Феномен попутчика

самый главный человек

тот, кто сможет полюбить

тот, кто сможет защитить

кто захочет рядом быть

самый главный человек

кого можно полюбить

кого нужно защитить, тот

с кем стоит рядом быть

lumen — самый главный человек

***

Антон вышел из купе, когда на часах не стукнуло даже семь утра. Пассажиры мирно спали, а поезд активно набирал скорость. В воздухе уже пахло свежестью — через час поезд должен был въехать в туннель, а следом — остановиться в Туапсе, и началось бы долгое путешествие по югу. Вторая ночь была еще более бессонной, чем предыдущая. Проводница сказала, что основной отрезок займет более ста километров. Перед глазами уже раскидывались картинки Кавказа, моря на расстоянии вытянутой руки и еле видного очертания берега. Парень дышал осенней прохладой и южным ветром, который по уровню влажности отличался от ветра в северных широтах. Он думал о том, что сорваться к морю по велению судьбы было не так уж глупо. Вчерашний день прошел странно. Арсений дипломатично поделился своим заварным пюре, растворимым кофе и все-таки уломал соседа съесть пару конфет с орехами. Конфеты, кстати, и правда обладали специфическим вкусом. Котлеты были съедены ближе к вечеру, а партия в карты разыграна сразу после. Потом они снова о чем-то говорили: о работе, о кошмарах, о прошлом, которое мучило. В вагоне-ресторане на них посмотрели с вопросом, когда соседи заказали по стопке коньяка и невзрачную тарелку с сыром. Пить не хотелось, но нужно было чем-то смочить горло. Коньяк оказался паршивый, состояние — тоже. Они много смеялись, вспоминая юношеские годы, когда и небо было выше, и трава зеленее. Антону нравилось смеяться рядом с этим человеком. Возможно, никогда раньше он не был настолько искренен в том, что и как говорил. Наверное, дело было в том, что здесь не существовало никаких рамок и обязательств. Об Арсении Антон знал ровно три вещи: он умело острил, делал ужасно вкусные котлеты по бабушкиному рецепту и умел слушать. Причем не то чтобы все их общение походило на безостановочный монолог одной стороны. Арсений много спрашивал, вел нить разговора, но всегда соскакивал, как только тема доходила до него самого. В какой-то момент это просто пришлось принять. Стучали колеса. За окнами проносились леса, маленькие домики и большие поля — сердцу вдали от дома становилось хорошо. Писали с работы, звонили друзья — все пытались понять, куда пропал уважаемый Антон Андреевич. Уважаемый Антон Андреевич тем временем ходил по вагонам со своим соседом. Нравилось не забивать голову тревогами, нравилось, что в груди больше не болело от переживаний и нравился покой, который вдруг поселился в душе. Наверное, так влияло размеренное покачивание поезда из стороны в сторону. А может, дело быть в том, что Антон просто отъебался от себя. Сейчас он стоял возле окна, смотрел на мелькающие пейзажи и думал о том, что мир еще не окончательно уплыл из-под его ног. Антон не услышал, как скрипнула купейная дверь. Не услышал и как по коридору кто-то пошел к туалету. Эти хождения взад-вперед продолжались довольно долго, но он не замечал ничего вокруг. Вдруг перед ним материализовалась чашка со стучащей в ней ложкой. Арсений встал рядом, облокачиваясь о стенку купе. Он пил свой утренний кофе, протирал лоб от капель после умывания и почему-то улыбался. Только сейчас Антон заметил, какие интересные черты лица были у этого человека: и точеные скулы, и глубоко посаженные голубые глаза, и изящный контур губ — чем не подобие статуэток с картин эпохи Возрождения. Такого бы точно заприметил кто-то из режиссеров в его театре. — Ты почти не