем Намджуна билась так сильно, что это передавалось в самую ладонь мужчины. В комнате на мгновение стало тише, только их хриплое дыхание разрывало пространство. Чонгук зажмурился, чувствуя, как его губы едва заметно касаются волос Намджуна. — Сожми… — выдохнул он, и этот шепот был едва слышен, больше похож на судорожный выдох. — Сожми её, Намджун. Пожалуйста. В ту же секунду все движения прекратились. Намджун замер, застыв каменным изваянием над ним. Тишина стала оглушительной. Чонгука мгновенно обдал ледяной холод страха — сердце пропустило удар, а затем пустилось вскачь. «Я зашел слишком далеко», — пронеслось в голове. «Я оскорбил его этой просьбой». Ему показалось, что эта пауза длится вечность, что сейчас Намджун просто встанет, посмотрит на него с презрением и навсегда исчезнет из его жизни. Но вечность закончилась. Пальцы Намджуна на его шее внезапно ожили. Ладонь, до этого просто лежавшая, вдруг напряглась. Он не душил его, нет — это было властное, собственническое сжатие, которое заставило Чонгука почувствовать себя полностью, абсолютно захваченным. Это был ответ. Это было согласие. Заряд невероятного возбуждения прошил тело Чонгука от макушки до кончиков пальцев. Это было похоже на удар током. — А-а-ах! — Чонгук выгнулся дугой, его голос сорвался на громкий, надрывный стон, который эхом отразился от стен. Это сжатие на шее стало тем самым недостающим ключом. Грубость и спешка вдруг сменились чем-то иным — более глубоким, тягучим и неизбежным. Намджун снова начал двигаться, но теперь это не были рваные толчки. Он двигался плавно, всем телом, вжимаясь в Чонгука с такой силой, словно пытался врасти в него. Джинса брюк терлась о ткань в размеренном, гипнотическом ритме. Намджун теперь не просто отвечал — он вел. Его бедра совершали глубокие, круговые движения, от которых у Чонгука темнело в глазах. Каждое соприкосновение их возбужденных тел сквозь ткань приносило острую вспышку наслаждения, которая накапливалась где-то внизу живота, превращаясь в раскаленный шар. Чонгук снова вцепился в спину Намджуна, его ногти почти пронзали ткань его футболки. Он уперся лбом в его грудь, всхлипывая от каждого движения. Слезы смешивались с потом, и он уже не понимал, где заканчивается его тело и начинается тело Намджуна. — Да… вот так… Намджун, не отпускай… — бессвязно бормотал он, задыхаясь. Ритм ускорялся. Трение становилось всё более интенсивным, жар между их бедрами стал почти невыносимым. Намджун прижался губами к уху Чонгука, издавая низкий, утробный рык, который вибрировал в самой груди парня. Его пальцы на шее Чонгука сжались так сильно на долю секунды, фиксируя его, не давая сбежать от этого наслаждения. Вспышка была ослепительной. Чонгук неприлично громко простонал, его тело свело судорогой, когда он достиг пика, чувствуя, как всё внутри него буквально взрывается. Секундой позже, с глухим, хриплым стоном, Намджун последовал за ним, до боли вжимаясь в него в последнем, самом мощном толчке. Они замерли. Намджун не убирал руку с шеи Чонгука, а Чонгук не размыкал рук за его спиной. Они лежали на этом диване, сплетенные в один живой, дрожащий узел, боясь пошевелиться и разрушить это хрупкое, порочное и в то же время самое честное мгновение в их жизни. Чонгук чувствовал, как его сердце постепенно замедляется, и всё, чего он хотел — это чтобы эта вечность никогда не заканчивалась. Тишина, воцарившаяся после, была тяжелой и давящей. Кокон из переплетенных рук и бедер, который секунду назад казался спасением, вдруг превратился в ловушку. Чонгук первым почувствовал, как к горлу подступает липкий, обжигающий стыд. Разнимать конечности было почти физически больно — не от нежелания, а от того, насколько чужими и неловкими стали их тела в этой новой реальности. Намджун медленно отстранился, его джинсы глухо зашуршали о диван. Чонгук чувствовал, как его собственная кожа горит там, где только что было давление чужого веса. Они не смотрели друг на друга. Намджун сидел, ссутулившись, уперев локти в колени и закрыв лицо ладонями. Его руки мелко дрожали. — Мне… мне нужно в ванную, — выдавил из себя Чонгук. Голос прозвучал хрипло, как будто он долго кричал, хотя он только стонал. Намджун кивнул, не отнимая рук от лица. Его голос был глухим, лишенным привычной уверенности. — Да. Мне тоже надо… сменить одежду. Они разошлись молча, стараясь не задевать друг друга плечами в узком коридоре. Чонгук юркнул в свою комнату, не включая свет, и рухнул на кровать, даже не снимая испорченной, потной одежды. В голове шумело, а перед глазами всё еще стояла та самая темнота и тяжелые ладони на его шее. Ему понадобилось время, чтобы заставить себя встать и поменять одежду. Сразу после Чонугк заснул тревожным, тяжелым сном, в котором молитвы мешались с рычанием Намджуна.

🐉🐉🐉

Утро ворвалось в комнату безжалостным солнечным светом. Чонгук проснулся с ощущением, будто его избили — всё тело ныло. Он поднялся, на автомате побрел в ванную, щурясь от света. Остановившись перед зеркалом, он плеснул в лицо холодной водой, пытаясь смыть остатки липкого сна. Но когда он поднял голову и взглянул на свое отражение, его словно ударили под дых. На бледной коже шеи, прямо там, где Намджун сжимал её своей огромной ладонью, расцветали отчетливые пятна. Синевато-багровые следы пальцев — грубое, недвусмысленное клеймо. Чонгук судорожно выдохнул, его пальцы взлетели к горлу, касаясь меток. Взгляд упал на запястья. Они тоже были в синяках — там, где Намджун перехватывал его руки. Чонгук, сглотнув, дрожащими руками расстегнул пижамные штаны и спустил их до колен. На внутренней стороне бедер, там, где джинсы Намджуна терлись о его кожу с неистовой силой, темнели обширные, налитые кровью синяки. Волна жаркого, удушливого возбуждения накрыла его так внезапно, что он пошатнулся, упираясь рукой в край раковины. Это было неправильно. Это было греховно. Но вид этих следов, оставленных силой этого мужчины, заставил его сердце пуститься вскачь, а внизу живота снова болезненно потянуло. Он помнил каждое движение, каждый хрип Намджуна, каждую секунду того, как его вера рассыпалась под этим напором. Снаружи послышались голоса и громкий смех. Родители вернулись. Жизнь продолжалась, как ни в чем не бывало. Чонгук стоял перед зеркалом, и холодная вода, стекавшая по его лицу, казалась почти кипятком по сравнению с тем внутренним жаром, который его сжигал. Он снова поднял взгляд на свое отражение. Синяки на шее от огромной ладони Намджуна выглядели как обвинение. Багровые пятна на запястьях — как кандалы. Он попытался застегнуть воротник пижамы выше, но один из следов на шее всё равно предательски выглядывал. Чонгук закрыл глаза и с силой вцепился в край раковины. — Черт, черт, блядь… боже, прости, — прошептал он себе под нос. — Думай о старой госпоже Пак из третьего ряда в церкви… у неё всегда так забавно дрожит шляпка с перьями, когда она поет… старушки. Старые, ворчливые бабки. Он представил госпожу Пак. Представил запах пыльных ковров в зале. Но мозг, словно издеваясь, подсунул другую картинку: как Намджун вчера вечером, тяжело дыша, смотрел на него сверху вниз, и как его голос — низкий, вибрирующий — заглушал любые молитвы. «Грех», — подумал Чонгук. И от мысли о том, насколько прекрасным, тяжелым и осязаемым был этот грех, возбуждение, которое должно было утихнуть, вспыхнуло с новой силой. — Чонгук-а? — голос