Одержимость по праву

Аен надеялся, что это был кошмар. Но на следующий вечер, когда он, запершись в своей скромной квартире, пытался стереть с кожи память о тех прикосновениях, в дверь постучали. Не прося, а требуя. Он открыл и обомлел. Джисон стоял на пороге, держа в руке бутылку вина Dom Pérignon. За его спиной виднелись два крупных телохранителя. «Приглашаешь меня войти?» — это был риторический вопрос. Джисон уже переступал порог, его взгляд скользнул по скромной обстановке с легкой насмешкой. «Что ты здесь делаешь?» — голос Аена дрожал от ярости и страха. «Я владею тобой. Пришел проверить свою собственность». Он поставил вино на стол. «Разденься». «Нет. Убирайся». Улыбка сошла с лица Джисона. Он сделал один шаг, и его рука снова впилась в запястье Аена, но на этот раз боль была такой, что у того потемнело в глазах. «Я сказал, разденься. Или мне придется помочь тебе? Мои помощники с удовольствием посмотрят». Угроза сработала. Унижение пожирало Аена изнутри, пока он дрожащими руками снимал одежду под бесстрастным взглядом Джисона. Так началась его новая жизнь — жизнь секс-игрушки. Джисон появлялся без предупреждения. В гримерке после неудачного прослушивания Аена на второстепенную роль в мюзикле. В пустом кабинете отца Аена, прижав его к столу, заваленному долговыми расписками. В заднем ряду темного кинотеатра, где Аен пытался спрятаться. Каждая встреча была актом насилия. Джисон был груб, требователен, безжалостен. Он искал границы Аена и безжалостно их переступал. Он приказывал, унижал, доминировал. Аен ненавидел его всем своим существом. Он ненавидел его силу, его власть, его запах, который теперь преследовал его повсюду, прилипая к одежде, к коже, к памяти. Но в этой тьме начали появляться странные проблески. Однажды, после особенно жестокой ночи, когда Аен лежал на полу в пентхаусе Джисона, весь в синяках и не в силах пошевелиться, Джисон, вместо того чтобы выгнать его или просто уйти, принес влажную теплую салфетку и молча начал стирать кровь с его губ. В другой раз, когда Аен проболел неделю с высокой температурой, Джисон появился в его квартире с личным врачом. Он не говорил ни слова сочувствия, просто стоял у окна, пока врач делал укол, а потом, когда врач ушел, грубо столкнул в Аена таблетки и стакан воды. «Выздоравливай быстрее. Мне скучно». После сцен, где он доводил Аена до слез своей грубостью, он мог нежно, почти по-матерински, запустить пальцы в его волосы и держать так, пока тот не засыпал от изнеможения. Эти моменты сбивали Аена с толку сильнее любой жестокости. Он начал ловить себя на мысли, что ждет их. Что в этой извращенной заботе было что-то, чего ему не хватало всю жизнь. Ненависть начала смешиваться с болезненной, токсичной привязанностью. Он стал зависим от этого адреналина, от этой боли, за которой следовала крупица нежности. Джисон стал центром его вселенной, его тюремщи ком и единственным утешителем.