спал? — раздалось из-за спины. — Что-то вроде того, — он тяжело вздохнул, перенимая чашку с кофе, — Думал. — Хочешь спрошу: «о чем?». Антон повернулся, вглядываясь мужчине в глаза. По тому было видно — только проснулся. Легкий бардак на голове ему даже шел. — Мне кажется, ты будешь первым человеком в таком случае, кто задаст мне этот вопрос. — Неужели тебя никогда не спрашивали, о чем ты думаешь? — Спрашивали, но не так, что ли. Арсений подошел ближе и тоже облокотился о выступ возле окна — теперь они оба наблюдали за проносящимися мимо деревьями. Где-то вдалеке показалось поле с пасущимися коровами. Белая с коричневыми пятнышками у обоих вызвала улыбку — тоже чужая среди своих. — Значит, спрошу «так». Почему ты не спишь в семь утра? — Потому что мне кажется, что мой мир слишком резко встал с ног на голову, — Антону сейчас чертовски хотелось закурить, — Еду куда-то посреди рабочей недели, не знаю, что буду делать завтра, но почему-то чувствую себя в разы спокойнее, чем обычно. — Завтра поезд прибудет в маленький курортный город около Сочи — там у него конечная остановка, — Арсений сделал глоток кофе, — А дальше будет видно. — Фаталистично. — Нисколько. Так и пили свой утренний кофе в пустом коридоре, греясь в лучах раннего солнца. Жизнь подкидывала удивительные ситуации — к такому выводу пришел Антон, когда почувствовал, как его плеча коснулось чужое. Стоять бок о бок было приятно. Ощущать тепло человека рядом — тоже. — Знаешь, половину ночи я думал о том, что в очередной раз наделал ошибок, а к утру решил, что пусть все идет, как идет, — он тяжело вздохнул и повернул голову к соседу, — Я слишком измотался. И, наверное, стоит признать, что у меня больше нет никаких сил. Арсений зашел в купе, поставил свою чашку на столик и вернулся в коридор. Он теперь смотрел в потолок, прокручивая одну мысль за другой в своей голове. Глубокая складка залегла у него на лбу, а брови нахмурились. Казалось, что у мужчины всегда было, что ответить, но сейчас — нет. А потом Арсений просто опустил глаза в пол. Что это значило — было известно лишь Богу. — В тебе есть что-то цепляющее, Антон, — раздалось шепотом, — Такое хаотическое и… — он закусил губу, раздумывая, как бы сформулировать, — прекрасное, что ли. Что разрешает тебе не справляться. Понимаешь, о чем я? — Если честно — не очень. Антон глупо хлопал ресницами, не совсем осознавая, что именно только что услышал. — В твоей измотанности есть своя сила — вот, что я имею в виду, — а глаза Арсений так и не поднял, — Помнишь, как некоторых детей тут же начинали жалеть родители, если те разбивали коленку? — ему кивнули, — Но ведь не со всеми было так — кто-то справлялся сам. Мне кажется, что поддержка гораздо больше была нужна другим детям, — он, наконец, перевел взгляд на парня — Таким как ты. — По-своему слабым? — по лицу расползлась отчаянная усмешка. — Скорее слишком сильным, — Арсений провел руками по лицу — его тоже охватило волнение, — Когда однажды выучиваешься переживать боль в одиночестве, потом привыкаешь к этой схеме. Только вот чем больше такого опыта у человека, тем больше он нуждается в том, чтобы ему подули на коленку, — сердце у мужчины громыхало, — Самую сложную борьбу ведут те, кто молчат о ней. И мне кажется, что это заслуживает уважения. — Вряд ли молчание заслуживает уважения. — У молчания есть свои причины, — он пожал плечами, — Да и молчание — штука относительная. Ты же почему-то выбрал говорить со мной, хотя мог проигнорировать мои вопросы. — Не уверен, что у меня был вариант не говорить, — Антон прикрыл глаза — этот диалог становился невыносимым. — Но тебе