Одержимость по праву

Однажды вечером Джисон привез его на заброшенную верфь на окраине города. Ветер с моря был холодным и соленым. Он привел Аена в пустой ангар, где витал запах ржавчины и мазута. «На колени», — приказал Джисон, его голос эхом разносился под высокими сводами. Аен, уже наученный горьким опытом, повиновался. Он ожидал привычной грубости. Но вместо этого Джисон просто стоял перед ним, глядя на него с странным, нечитаемым выражением. «Мой отец, — вдруг начал он, — считает, что слабость нужно выжигать каленым железом. Он научил меня этому, когда мне было семь». Он говорил ровно, без эмоций. «Он сломал мою мать. Я поклялся, что никогда не позволю никому иметь над собой такую власть». Аен молчал, не понимая, к чему это. «А потом я увидел тебя, — Джисон присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. Его глаза, обычно холодные, горели каким-то внутренним огнем. — Ты был так... ярок в своем неповиновении. Даже сейчас, стоя на коленях, ты смотришь на меня не как раб, а как пленник, ждущий своего часа». Он протянул руку и коснулся щеки Аена. Прикосновение было неожиданно мягким. «Я хотел сломать тебя, чтобы доказать, что я сильнее. Чтобы ты не мог иметь надо мной власти. Но я ошибался». Он встал и отошел, повернувшись к Аену спиной. «Уходи. Я отпускаю тебя». Воздух застыл в легких Аена. Он не верил своим ушам. Это была свобода. То, о чем он так отчаянно мечтал все эти недели. Но почему сейчас его сердце сжалось от боли, острой и невыносимой? «Почему?» — прошептал он. Джисон не оборачивался. «Потому что, когда я с тобой, я забываю все правила. Я становлюсь тем, кого ненавижу. И тем, кем не должен быть. И хуже всего то... что часть меня не хочет иначе». Аен поднялся на ноги. Его колени дрожали. Он должен был бежать. Бежать и не оглядываться. Но его ноги не слушались. Он видел спину Джисона — широкие плечи, обычно такие уверенные, сейчас были ссутулены. И впервые Аен увидел не всемогущего альфу, а человека. Такого же сломленного, как и он, просто по-другому. И тогда Аен понял страшную правду. Он не хотел уходить. Эта боль, эта жестокость, эти крупицы нежности — это уродливое, болезненное что-то — стало его единственной реальностью. Без этого был только пустой звук и давление семьи. Он сделал шаг вперед. Потом еще один. Он подошел к Джисону сзади и медленно, давая тому время оттолкнуть себя, обнял его за талию, прижавшись лбом к его спине. Джисон замер. «Я не хочу уходить», — тихо сказал Аен, и это была самая честная фраза, которую он произносил в жизни. Джисон резко развернулся. В его глазах бушевала буря — гнев, недоверие, надежда. Он схватил Аена за лицо, его пальцы впились в кожу. «Ты понимаешь, что это значит?» — его голос был хриплым. — «Ты больше никогда не будешь свободен. Но теперь... теперь и я принадлежу тебе. Это хуже, чем ненависть, Аен. Это проклятие». «Я знаю», — ответил Аен. — «Прими меня». Их поцелуй в ржавом ангаре, пахнущем морем и мазутом, не был ни нежным, ни романтичным. Он был голодным, отчаянным, полным всей накопленной боли, гнева и того уродливого, непонятного чувства, что было сильнее их обоих. В нем была не любовь, а одержимость. Признание того, что они — яд и противоядие друг для друга.