мамы за дверью заставил его подпрыгнуть. Она постучала аккуратно, но настойчиво. — Дорогой, ты там уже целую вечность. У тебя всё хорошо? Мы все тебя ждём. — Да, мам, — крикнул он, пытаясь придать голосу будничный тон, хотя дыхание сбивалось. — Я… я просто умываюсь. Скоро выйду. Он снова плеснул в лицо водой. Не помогало. Ледяные капли стекали с кончиков волос на футболку, оставляя мокрые пятна, а он всё смотрел на свои бедра. Эти синяки были как автограф. И это осознание вгоняло его в ступор — он не мог выйти к родителям в таком состоянии. Ни физически, ни морально. Ему нужна была помощь. И только один человек в этом доме знал, как «усмирять» такие порывы и, что важнее, как скрыть последствия своей же силы. Мама снова постучала. — Чонгук, ты точно в порядке? Что случилось? Чонгук судорожно соображал. Сказать правду? Невозможно. Соврать? Не выйдет. — Ма! — позвал он, прислонившись лбом к прохладному дереву двери. — Ма, позови, пожалуйста, Намджуна. За дверью воцарилась тишина. Чонгук почти кожей чувствовал её недоумение. — Намджуна? — переспросила она, и в её голосе зазвучала тревога. — Зачем он тебе в ванной, детка? Что случилось? Ты поранился? Мне позвать отца? — Нет! Не надо отца, — быстро выпалил Чонгук. — Просто… позови Намджуна. Я только ему могу это объяснить. Это… по его части. Пожалуйста, мам. Он мне поможет. Чонгук снова глянул в зеркало. Вид меток на теле в сочетании с осознанием, что мама сейчас приведет сюда их автора, вызвал новый приступ дрожи. — Пожалуйста, ма, — повторил он тише. — В этом вопросе… Намджун разбирается лучше всех. Тебе не о чем беспокоиться, честно. Мама еще немного помолчала, видимо, переваривая странность ситуации, но мягкость и искренность в голосе сына её немного успокоили, видимо. — Хорошо, милый. Я сейчас его позову. Только нив коем случае не запирайся, если тебе плохо. Чонгук услышал её удаляющиеся шаги. Он остался один в ванной, тяжело дыша и глядя на дверь. Теперь оставалось только ждать, когда по ту сторону окажется он. Глухой, короткий стук в дверь отозвался в костях Чонгука. Он замер, боясь даже вздохнуть, пока по ту сторону не раздался голос Намджуна — глубокий, спокойный, но с едва уловимой ноткой металла. — Чонгук, всё в порядке? Чонгук сделал шаг к двери, его сердце билось так сильно, что, казалось, удары должны были быть слышны Намджуну сквозь дерево. Он прижался лбом к дверному полотну. — Ты один? — прошептал он, едва шевеля губами. — Да, все внизу на кухне, — голос Намджуна стал тише, в нем прорезалось искреннее беспокойство. — Ты меня пугаешь, малыш. Что случилось? Чонгук на секунду опустил взгляд вниз. Скрыть это в штанах было решительно невозможно. Это было не просто утреннее пробуждение организма — это была прямая реакция на тени вчерашней ночи и на этот голос за дверью. Ситуация была настолько абсурдной и греховной в своей основе, что граничила с каким-то извращенным юмором. — Зайди, — выдохнул Чонгук. — Как только открою… быстро заходи. Он щелкнул ключом. Ручка тут же ушла вниз — Намджун не медлил ни секунды. Как только дверь приоткрылась, Чонгук схватил мужчину за запястье и буквально втянул его в тесное пространство ванной, тут же захлопывая дверь и снова поворачивая ключ. В маленькой комнате сразу стало катастрофически мало места. Намджун, широкий в плечах, заполнил собой почти всё пространство, вытесняя воздух. От него пахло свежестью и какой-то едва уловимой мускусной нотой, которая мгновенно забила Чонгуку легкие. Он сразу же повернулся к раковине, упираясь в неё руками и опуская голову. Его шея, усыпанная багровыми пятнами, была пока скрыта. Он чувствовал спиной жар, исходящий от мужчины. Намджун стоял неподвижно, его дыхание было ровным, но Чонгук чувствовал его тяжелый, сканирующий взгляд на своей спине. Мужчина сделал шаг ближе. Теперь их разделяли считанные сантиметры. — Чонгук, посмотри на меня, — негромко, но властно произнес Намджун. — Запираться в ванной, когда родители ждут за столом… это ненормально. Ты понимаешь, как это выглядит со стороны? Мы уже гов… Чонгук только сильнее вцепился в фаянсовый край. Костяшки пальцев побелели. — У меня проблема, — глухо бросил он, всё еще не поднимая головы, прерывая его на полуслове. — Эй, посмотри на меня, — голос Намджуна прорезал влажную тишину ванной. В нем была та самая сталь. — Что за проблема, которую ты не можешь объяснить матери, но позвал для этого меня? Чонгук медленно, словно шея была сделана из хрупкого стекла, поднял голову. В запотевшем зеркале их взгляды столкнулись — один лихорадочный и загнанный, другой — тяжелый, препарирующий. — Вот эта… — выдохнул Чонгук. Намджун не стал ждать. Он шагнул вплотную сбоку, сокращая пространство до минимума. Мужчина взял его за подбородок. Хватка была не грубой, но властной; подушечка большого пальца легла на нижнюю губу Чонгука, заставляя ту чуть приоткрыться. Намджун повел его голову вбок, подставляя шею под тусклый свет лампы. В зеркале отразилось то, что заставило Намджуна замереть. На коже Чонгука расцветали «отпечатки» вчерашней ночи: багрово-фиолетовые пятна, четкие очертания чужих пальцев, опоясывающие горло. Намджун сглотнул, и Чонгук кожей почувствовал, как участилось его дыхание. — Я не могу выйти к завтраку… — голос Чонгука сорвался на шепот, когда Намджун большим пальцем медленно, с нажимом, провел по самому темному синяку у сонной артерии. — Моё тело… оно словно сошло с ума. Со мной никогда такого не было. Я чувствую их каждую секунду. Твои руки… Как будто пульсируют на мне все еще. Намджун молчал. Его зрачки расширились, почти полностью съедая радужку, превращая глаза в два бездонных колодца первобытного голода. Он не выглядел так, словно раскаивался. Наоборот, он смотрел на эти метки с пугающим удовлетворением творца, закончившего шедевр. — Это всё? — хрипло, почти неузнаваемо спросил он. Вместо ответа Чонгук медленно повернулся лицом к нему и поднял руки перед собой, демонстрируя запястья. Намджун перехватил их своими огромными ладонями. Его пальцы легли точно на внутреннюю сторону, там, где под тонкой кожей бешено, как пойманная птица, бился пульс Чонгука. Он начал медленно растирать эти синяки, интимно и жарко, словно втирая свою силу обратно в кровь младшего. Намджун больше не задавал вопросов. Слишком очевидным был ответ в глазах Чонгука, в его прерывистом дыхании и в том, как он тянулся к этой боли. Чонгук мягко высвободил одну руку. Глаза в глаза — вызов, смешанный с мольбой. Он зацепил большим пальцем резинку пижамных штанов. Ткань зашуршала по коже, звук в этой тишине показался оглушительным. Одним резким, решительным движением он сбросил их к лодыжкам. Намджун, не ожидавший такой откровенности, инстинктивно отступил назад. Его спина с глухим стуком ударилась о кафель. — Малыш… — выдохнул он шепотом, и в его голосе смешались шок и предупреждение. — Что ты делаешь? Но Чонгук не слушал. Он просто стоял перед ним, бледный, дрожащий, и молча указал рукой на свои бедра. Намджун замолчал на полуслове. Его взгляд упал вниз, и воздух со свистом покинул его легкие. На внутренней стороне бедер Чонгука расцвел настоящий кошмар. Обширные, багрово-синие гематомы, налитые кровью пятна, которые выглядели почти пугающе на фоне его фарфоровой кожи. Это было живое, пульсирующее доказательство того, насколько бесконтрольной была их вчерашняя близость. — Блять… — Намджун