ведь хотелось? Антон кивнул, хотя сам не знал, почему захотел поделиться тем, что чувствовал. Как и не знал, почему вообще доверял этому человеку. Но он чувствовал отдачу — этого уже было достаточно. В Туапсе оба вышли на перрон. Люди шастали из стороны в сторону: кто-то выходил из вагонов, кто-то спорил с проводницей, а Антон курил одну за другой. Арсений зачем-то стоял рядом, вдыхая никотиновые пары. До конечной точки было ехать не так долго — к середине вечера поезд обещал прибыть. В эту минуту в груди появилось странное жжение. Как будто за последние пару дней все стало таким родным и понятным, что снова возвращаться в свободное плавание уже не хотелось. Хотелось ехать куда-то дальше на поезде, говорить со своим соседом о всякой ерунде и пить чай с ореховыми конфетами. Затягиваясь в пятый раз, Антон подумал о том, что он успел привыкнуть к такой жизни. — Я каждый сентябрь возвращаюсь сюда, к морю, — еле слышно проговорил Арсений, подходя ближе и садясь на ограждения, — Когда-то бабушка переписала на меня свой дом и вот теперь мне приходится за ним следить. А арендодатель из меня такой себе, признаюсь честно. — А я-то думаю, какой у людей резон ехать на море осенью… — Он есть, на самом деле, — мужчина вдруг потянулся за чужой сигаретой, затянулся и тут же закашлялся, — Ну и хрень, однако. — Вот именно поэтому не стоит начинать курить, — Антону быстро вернули сигарету, — Приезжаешь, когда туристический сезон заканчивается? — Что-то вроде того, — Арсений внимательно взглянул на молодого человека, будто бы пытаясь прикинуть уровень придурковатости своей мысли, — А тебе, кстати, в итоге вроде негде жить? — Приглашаешь к себе? — Скорее предлагаю тебе перетерпеть экзистенциальный кризис на первой береговой линии, в теплом доме с мангалом и креслом-качалкой, а не в палатке на пляже. Но можно и так сказать. Оба искренне засмеялись. Антон думал о том, что, может быть, в тот момент, когда он сел не на тот автобус, сама судьба протянула ему руку. Может, все задумывалось только ради того, чтобы согласиться пожить у своего соседа по купе. Арсений сказал, что две недели точно будет в городе, а потом добавил: «дальше будет видно». И Антон принял эту ремарку за хороший знак. — Вообще, я ведь не шучу, — мужчина поднял глаза к небу, в секунду сминая радостный тон разговора, — Иногда шторм нужно просто переждать. Делать это с видом на море чуть проще. — А если шторм будет и на море? — Это уже совсем другая история. Антон докурил свою сигарету и выбросил окурок в мусорный бак. Но они продолжали сидеть на перегородке, хотя проводница уже намекнула, что стоило бы потихоньку заходить в вагон. — И это ты мне еще что-то говорил про отчаянные поступки… Поразительно. Арсений встал с ограждения и зачем-то наклонился ближе. Парень застыл, смотря в чужие голубые глаза. — Говорил и скажу еще, — тон голоса вдруг стал очень серьезным, — Ты почему-то решился именно мне вывернуть свою душу на изнанку, а я даже отплатить ничем не могу. Позвать к себе пожить и предложить пожарить шашлыки — меньшее, что я могу сделать. — Ты слушал мой бардак два дня подряд. Это кто кому еще платить должен. Антон покачал головой, думая о том, насколько же ему было неловко. Ведь получилось, что его поблагодарили за то, что он позволил себе открыть сердце другому человеку. Всю жизнь это принималось как условность, но сегодня жизнь напомнила: открыть сердце — это тоже своего рода подвиг. — Может, мне просто понравился твой бардак. Потом Арсений сказал: «пошли?», но Антон уже ничего не слышал. Осознание било током: впервые его бардак не отталкивал, а притягивал.

***

Поезд вышел на финишную прямую. Антон смотрел в окно и не мог поверить — под его ногами раскинулось море. Никогда в жизни он не видел железную дорогу, которая пролегала бы по берегу. По левой стороне пролетали деревья, по правой — линии электропередач и бесконечное море. Через форточку влетал мягкий южный воздух. Чем ближе поезд подъезжал к конечной остановке на Черноморском побережье, тем теплее становилось в вагоне. Если бы Антону пару дней назад сказали, что из холодной осени он уедет в догорающее лето, он бы не поверил. Но сейчас он смотрел на яркие пейзажи, где желтый смешивался с голубым, и думал о том, что все произошло правильно. Когда ему позвонил директор, спросив, какого черта генерального продюсера нет на своем рабочем месте, генеральный продюсер только тяжело вздохнул и сказал: — Осознаю, как это сейчас прозвучит, но я не в городе. Примерно за две тысячи километров от театра, — в трубке повисло гробовое молчание, — Все это ужасно безответственно, учитывая начало сезона, но мне было нужно. Как воздух, Дим, — по спине пробежали мурашки — осталось произнести пару фраз, которые уже были заготовлены, — Когда вернусь — не знаю. Заявление с электронной подписью отправлю на твою почту на днях. Суровый голос перебил этот поток мыслей и ошеломленно спросил: — Я тебя понял, — и, чуть погодя, добавил, — Ты здоров? — Об этом не волнуйся — здоров. — Нет, Антон, еще раз, — на том конце провода затихли все звуки, — Как ты себя чувствуешь? Температура так и не спадает? Антон оцепенел, потому что он прекрасно понимал, что именно делал его директор. Тот самый суровый мужчина, который когда-то стал ему опорой и другом, вдруг шел на неоправданный риск. — Я подвожу всех, а ты зачем-то спасаешь мою задницу, — он облокотился лбом об окно, — Подделка справки — это статья, вообще-то. — Грипп, говоришь, поставили… — по шороху было понятно — он сидел в своем кабинете не один, — Кошмар, конечно. Да-да, все верно врачи говорят: карантин — минимум две недели. — Завтра из отпуска в Малый театр возвращается Сережа. Я поговорю, объясню ситуацию — хотя бы на полставки на мою должность он точно согласится. — Перестань, мы уладим. Арсений, вообще-то, шел к розетке около туалетов, но застыл у тамбура, заметив своего соседа. Тот взглянул на него мельком и жестом попросил подождать пару минут, пока он договорит. Очень хотелось спросить у Димы, какого черта он шел на такие уступки, ведь когда-то давно они условились: дружба дружбой, но спектакли на первом месте. Для обоих театр был живым организмом и оставить его означало — предать. — Почему? — и голос дрогнул, — Почему ты это делаешь? Ладно бы бессрочный отпуск, но фальсификация… — его снова перебили. — Потому что я там тоже был, — раздались шаги — Дима вышел из кабинета, — Тоже маялся, тоже сходил с ума, пока не дошел до ручки. Ты уже давно выглядел так, будто еще немного и тебя сорвет. — Выходит, так и случилось. — Удел всех людей искусства — вечная анархия внутри и вечный ад снаружи. Ничего удивительного, — он усмехнулся и вышел на балкон — из трубки донесся шум машин, — Просто дай себе время — потом будет видно. Твое кресло будет тебя ждать, сколько потребуется, — сухой формальный тон вдруг сменился на взволнованный — теперь говорил друг, а не директор, — Но прошу, иногда прозванивай, пожалуйста. Хочется знать, что ты хотя бы жив. — Умирать пока не собираюсь, — Антон усмехнулся, но не расслышал такой же ответной реакции. — Ты меня услышал. Гудки раздались быстрее, чем парень успел проговорить: «спасибо». Арсений забыл, зачем пришел. Он молча подошел ближе и, не спрашивая ничего, вдруг раскрыл руки для объятий. И обнял мягко, ненавязчиво, будто только для того, чтобы вернуть парня в реальность. Потом они последний раз пили кофе в поезде, глядя на пролетающие мимо пляжи. На конечной станции Арсений открыл расписание маршруток, сказал, что нужная приедет только через час, и кивнул в сторону выхода с перрона — он указал ровно на тот, где почти никого не было. Антон на него вопросительно взглянул. — Все обычно выходят в город, но там сутолока сейчас будет. Давай лучше пока к морю спустимся. Они и спустились. Кинули сумки на песок, сели на полотенце и долго смотрели на то, как волны бьются о камни. На этом диком пляже стояла тишина, перебиваемая лишь шумом воды: не было слышно ни машин, ни голосов людей, ни продавцов кукурузы — только земля дрожала от колес поездов. Антон никогда не видел моря осенью. До сегодняшнего дня он не представлял, что оно могло быть таким умиротворенным. Он поднял голову к небу и опустился на спину — песок засыпался в рукава пальто, но его это не волновало. Пахло свободой, спокойствием и еще немного чужим сладким одеколоном. — В какой-то момент