выругался. Он медленно, словно в трансе, опустился на колени прямо перед Чонгуком. В этом тесном пространстве это выглядело как акт странного, пугающего поклонения. Намджун положил свои широкие, горячие ладони Чонгуку на бедра, чуть выше колен, и Чонгук вздрогнул, чувствуя, как обжигают его кожу эти пальцы. Намджун подался вперед, почти касаясь лицом этих синяков, рассматривая их с пугающей внимательностью, словно это были не следы боли, а бесценные произведения искусства. Его пальцы начали медленно, почти гипнотически поглаживать края этих пятен. Он двигался осторожно, но в каждом движении чувствовалась та самая сила, которая и оставила эти метки. — Я… я не думал, что так сильно… — прошептал Намджун, но не договорил. Его голос вибрировал у самых ног Чонгука, заставляя того мелко дрожать. Намджун продолжал гладить его бедра, и эта ласка была мучительной. Он специально задевал самые чувствительные участки, наблюдая, как кожа Чонгука покрывается мурашками. Затем он медленно поднял голову. Его взгляд снизу вверх был ошеломляющим. Намджун смотрел на Чонгука из этого коленопреклоненного положения, и в его глазах не было раскаяния. Там была тяжелая, темная гордость за то, что он сделал это с ним. За то, что он буквально пометил этого парня, оставив на нем следы, которые не сойдут неделями. — Тебе это нравится? — хрипло спросил Намджун, и в его глазах вспыхнул опасный огонек. Взгляд его драконьих глаз в положении снизу верх был просто ошеломительным. Чонгук судорожно вздохнул кивнув в согласии, его пальцы непроизвольно впились в край раковины сзади. Он смотрел в лицо Намджуна, находясь в полной власти этого мужчины, который сейчас, на коленях в маленькой ванной, выглядел более доминирующим, чем когда-либо. — Это… это не проходит, Намджун, — голос Чонгука сорвался, он спрятал глаза за челкой, указывая на пах. — Как мне теперь спуститься вниз? Я не знаю что делать. Намджун не ответил. Он лишь крепче сжал его бедра, и его большие пальцы надавили на самые темные участки синяков, заставляя Чонгука выдохнуть от смеси боли и острого, невыносимого наслаждения. — А-ах, боже мой! Чонгук почувствовал, как последняя капля его самообладания растворяется в тяжелом, влажном воздухе ванной. Его пальцы, всё еще дрожащие, почти инстинктивно нырнули в густые, отросшие волосы Намджуна. Он сжал их у самых корней, чувствуя мягкость прядей и твердость черепа под ними. Намджун не отстранился. Напротив, он подался вперед, с силой прижался лицом к плоскому животу Чонгука, прямо над резинкой белья. Он глубоко, до боли в легких, вдохнул запах его кожи. Чонгук резко запрокинул голову. Глаза его затуманились. — Пожалуйста… — выдохнул он, и этот звук был больше похож на всхлип, чем на просьбу. — Пожалуйста, сделай с этим что-нибудь… Оно не проходит. Сделай что угодно. Его руки в волосах Намджуна сжались сильнее, он буквально вжимал голову мужчины в себя, ища в этой близости спасение от того хаоса, который сам же Намджун в нем и посеял. Это была полная капитуляция. Чонгук умолял исцелить его «раны», но единственное «лекарство», которое мужчина мог предложить — это новая доза той же самой боли. Намджун глухо рыкнул где-то в районе паха. Его мощные руки скользнули по бедрам вверх и сомкнулись на талии Чонгука, фиксируя его на месте, словно стальной обруч. Он прижался всем телом к его ногам, становясь для Чонгука единственной опорой в этом плывущем мире. Медленно, дразняще медленно, Намджун кончиком носа подцепил край футболки Чонгука, заставляя ткань задраться. Холодный воздух ванной коснулся кожи, но тут же был вытеснен обжигающим дыханием мужчины. Намджун прижался губами к обнаженной коже живота, чуть ниже пупка. Это прикосновение было влажным и невыносимо горячим. Намджун не просто поцеловал его — он оставил затяжной, собственнический след. Чонгук судорожно выдохнул, его пальцы в волосах Намджуна задрожали. В этот момент за дверью, где-то в коридоре, снова послышались шаги и приглушенный голос матери: — Намджун? Что с ним? У вас все в порядке? Звук её голоса в такой близости от их порочного уединения подействовал как удар тока. Намджун замер, его губы всё еще были прижаты к животу Чонгука, а руки — на его талии. Напряжение в комнате достигло предела; казалось, если кто-то из них сейчас пошевелится, воздух просто взорвется. Намджун чуть отстранился, но не отпустил его. Он поднял взгляд на Чонгука — его глаза блестели, как у зверя, загнавшего добычу в угол, и в этом взгляде читалось: «разбирайся сам». — Все нормально, мам, — крикнул Чонгук, стараясь, чтобы его голос не дрожал, пока мужчина перед ним продолжал медленно вести носом по его коже, поднимаясь выше к ребрам. — Дай еще пару минут. Он снова прижал голову Намджуна к себе, закрывая глаза. Он знал, что это безумие, что это закончится катастрофой, но прямо сейчас, в этой душной ванной, ничего важнее этих горячих губ на его коже не существовало. — Мы… мы скоро спустимся. Начинайте без нас, всё… всё хорошо, — голос Чонгука прозвучал почти ровно, хотя каждое слово давалось ему с трудом, словно он проталкивал сквозь горло битое стекло. За тонкой дверью ванной оставался привычный мир: уютный шум семейного обеда, запах домашней еды и покой, который Чонгук только что окончательно предал. Намджун продолжал сидеть перед ним на коленях, и этот контраст — его мощного, тяжелого тела в такой подчеркнуто смиренной позе — вызывал у Чонгука почти головокружение. Взгляд Намджуна был нечитаемым, лишенным мягкости: в нем застыла арктическая стужа вперемешку с тем самым звериным, выверенным расчетом. Мужчина, не разрывая их тяжелого, свинцового контакта глаз, отвел руку в сторону. Его ладонь накрыла холодный металл смесителя, и через секунду пространство ванной захлебнулось в плотном, ровном гуле воды, ударившей в дно чаши. Этот звук, лишенный всяких смыслов, мгновенно воздвиг между ними и остальным миром глухую стену. Намджуну не нужно было свидетелей, но, что важнее, ему не нужна была тишина, в которой Чонгук мог бы расслышать собственные сомнения. В этом монотонном шуме потока утонуло всё: голос матери, смех с первого этажа, шепот совести и само время. Осталась только физика их тел и эта искусственная, рокочущая изоляция, в которой право на существование имела лишь правда Намджуна. Его пальцы, широкие и властные, зацепили край белья и одним плавным, не терпящим возражений движением потянули ткань вниз, Чонгук почувствовал, как реальность окончательно дала трещину. Он резко втянул воздух, на мгновение ослепнув от хлынувшего к лицу жара. Стон рвался наружу, дикий и бесконтрольный, но Чонгук буквально заставил себя проглотить его, до боли сжимая челюсти. В этом молчании была его последняя попытка сохранить остатки контроля, пока колени предательски слабели. Намджун смотрел на него снизу вверх. В этом взгляде читалось осознание абсолютного триумфа и в то же время какая-то пугающая, почти религиозная нужда. Чонгук понимал: этот человек — его персональный билет в один конец, его личное приглашение в ад, где не будет места оправданиям. Но глядя на то, как этот огромный, способный сокрушить любого мужчина замер у его ног, он осознавал и другое. Эта дорога в бездну, вымощенная его собственным падением и чужой одержимостью, была бесконечно прекраснее любого спасения. Это была честная, осязаемая гибель, в которой он наконец-то чувствовал себя любимым.

🐉🐉🐉

Когда гул воды стих, в ванной воцарилась тишина такого свойства, какая бывает в лесу после сошедшей лавины: оглушительная. Намджун поднялся с колен — движение было тяжелым, лишенным суеты, в нем сквозила уверенность человека, который только что завершил сложную анатомическую операцию и теперь равнодушно вытирает скальпель. Он подошел к раковине и методично, почти ритуально вымыл руки под ледяной струей. Чонгук стоял рядом, едва удерживаясь на негнущихся ногах. Его щеки горели лихорадочным румянцем, волосы были безнадежно спутаны, а в горле стоял ком от невыплаканного, задавленного стона. Он чувствовал себя странно беспомощным, почти кукольным — Намджун сам натянул на него белье и штаны, действуя с пугающей, автоматической заботой. Вытерев ладони полотенцем, Намджун обернулся. Его большая рука, всё еще сохранившая холод воды, внезапно легла Чонгуку на лицо. Пальцы жестко сжали подбородок, заставляя голову запрокинуться. Чонгук вздрогнул, встретившись с ним взглядом, и его сердце пропустило удар: в глазах Намджуна арктическая стужа теперь мешалась с чем-то пугающе окончательным, какой-то дистанцией, которой не было еще вчера. От сильного давления пальцев рот Чонгука невольно приоткрылся. Намджун медленно, почти торжественно приник к его губам. Это не было лаской — это было клеймом. Он мазнул языком по внутренней стороне губы, оставляя после себя странную, оседающую на корне языка горечь, словно вкус полыни или жженого металла. Чонгуку стало не по себе: в этом жесте и в том, как Намджун смотрел на него — сверху вниз, словно запоминая детали ландшафта перед тем, как его затопит — было слишком много тишины. Намджун чуть ослабил хватку, но не отпустил окончательно, обжигая лицо Чонгука своим ровным дыханием. — Малыш, — произнес он негромко, и в этом мягком обращении Чонгуку почудился лязг закрывающегося за его спиной замка. — Соберись и спускайся, пожалуйста. Он отпустил его так же внезапно, как и взял, и вышел. Его шаги звучали как удары молота, забивающего сваи в фундамент новой, необратимой реальности. Чонгук остался один среди пара и запаха влажной извести. Он одевался медленно, словно облачался в доспехи перед казнью. Громоздкое худи поглотило его, спрятало под грубой тканью багровые «печати» на шее и запястьях — физические улики его добровольного падения. Он затянул шнурки на капюшоне, чувствуя, как ткань царапает свежую, наэлектризованную кожу. В зеркало он не смотрел: там больше не было того мальчика, чье послушание считалось добродетелью. Когда он начал спускаться, дом встретил его тем суетливым, бытовым шумом, который теперь казался Чонгуку абсолютно плоским. Он замедлился на последней ступеньке, когда сквозь привычный голос матери и приглушенный бас отца прорезалась иная интонация. Этот голос не принадлежал их дому. В нем слышался лязг металла и холодный расчет. Чонгук вышел в гостиную. Юнги сидел в кресле, и его присутствие меняло геометрию комнаты. Он выглядел как оживший чертеж: строгий темный костюм, сидевший на нем с безупречной точностью, белизна рубашки, слепящая в скудном дневном свете. Черная оправа очков делила его лицо на зоны идеальной симметрии, а волосы, гладко зачесанные назад, открывали лоб человека, чей разум никогда не спит. Он не был гостем. Он был вестником. Намджун стоял у окна, его широкая спина заслоняла свет, но даже в этой неподвижности чувствовалось напряжение сжатой пружины. Чонгук замер, глядя на Юнги, и вдруг понял, почему поцелуй Намджуна отдавал горечью. Это был вкус прощания. Время, проведенное ими в этой тихой изоляции, было лишь короткой отсрочкой, украденной у судьбы. Весь этот уют и влажные следы на кафеле — всё это было хрупкой декорацией, которую Юнги пришел снести одним точным движением руки. Взгляд Юнги скользнул по Чонгуку — быстрый, рентгеновский, мгновенно зафиксировавший и слишком широкое худи, и лихорадочный блеск в глазах. Но он ничего не сказал. Он лишь поправил очки и снова повернулся к Намджуну, выкладывая на кофейный столик папку, которая в этой комнате выглядела как орудие убийства. Их время вышло. Ассоциация вынесла вердикт. По тому, как каменно застыли плечи Намджуна, Чонгук понял: сейчас его личный мир будет окончательно принесен в жертву великому и беспощадному механизму, чье имя — право на силу. — Мы ждали только тебя, — глухо произнес отец, кивнув Чонгуку на свободное место. — Намджун настоял, чтобы новости были озвучены при всей семье. Чонгук едва заметно кивнул, не решаясь пройти вглубь комнаты. Он чувствовал себя чужаком в собственной гостиной, спрятанным за толстой тканью худи и за коконом собственной боли. Юнги поднял на него взгляд. — Чонгук-ши, — произнес он, и это приветствие прозвучало как сухая констатация факта. Никакой вежливости, только обязательный протокол. — Юнги-ши, — так же сухо отозвался Чонгук. Между ними повисла тяжелая пауза. Намджун по-прежнему стоял у окна, не шевелясь. Его широкая спина казалась вытесанной из цельного куска камня; он не оборачивался, словно его вообще не касалось то, что происходит в этой комнате. Юнги медленно поднялся с кресла. Он расстегнул пуговицу пиджака, полы разошлись, и он привычным, отточенным движением засунул руки в карманы брюк. В этой позе было что-то от хирурга, который закончил осмотр и готов огласить приговор — либо жизнь, либо ампутация. — Очевидно, я здесь потому, что Ассоциация наконец закончила жевать бумагу и вынесла вердикт, — голос Юнги был ровным, лишенным эмоций. В комнате мгновенно стало нечем дышать. Отец Чонгука, сидевший на диване, накрыл своей ладонью сложенные руки на коленях жены. Они замерли, превратившись в безмолвное изваяние ожидания. Даже часы на стене, казалось, замедлили свой ход, подстраиваясь под рваный ритм сердца Чонгука. Юнги обвел всех присутствующих нечитаемым взглядом и остановился на затылке Намджуна. — Оправдан. Это слово упало в тишину комнаты с тяжелым металлическим лязгом. Мать Чонгука судорожно выдохнула, её плечи опали, и она уткнулась лбом в плечо мужа. Отец прикрыл глаза, и по его лицу проскользнула тень такого облегчения, какое бывает у человека, узнавшего, что смертельный смерч прошел мимо его дома. Юнги, не обращая внимания на эмоциональный всплеск родителей, продолжил своим профессиональным, ледяным тоном: — Финальная токсикологическая экспертиза подтвердила наличие в крови оппонента синтетического стимулятора третьего поколения. Это вещество дает кратковременный пик выносливости, но критически повышает хрупкость сосудов. Кровоизлияние в мозг было делом времени; удар Намджуна стал лишь катализатором процесса, который начался еще до выхода на ринг. Намджун действовал в рамках правил. Превышения силы не зафиксировано. Юнги сделал небольшую паузу, вынимая одну руку из кармана, чтобы поправить очки. — Все счета разморожены. Репутация официально восстановлена. Извинения от Ассоциации уже в пути, хотя, на мой взгляд, они могут засунуть их себе в глотку. Но главное — два чемпионских пояса возвращены. Твоя дисквалификация аннулирована, Намджун. Ты снова в игре. Чонгук слушал этот перечень триумфов, и внутри него что-то мелко дрожало. Ему хотелось кричать, смеяться или плакать — он и сам не знал. Весь тот ужас, та тень «убийцы», которую мир пытался наклеить на Намджуна, рассыпалась в прах под сухими фактами Юнги. Чонгук до последнего, вопреки здравому смыслу и слухам, верил в эту правду. Он верил, что руки, которые учили его правильно бить, — это не руки палача. Это было физическое наслаждение — осознавать, что его вера была оправдана. Что Намджун чист. Что его монстр — не чудовище, а просто человек, ставший жертвой чужой жажды победы любой ценой. Но Намджун так и не обернулся. Он продолжал смотреть в окно, и эта неподвижность начала пугать Чонгука даже сильнее, чем новость об оправдании. Юнги медленно наклонился, подхватывая со стола папку, которую он положил туда ранее. Он не спешил, наслаждаясь моментом абсолютного доминирования над ситуацией. — Но это еще не всё, — добавил он, едва заметно приподняв уголок губ. — Ассоциация жаждет крови и красивых заголовков. Они хотят громкий камбэк. Чек с шестью нолями. Твой первый бой после «воскрешения» назначен через два месяца. Контракт уже у меня на руках. Отец Чонгука, не сдержавшись, вскочил с дивана и крепко пожал Юнги руку. — Потрясающие новости! Юнги, вы сотворили чудо. Сынок, ты слышишь? Два месяца — и ты снова на вершине. Это лучший исход, о котором мы могли мечтать. Юнги стоял с видом человека, принимающего заслуженные почести. Он чуть расправил плечи, позволяя родителям Чонгука рассыпаться в благодарностях, и в этой его важности была какая-то хищная грация. Он знал себе цену. И в этот момент Намджун наконец обернулся. На его лице не было ни тени радости, ни облегчения, ни торжества. Оно казалось высеченным из серого гранита — холодное, застывшее, почти мертвое. Он обвел взглядом ликующих родителей, замер на мгновение на Чонгуке и, наконец, сфокусировался на Юнги. — Отказываюсь, — коротко бросил он. Комната мгновенно утонула в шокированном молчании. Улыбка на лице отца погасла, мать замерла, так и не донеся ладонь до груди. Тишина стала настолько плотной, что в ней слышался лишь шум крови