осознаешь, что так долго истязал себя мыслями, что больше не можешь думать. Вот прямо как сейчас, — парень потер лицо руками — хотелось разогнать волнение, — Как было бы славно, если бы мой нынешний мир работал так же, как в детстве: мама поцелует в лоб и все перестанет иметь значение. — Тебя поцеловать в лоб? — Арсений так и остался сидеть, смотря вдаль. Может, оно было и к лучшему — его не одарили удивленным взглядом. — А ты можешь? — Вполне. И ведь не пошутил: он развернулся, наклонился к парню и, убрав прядку пшеничных волос, коснулся губами его лба. Арсений хотел было отстраниться, но на его щеку легла прохладная ладонь. Он слегка непонимающе посмотрел на парня, как бы спрашивая: «в чем дело?», но озвучить мысль вслух не успел. Потому что Антон приподнялся и беспардонно утянул Арсения в поцелуй — настоящий и вполне серьезный. От него никто не отшатнулся, но и ответной реакции не случилось. В тот момент, когда Антон зацепил сначала верхнюю губу мужчины, а потом нижнюю, он тысячу раз успел подумать о том, что совершил ошибку. Оставив целомудренное касание у подбородка, он отстранился и прикрыл глаза — все-таки не стоило так делать. Повисло то самое неловкое молчание, которое возникало только в ситуациях, где люди неправильно поняли друг друга. По крайней мере, от произошедшего возникло именно такое впечатление, потому что Арсений застыл в одной позе с очень сложным лицом. Антон просто не знал, что тот все еще ощущал фантомную ладонь на своей щеке. — Прости, — он опустил глаза — свое смущение выдержать было непросто, чужое — тем более, — Что-то я увлекся. Наверное, просто слишком много всего навалилось за последнее время – и вот. — его кисти коснулась чужая рука. — Ты часто кусаешь губы, когда волнуешься? Мужчина спрашивал без доли иронии. — Бывает. — Трещинки чувствуются. — Они… — Антон потерялся окончательно, — мешают? Арсений провел большим пальцем по нижней губе Антона, выбивая из него сдавленный выдох. Его сердце сейчас было готово сделать кульбит. — Не думаю. Хотя… — он наклонился ближе и впечатался губами в губы, чтобы тут же отстраниться, — Не-а, не мешают. — Если я снова скажу, что ничего не понимаю, ты утопишь меня в море? — Я задумываюсь об этом, — и уже было непонятно, где кончались шутки, — Просто четче надо формулировать свои запросы, товарищ продюсер, — Арсений улыбнулся во все тридцать два, — Лоб — это лоб, губы — это губы, шея — это шея. Не стоит путать. — Последняя опция в списке тоже присутствует? — Во-первых, хватит разговаривать со мной вопросами, а во-вторых, на улице такой опции нет — мне итак ветер задувает по самое «не хочу». Антон почувствовал, как его ладонь еле ощутимо сжали. Он снова взглянул на море — волны в нем успокаивались. Жаль, что солнце так и не вышло, но у осени были свои планы. — Поразительно. Тебе ведь и вправду нравится мой бардак… — он проговорил фразу в небо, совсем не заметив, как Арсений положил голову ему на плечо. Наверное, так и ощущалось слово «благодать». — И твой взгляд побитой собаки мне тоже нравится, — мужчина тут же получил тычок в руку, — С момента, как ты в купе зашел. — Теперь я могу попробовать нормально сформулировать свой запрос? — Поцеловать тебя в правый уголок губ? — Остаться с моим бардаком чуть дольше, чем на два дня в одном купе. Арсений ничего на это не сказал — просто поднял голову и поцеловал ровно в правый уголок губ. Ему ответили тут же. В этом тягучем, почти отчаянном поцелуе, содержались все нужные признания. Он шепотом проговорил: — Тогда твоему бардаку придется встретиться с моим, — Арсений рассмеялся, нежно проводя тыльной стороной ладони по чужой щеке, — Надеюсь, они помножатся друг на друга, и планета лопнет. Потом он сказал, что скоро придет маршрутка, и нужно вставать.

***

Они ехали в маленький домик на отшибе курортного города и смотрели на серое осеннее небо — по прогнозу собирался дождь. Антон больше ни о чем не думал — на его плече засыпало его «счастье», как пели классики. Может, такое же разбитое, такое же измученное, но «счастье», оказавшееся способным стать опорой тому, кто в этом нуждался. Два дня — это совсем мало, чтобы узнать друг друга, но достаточно, чтобы разглядеть «свое» и уже не захотеть отпускать. Капли начали скатываться по стеклу, но море все также выглядело удивительно спокойным. Антон следил за каждой каплей, наблюдал, как морось перерастала в настоящий дождь, и гордился за небо — оно позволяло себе плакать. Он не сразу понял, как и по его щеке прокатилась какая-то капля. Ему пришлось потрогать лицо пальцами, чтобы понять — не показалось. Арсений спал, а Антон улыбался. Улыбался и потирал взмокшие глаза. Теперь он точно знал, чем являлся за пределами театра. Ответ оказался прост — человеком.