в ушах парня. Чонгук вздрогнул. Он увидел, как по лицу Юнги скользнула мимолетная, едва уловимая ухмылка. Юнги не выглядел удивленным; скорее, он ожидал чего-то подобного. Но затем его взгляд — острый, как скальпель — метнулся к Чонгуку. В этом коротком контакте глаз Чонгук прочел недвусмысленное обвинение. Юнги словно говорил: «это твоих рук дело?». Чонгуку стало физически не по себе, он глубже вжался в свое огромное худи, мечтая исчезнуть. Юнги прервал тишину бесцеремонно, его голос зазвучал еще суше. — Я, кажется, не спрашивал, чего ты хочешь, Джун. Контракт я уже подписал за тебя, и это не обсуждается. Намджун сделал шаг вперед. В тесном пространстве гостиной его мощь стала почти удушающей. Он возвышался над Юнги, и их разница в размерах поражала: огромная, темная глыба мышц против невысокого мужчины в дорогом костюме. Казалось, Намджуну достаточно одного движения, чтобы стереть Юнги в порошок. — Найди способ расторгнуть. Надо было сначала спросить, — процедил Намджун, склонив голову. — Я сказал: я не буду этого делать. — Будешь, — Юнги даже не моргнул. Он смотрел прямо в глаза Намджуну, и его уверенность была непоколебимой. — Я не собираюсь потакать твоим внезапным прихотям и гормональным сбоям за те гроши, что ты мне платишь. Намджун горько усмехнулся, в его голосе прорезалась опасная вибрация: — Гроши? Ты получаешь в три раза больше, чем любой тренер или менеджер в этой проклятой системе, Юнги. Ты это знаешь лучше меня. Юнги поправил очки, и в его жесте промелькнуло что-то похожее на бахвальство, на ледяную гордость профессионала, который знает, что он незаменим. — Всё верно, — спокойно подтвердил он. — Но другие не тренируют Чемпионов. А я тренирую. И я не намерен терять свой статус из-за того, что ты решил поиграть в мирную жизнь в провинции. Ничего личного, — последнее было адресовано его родителям. Намджун долго смотрел на него, и в этом взгляде была целая гамма чувств — от ярости до болезненного признания поражения. — Льстец, — выплюнул он. — Придурок, — так же буднично отозвался Юнги. По тому, как Намджун отвел взгляд и тяжело выдохнул, Чонгук понял: битва проиграна. Юнги владел Намджуном так же виртуозно, как Намджун владел своим телом на ринге. Контракт был сильнее любых личных желаний. Родители, почувствовав, что гроза миновала, снова ожили. Они начали поочередно подходить к Намджуну, обнимать его, хлопать по плечу, заваливать новыми поздравлениями. Мать Чонгука что-то радостно шептала ему, отец уже планировал праздничный ужин. Чонгук стоял в стороне, в тени дверного проема. Он смотрел на Намджуна, который послушно принимал объятия, но выглядел при этом как человек, которого снова заковали в кандалы. И эта горечь пополам с триумфом, которую он почувствовал в ванной, теперь окончательно осела в его легких, мешая дышать. Юнги взглянул на свои дорогие часы и коротко кивнул отцу Чонгука. — На ужин остаться мы не сможем, график не позволяет, — отрезал он, и его голос снова вернул всех в плоскость жесткого тайм-менеджмента. — Максимум — обед. Сразу после него нам нужно выдвигаться. Он перевел взгляд на Намджуна, который всё еще стоял в окружении поздравляющих его родителей, выглядя при этом пугающе отчужденным. — Я уже распорядился, — продолжил Юнги, — завтра приедут люди, заберут твое тренировочное оборудование и машину. А сейчас у тебя есть пара часов до обеда, чтобы собрать вещи. Займись делом. Эти слова — «собрать вещи» — прозвучали для Чонгука как выстрел в упор. Он всё понимал, он знал, что этот день настанет, но реальность оказалась слишком грубой, слишком осязаемой. Юнги повернулся к отцу Чонгука, и его тон стал чуть более доверительным, но всё таким же деловым: — Господин Чон, у нас остались неоконченные дела по нашему соглашению. Нам нужно поговорить в кабинете, за закрытыми дверями. Отец кивнул, и они вдвоем направились в сторону лестницы. Гостиная начала пустеть, оставляя после себя горький привкус поспешных сборов. Чонгук стоял неподвижно, чувствуя, как внутри него что-то с тихим хрустом ломается. Он поднял глаза и через всё пространство зала встретился взглядом с Намджуном. Это был момент оглушительного, кричащего безмолвия. Намджун смотрел на него так, словно хотел подойти, словно хотел разрушить эту дистанцию, но его статус, его «оправдание» и Юнги, маячивший тенью за спиной, воздвигли между ними невидимую стену. Чонгук почувствовал, как к горлу подкатывает горячий ком, а глаза начинает щипать. Он заставил себя улыбнуться — слабо, дрожаще, сквозь пелену выступивших слез. Это была улыбка искренней гордости за него, за то, что он чист, и одновременно — глубочайшей скорби по их маленькой, хрупкой вселенной, которая только что перестала существовать. Намджун не отводил взгляда, и в его глазах Чонгук увидел ту же боль, завернутую в ледяную оболочку долга. Чонгук шевельнул губами, почти не издавая звука, лишь выдыхая это слово в холодный воздух комнаты: — Поздравляю. И, не дожидаясь ответа, не давая себе шанса окончательно сорваться на глазах у всех, он развернулся и быстро пошел вверх по лестнице. Ему нужно было спрятаться в мастерской, среди запаха краски и пыли — там, где он был хозяином своих чувств. «Есть Намджун в моей жизни или его нет… мне придется как-то с этим жить», — думал он, чувствуя, как худи давит на свежие следы на шее. «Я же жил до него. Я как-то дышал. Значит, смогу и теперь». Но глубоко внутри он знал, что лжет сам себе. До Намджуна он не жил — он просто ждал, когда его мир наконец обретет этот горький, тяжелый и абсолютно незаменимый смысл. И теперь, когда смысл уезжал в дорогом черном авто, Чонгуку предстояло научиться существовать в пустоте, которая стала в миллион раз просторнее и холоднее, чем прежде. Лучше бы он никогда его не встречал. Когда Чонгук спустился, гостиная встретила его непривычной, стерильной пустотой. Намджуна не было — видимо, он уже ушел наверх собирать ту часть своей жизни, которая помещалась в спортивные сумки. Из-за закрытой двери кабинета доносился лишь приглушенный, монотонный гул голосов Юнги и отца. Мама хлопотала на кухне, выставляя на стол лучшие приборы. — Чонгук-и, ты куда? Обед же скоро, — позвала она, заметив его у порога. — Я … очень занят, мам, — бросил он, не оборачиваясь. Голос прозвучал суше, чем он планировал. — Правда. Нужно закончить одну вещь. Пожалуйста, не ждите меня. Он схватил куртку с вешалки и почти выбежал на улицу. Конец февраля выдался аномально солнечным. Снег по краям дорожек уже подернулся серой коркой, превращаясь в воду, и в воздухе пахло чем-то тревожно-весенним — сырой землей и предчувствием перемен. Было достаточно тепло, чтобы не прятать пальцы в карманы, но Чонгука бил озноб, который не имел отношения к погоде. Ему нужно было заземлиться. Физическая боль всегда помогала ему лучше, чем любые разговоры. В мастерской было прохладно и пахло опилками. Под навесом с осени лежали тяжелые сосновые плахи, которые давно пора было перенести внутрь. Чонгук скинул куртку прямо на верстак, оставаясь в том самом огромном худи, и принялся за работу. Он брал тяжелые, шершавые доски, ощущая, как дерево впивается в ладони, и тащил их в мастерскую. Мышцы ныли, дыхание сбивалось, а пот катился по вискам, смешиваясь с древесной пылью, но он продолжал, словно от количества перенесенного веса зависело, останется ли он в здравом уме. Прошло около получаса. Чонгук как раз устанавливал очередную плаху у стены, когда скрипнула входная дверь. Он замер, не оборачиваясь. Сердце предательски подпрыгнуло, надеясь на тяжелые шаги Намджуна, но звук шагов был другим — легким, четким, почти ритмичным. На пороге стоял Мин Юнги. Он выглядел в этом пространстве абсолютно инородным телом. Его темный костюм, безупречно выглаженный и дорогой, контрастировал с грубыми стенами, банками лака и кучами стружки. Юнги не просто вошел — он занял это место, одним своим присутствием превращая мастерскую из уютного убежища в объект инспекции. Его аура была настолько плотной и холодной, что Чонгук почувствовал, как воздух в помещении стал более разряженным. Юнги медленно обвел взглядом помещение. Его глаза за стеклами очков бесстрастно фиксировали детали: разные породы дерева, инструменты, неоконченные работы. — Неплохо у вас тут, — произнес он, и в его голосе не было восхищения — только холодная оценка. — Хороший материал. Редкий. Юнги сделал шаг вперед, его туфли мягко стукнули по запыленному полу. Он остановился в паре метров от Чонгука, засунув руки в карманы брюк, и посмотрел на него в упор. Чонгук стоял взлохмаченный, с покрасневшим от усилий лицом и пыльными руками, чувствуя себя максимально уязвимым под этим рентгеновским взором. — Ты тут работаешь? — спросил Юнги, чуть склонив голову набок. Чонугк кивнул. Этот вопрос не звучал как попытка завязать разговор. В нем слышалось что-то другое — Юнги словно изучал Чонгука, пытаясь понять, что именно в этом парне могло заставить Ким Намджуна, машину для убийства на ринге, на мгновение забыть о своей истинной природе. Чонгук медленно вышел из тени, чтобы наконец снова оказаться под светом, хотя руки дрожали от усталости и от того, что разговора с Юнги он ожидал не меньше, чем нового удара по реальности. Юнги начал медленно двигаться по помещению, словно изучая каждую породу дерева, каждый стул, каждый мусорный ком из опилок, и при этом говорил тихим, почти шепотом голосом, который нигде не скрывал жесткого контроля над происходящим. — Ты хочешь знать почему я здесь, — сказал он наконец, не поднимая глаз с пола, а просто сдвинув взгляд в сторону Чонгука. — Это нормально, что ты задаешься таким вопросом. Чонгук подошёл ближе к рабочему столу, пальцами коснулся шероховатости стола, затем легким жестом провёл по гладкой поверхности одной из досок. В воздухе висел запах смолы, резины и пыли — реальный, ощутимый запах мастерской, который держал его реальность. Юнги подошёл ближе к нему, остановился в двух шагах, и его глаза скользнули по лицу Чонгука. Тон у него остался тем же спокойным и холодным, но в движении уже чувствовалось давление: он словно пытался запрессовать пространство между ними своей аурой, заставив воздух сжаться. — Намджун пришёл к тому, кем он сейчас является нелегко. Это была длинная дорога, — произнес он медленно. — Я знаю это лучше, чем кто-либо другой, потому что видел каждую ступень на этом пути. Он не стал тем, кем стал за одну ночь. И ты должен кое что понять. — Я… — начал Чонгук, но остановился. Ему не нравилось, куда идёт разговор; он чувствовал, как за спиной Намджуна снова собирается туман. Ему не хотелось думать о том, кем был Намджун прежде, чем стать тем, кем он стал. Он не хотел говорить вслух, что не знает, и вдруг понял, что не хочет слушать — но знал, что должен. Юнги ещё ближе приблизился, и его взгляд устремился прямо в глаза Чонгуку. — Намджун в раннем детстве был очень ранимым. Сам он не любит вспоминать этот мрачный период. Для него было нормально — чтобы ты понимал, терпеть издевки ровесников и дворовых мальчишек за всё подряд. За очки, за брекеты. Его ежедневная рутина состояла из избиений и унижений. Единственной радостью Намджуна было ухаживать за растениями — где бы он ни находился: в школе, дома, на улице. Это продолжалось до одного момента. Когда обидчики перешли с издевательств мальчишки на его растения. Он сделал паузу, чтобы позволить звуку собственного голоса затаиться хотя бы на миг. — При нём они растоптали то единственное, что приносило радость маленькому Джуни. Намджун тогда так озверел что набросился на обидчика, который был взрослее на два года, выше на голову и шире в плечах. Намджун так его избил, что после этого случая он заставил себя уважать всех. Его обидчиком был мой одноклассник, а я был свидетелем того, как это произошло. Юнги говорил очень ровно, без пауз, но в голосе звучала тонкая, холодная боль за того маленького мальчика, которого он видел не один раз через годы. — Уговорить его начать тренироваться было сложно, но я настырный — так что в свои девять Намджун впервые зашел в подпольный боксерский клуб. Я присутствовал в этот момент, видел, как он сделал первый шаг, видел, как руки дрожали и как в глазах впервые зажёгся огонь. Чонгук слушал, впитывая каждое слово, как будто это была не просто речь, а инструкция по выживанию. Он переступил с ноги на ногу, чувствуя в пальцах тепло дерева, в груди — тяжесть рассказа, как будто кто-то прямо в него втыкает длинную иглу и вытягивает из него воздух. Он вспомнил собственные дни, когда думал, что настоящая сила — это не способность поднять тяжесть, а умение держаться на ногах под давлением окружающего мира. — Зачем ты приходишь сюда и говоришь мне об этом сейчас? — спросил Чонгук тихо, не подводя глаз к Юнги, но не скрывая боли в голосе. Юнги опустил плечи в лёгком жесте, повернулся обратно к инструментам и дереву. Но в следующем мгновении его глаза снова нашли Чонгука. — Потому что ты должен понимать, Чонгук, что Намджун — не просто человек, который подписал контракт и вернул себе титулы. Он — результат этой длинной дороги и титанического труда. И ты, если думаешь оставаться в его жизни хотя бы на каком-то уровне, должен понять цену того, чем он пожертвовал. Ты должен понять, откуда он пришёл и какими путями он прошёл эти тридцать побед без поражения. Он почувствовал, как внутри что-то сжалось, словно его собственная вера и надежда на маленькое счастье в этом мире разваливаются. Юнги медленно продолжил, и каждое слово было для него как операционная правка фактов. — Он дошёл до чемпионской вершины не потому, что хотел доказать миру, что он лучший. Он сделал это потому, что любая маленькая победа над тем, кто издевался над ним, становилась для него заново найденной защитой. Чонгук ощутил, как желчь подступает к горлу — не от страха, а от того, что слова Юнги словно холодная вода, которая смывает крошечные песчинки надежд. — Это была длинная дорога, — повисла фраза, как тихий знак согласия с тем, что он слышал, — усеянная шипами. Но она довела его до того, что он стал чемпионом мира. Чонгук сделал несколько тревожных движений, будто хотел сказать что-то, но не нашёл слов. Он смотрел на Юнги и на дерево вокруг, и в его глазах блеснули слёзы — не от боли, а от того стыда и восхищения, которое внезапно оказались рядом друг с другом внутри него самого. Юнги заметил это, но не стал останавливаться. Его голос стал громче. — Но это была дорога Намджуна, не твоя. Я не буду подыгрывать твоим иллюзиям. Я говорю тебе то, что ты должен знать, — Юнги не просто подошел ближе — он сократил дистанцию до того предела, когда личное пространство перестает существовать, превращаясь в зону отчуждения. Чонгук почувствовал холодный, острый запах его парфюма, который мгновенно перебил родной аромат сосновых опилок. Юнги наклонился к самому его уху, и его голос превратился в ледяной, вибрирующий шепот, от которого по коже Чонгука поползли иголки. — Зачем я это рассказываю ты хотел знать? — Юнги обдал его висок едва ощутимым дыханием. — Затем, что я не позволю какой-то там провинциальной дырке испортить все то, что я строил годами. Если Намджун еще раз начнет сомневаться или вздумает возникать против следующего боя… Если он решит бросить всё, чего мы достигли, ради этих никчемных шашней с малолеткой… — Юнги сделал паузу, и его голос стал еще тише, почти неразличимым, но острым, как бритва. — Я сотру тебя в порошок. Если он проиграет этот бой по твоей вине — ты исчезнешь так, что даже твой отец тебя не найдет. Чонгук замер, не смея дышать. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. И вдруг Юнги отстранился. На его губах заиграла вежливая, почти светская улыбка, словно он только что обсуждал погоду, а не угрожал расправой. Он по-хозяйски расправил плечи, стряхивая невидимую пылинку с лацкана. — Но, — добавил он мягко, — если ты действительно его любишь, как тебе кажется, то тебе придется сделать кое-что для его блага. Тебе придется уговорить его уехать по-хорошему. Тебе придется заставить его выйти на ринг. Это его природа, Чонгук. В этот момент в голове Чонгука, словно вспышка старой кинопленки, пронеслось воспоминание, от которого во рту стало горько. Холодная ноябрьская ночь. Черная, маслянистая вода под мостом. Ледяной ветер, пробирающий до костей. Намджун, стоящий на самом краю. Тот момент, когда он просто шагнул вниз, в никуда, решив, что его история закончена. Юнги ничего об этом не знал. Он видел в Намджуне титана, чемпиона, несокрушимую машину с тридцатью победами. Он не видел человека, который в ту ночь добровольно выбрал смерть, потому что не смог найти выхода. Юнги не знал, что Намджун уже «умирал», и только чудо вернуло его на тот берег. — Он не сможет жить другой жизнью, даже если сам себе врет, что хочет этого, — Юнги вбил эти слова, как последний гвоздь в крышку гроба. — Он та еще шлюха, Чонгук. Он зависим от боли и адреналина. Ты сбежишь от него раньше, чем наступит рассвет, когда поймешь, что за человек рядом с тобой. Юнги сделал резкий шаг вперед, и прежде чем Чонгук успел отпрянуть, его тонкие, холодные пальцы бесцеремонно вцепились в воротник его огромного худи. Одним рывком он потянул ткань вниз, обнажая шею Чонгука. На бледной коже, в ярком свете ламп, отчетливо проступили багрово-синие следы пальцев — грубые, четкие отпечатки рук Намджуна. Юнги замер. Его брови медленно поползли вверх, а в глазах блеснуло что-то среднее между брезгливостью и искренним удивлением. — О боже… — выдохнул он, и в его голосе прорезался циничный смешок. — Да вы тут, я смотрю, совсем ебнулись в своей глуши. Значит, вот чем ты его взял? Подчинился. Он отпустил воротник, брезгливо отряхивая руки, словно испачкался о что-то грязное. Его взгляд еще раз скользнул по следам на шее Чонгука, и на губах застыла ядовитая ухмылка. — Интересно, — протянул он, направляясь к выходу. — Никогда бы не подумал, что примерный сын своих родителей, христианин, в конце концов, позволит себе такое поведение. Эх… В любом случае помни, что я сказал: уговори его уехать. Иначе я сделаю так, что эти синяки будут самым приятным воспоминанием в твоей жизни. Дверь мастерской захлопнулась, оставив Чонгука в звенящей тишине. Он медленно поднял руку и коснулся шеи, чувствуя под пальцами пульсирующую боль. Воздух в мастерской снова стал теплым и пахнущим деревом, но слова Юнги продолжали кружить в голове, как стервятники над телом еще живой добычи.

🐉🐉🐉

Чонгук шел к дому, не видя дороги перед собой. Грязь под ногами, блики солнца на остатках льда — всё это слилось в одну серую полосу. Слова Юнги пульсировали в висках в такт его шагам. Он чувствовал себя грязным от того, как легко менеджер Намджуна вскрыл его изнанку, выставив их чувства чем-то постыдным и мелким. Манипуляция чистой воды. Ему было необязательно все это говорить, Чонгук и так не собирался удерживать мужчину. Он вошел в дом через заднюю дверь. Из столовой доносились голоса. Там праздновали триумф. Там пили за новую жизнь, которая для Чонгука означала конец. — Чонгук-и, ну наконец-то. Мой руки и садись, мы только начали… — голос мамы оборвался, когда сын промелькнул мимо дверного проема столовой. Он не повернул головы. Он даже не замедлил шаг. Он видел периферийным зрением Намджуна — тот сидел с прямой спиной, в другой одежде, настоящий Чемпион, и его взгляд мгновенно приклеился к фигуре парня. Чонгук взлетел по лестнице. Грохот захлопнувшейся двери его комнаты эхом разнесся по всему дому, заставив веселье внизу на мгновение стихнуть. Он прислонился спиной к дереву. Слёзы, которые он сдерживал всё это время, наконец хлынули — горячие, злые, удушающие. Он ненавидел Юнги за его правду. Но больше всего он ненавидел себя за жадность. «Это всё потому, что я забыл», — пронеслось в голове. — «Потому что я предал свой обет. Я променял Бога на человека, который даже себе не принадлежит». Колени подкосились. Он упал на колени прямо у кровати, лицом к стене. Он сложил руки, переплетая пальцы так сильно, что костяшки побелели. Слёзы капали на покрывало, оставляя темные пятна. — Прости меня… — прошептал он, задыхаясь. — Господи, прости меня за то, что сделал его своим идолом. За то, что позволил ему оставить эти следы. За то, что возжелал больше, чем мне дано… за все грехи. Он зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна. Он пытался вызвать в себе образ святого, но вместо него видел только ледяную ноябрьскую воду и руки Намджуна на своей шее. Он молился о силе отпустить его. О силе стать снова тем Чонгуком, который жил без этой разрушительной, грешной любви. Щелчок замка. Чонгук не шевельнулся. Дверь открылась и закрылась с тихим вздохом. Тяжелое, размеренное дыхание наполнило комнату. Чонгук продолжал стоять на коленях, уткнувшись лбом в сцепленные руки. Он слышал, как Намджун прошел вглубь комнаты. Его шаги были осторожными, почти благоговейными. Намджун остановился прямо за его спиной. От него пахло тем самым терпким мужским запахом, который Чонгук выучил наизусть. — Малыш… — голос Намджуна был тихим, надтреснутым. Чонгук не открывал глаз. Он боялся, что если посмотрит на него сейчас, то вся его молитва, всё его покаяние рассыплется в прах. — Уходи, — прошептал он в свои ладони. — Иди к ним. Он почувствовал, как Намджун медленно опустился рядом с ним. Не на кровать, а туда же — на ковер, на колени. Огромный, могучий мужчина, перед которым трепетал мир бокса, сейчас смиренно припал к земле рядом с мальчишкой в пыльном худи. Намджун не пытался его обнять. Он просто сидел рядом. — Он сказал тебе что-то в мастерской, — это было утверждение, а не вопрос. — Я видел, как он выходил. Чонгук, посмотри на меня. — Не могу, — Чонгук всхлипнул, и его плечи затряслись. — Он прав. А я… я не хочу… я не хочу больше грешить, Намджун. Намджун наконец коснулся его. Он осторожно, кончиками пальцев, заправил выбившуюся прядь волос Чонгука за ухо, и его рука неизбежно задела багровый след на шее. Чонгук вздрогнул, но не отстранился. — Если твоя молитва о том, чтобы я ушел, — тихо сказал Намджун, склоняя голову так, что их лбы почти соприкоснулись, — то Бог тебя не слушает. Потому что я здесь. И я никуда не собираюсь. Юнги знает о боях. Но он ничего не знает о нас. Чонгук открыл глаза. Прямо перед ним, в сантиметрах, были глаза Намджуна. В них была такая невозможная, глубокая нежность, смешанная с отчаянием, что Чонгук понял: его молитва о спасении только что превратилась в молитву об этом человеке. Намджун медленно протянул руку и накрыл ладони Чонгука своими — огромными. — Малыш, — его голос вибрировал. — Я не знаю, как разговаривать с Тем, с кем ты сейчас разговаривал. В моей жизни не было места для Бога. Но если Он слышит тебя… если Он сделал тебя таким… Я тоже хочу попробовать. Он замолчал на секунду, глядя прямо в покрасневшие глаза Чонгука, и добавил почти шепотом, с какой-то пугающей искренностью: — Научи меня молиться. Это было окончательное крушение всех барьеров. Последний оплот чемпиона рухнул здесь, на ковре в провинциальном доме, у ног мальчика, пахнущего деревом и опилками. Чонгук не выдержал. Весь его гнев, весь страх, вся горечь от слов Юнги и вся та невозможная, разрывающая грудную клетку нежность вырвались наружу одним сплошным рыданием. Он рванулся вперед, буквально бросаясь в объятия Намджуна, обхватывая его шею руками так сильно, словно от этого зависела его жизнь. Он уткнулся лицом в изгиб шеи Намджуна, туда, где мерно билась тяжелая пульсация его сердца, и зашелся в плаче, сжимая его плечи, зарываясь пальцами в его волосы. — Я люблю тебя… — задыхаясь, выстанывал он в его кожу. — Я так люблю тебя, Намджун… Он отстранился на долю секунды, чтобы посмотреть ему в лицо, обрамляя его щеки своими ладонями, пачкая его лицо своими слезами. — Вопреки здравому смыслу, вопреки всему, что сказал Юнги… вопреки этому чертову миру, который хочет тебя забрать. Вопреки надежде, вопреки моей вере… вопреки всем разочарованиям, которые нас ждут… Я люблю тебя. Слышишь? Слова Чонгука были как клятва, как новый обет, еще более священный, чем тот, что он пытался произнести ранее. Намджун издал какой-то надломленный звук, похожий на рык и стон одновременно. Он обхватил Чонгука руками, прижимая к себе так крепко, что у того перехватило дыхание, а ребра едва не затрещали. Намджун сжал его так, что Чонгук почувствовал каждую мышцу его тела, каждый дюйм этой сокрушительной силы, которая сейчас работала только на одно — удержать, сохранить, не дать исчезнуть. В этом сокрушительном, почти болезненном объятии Чонгук вдруг почувствовал, как жизнь возвращается в него. Как кровь начинает бежать быстрее, как страх отступает перед этой мощью. Он был жив. Они оба были живы. И пока их сердца бились в один такт в этой запертой комнате, никакие «тридцать побед» и никакие тени прошлого не имели власти над ними. Внизу всё так же звенели тарелки и смеялись люди, празднуя возвращение машины для убийств, но здесь, на полу, среди пыли и слез, рождалось нечто такое, что Юнги никогда бы не смог ни понять, ни стереть в порошок. Они перебрались на кровать, изнеможенные, опустошенные этой вспышкой искренности. В комнате пахло пылью, согретой солнцем, и солью высохших слез. Они лежали на боку, лицом к другу, так близко, что дыхание одного становилось вдохом другого. Чонгук смотрел в глаза Намджуна — сейчас они были прозрачными, лишенными той тяжелой брони, которую тот носил обычно. И именно в этой чистоте Чонгук увидел то, о чем говорил Юнги. Намджун был рожден для великого. Его плечи были слишком широки для границ этого маленького города, его сила была слишком сокрушительной, чтобы тратить ее на переноску сосновых досок. Чонгук почувствовал внезапную, острую, как укол иглы, вину. Юнги был прав в самом главном: он, Чонгук, был якорем. Прекрасным, но якорем, который удерживал корабль в тихой заводи, пока тот должен был покорять океаны. Чонгук медленно протянул руку, запуская пальцы в волосы Намджуна. Текстура была жесткой, но кожа под волосами — теплой и живой. — Это… это была минутная слабость, — прошептал Чонгук, стараясь, чтобы его голос звучал уверенно, почти обыденно. Он заставил себя слабо улыбнуться, хотя сердце внутри него медленно превращалось в лед. — Прости, что наговорил всякого. На самом деле… на самом деле я счастлив. Счастлив, что ты вернешься. Намджун нахмурился, в его взгляде мелькнуло недоумение и тень боли. — Счастлив? — Да, — Чонгук кивнул, продолжая методично гладить его по голове, словно убаюкивая ребенка. — Я же говорил тебе тогда, в машине… у тебя всё еще впереди. Ты — чемпион. Ты не можешь просто исчезнуть здесь, среди опилок и запаха краски. Мир должен видеть тебя на пьедестале. Там твое место. Намджун зажмурился, тяжело выдыхая. Его рука, лежащая на талии Чонгука, судорожно сжалась, притягивая парня еще ближе, если это вообще было возможно. — Я не хочу уезжать, — его голос был глухим, полным такого отчаяния, которое не снилось никаким противникам на ринге. — Впервые в жизни… я чувствую себя здесь человеком. Не машиной, не инвестицией Юнги, не зверем. Я чувствую себя счастливым. Я чувствую, что меня любят. В этой семье, с тобой… я нашел дом, которого у меня никогда не было. У Чонгука перехватило горло. Ему хотелось закричать: «Тогда останься. Плевать на все». Но он вспомнил взгляд Юнги. Вспомнил тени на шее. Намджун не сможет долго жить без этой стихии, он зачахнет здесь, и однажды его любовь превратится в тихую ненависть к тому, кто его удержал. — Тебе нужно, Намджун, — Чонгук говорил мягко, но в каждом слове была сталь. — Твой настоящий дом — там, где ты побеждаешь. А здесь… здесь твой причал. Если ты когда-нибудь устанешь, если ты когда-нибудь захочешь вернуться… я и мои родители всегда будем ждать тебя. Чонгук сделал глубокий вдох и произнес то, что стало его окончательным даром: — Двери моего дома всегда будут открыты для тебя. Всегда. В комнате повисла тяжелая, густая тишина. Намджун не открывал глаз, но Чонгук увидел, как из-под его плотно сомкнутых век, из самого края глаза, выкатилась одна-единственная слеза. Она медленно прочертила путь по его виску и исчезла в подушке. Намджун не ответил. Он просто медленно сполз ниже, утыкаясь лицом в живот Чонгука. Его огромные руки обхватили бедра парня, он прижался к нему всем телом, словно пытаясь спрятаться от неизбежного будущего, которое уже стояло на пороге. Чонгук продолжал гладить его по волосам. Раз за разом. Движения были механическими, нежными и бесконечно печальными. Он смотрел в потолок, слушая, как внизу в столовой звенят бокалы — там уже праздновали уход того Намджуна, который сейчас, сжавшись в комок, искал утешения в руках своего единственного спасения. Они лежали в тишине, и в этой тишине Чонгук прощался. Не с Намджуном, нет. С той версией себя, которая верила, что любви достаточно, чтобы остановить время. Это было не так.

🐉🐉🐉

Когда внизу хлопнула входная дверь и послышались приглушенные голоса — прощание Намджуна с его родителями, благодарности, обещания созвониться — Чонгук почувствовал, как комната вокруг него сжимается до размеров гроба. Он не мог заставить себя встать. Не мог выйти и изобразить на лице вежливую улыбку. В дверь тихо постучали. — Чонгук? — голос отца был непривычно мягким, но в нем сквозило настойчивое требование. Дверь открылась и родители появились на пороге. — Сын, выйди. Намджун уезжает. Нехорошо так… он столько времени прожил с нами. Иди, попрощайся. Чонгук не ответил. Он лежал на кровати, на том самом месте, где еще десять минут назад была голова Намджуна, и чувствовал, как от простыней исходит его тепло. Он схватил подушку и с силой накрыл ею голову, вдавливая лицо в мягкую ткань, чтобы заглушить собственные мысли. — Чонгук, ты меня слышишь? — отец шагнул внутрь. — Это некрасиво. Вы же так хорошо подружились. — Уйдите, — голос Чонгука из-под подушки прозвучал глухо и надтреснуто. — Закройте дверь с той стороны. Пожалуйста… просто оставьте меня. Послышался тяжелый вздох матери. Она, в отличие от отца, не стала настаивать, просто положила руку на плечо мужа, уводя его назад. — Оставь его, — тихо сказала она. — Он просто не хочет с ним прощаться. Отец что-то буркнул себе под нос, явно недовольный поведением сына, но спорить с женой не стал. Шаги родителей удалились, затихли на лестнице. Прошло около десяти минут. Время тянулось как раскаленная смола. Вдруг тишину двора вспорол резкий, уверенный звук двигателя. Это была машина Юнги. Чонгук замер, перестав дышать. Он слушал, как шины с хрустом перемалывают гравий дорожки. Каждый этот хруст отдавался в его груди, словно ломались его собственные ребра. Звук двигателя начал отдаляться. Сначала он был громким, но через несколько секунд стал переходить в ровный гул, а затем и вовсе растворился в шуме ветра и шелесте голых ветвей за окном. Машина покинула территорию дома. Намджун уехал. Чонгук свернулся калачиком, подтягивая колени к самому подбородку, превращаясь в маленький, дрожащий комок человеческого горя. Он вцепился пальцами в худи мужчины, комкая её, пытаясь удержать ускользающий запах Намджуна. Бессилие накрыло его тяжелой волной. Он чувствовал себя пустым сосудом, из которого вылили всё содержимое, оставив только сухой осадок соли на стенках. «Завтра», — подумал он, закрывая глаза. — «Завтра я встану. Завтра пойду в церковь, упаду на колени и буду просить Бога научить меня дышать заново». Но это будет завтра. А сегодня, в этой наступившей оглушительной тишине, Чонгук позволил себе самую страшную и самую честную слабость — просто догореть в своей любви.

🐉🐉🐉

Ты можешь попытаться отпустить свой грех, но он навсегда останется в твоей памяти фантомным ощущением ладони, всё еще сжимающей твое горло, — напоминая о том, что ты всё еще жив. И в этой честности перед самим собой Бог будет на твоей стороне. Ведь Он всегда выбирает тех, кто нашел в себе мужество признать свою тьму и не отречься от нее даже в самый темный час.

G_Kai

🐉🐉🐉