Щелкунчик

Кабинет истории театра сонный апатисный. Пятнадцать юных учеников, чьи тела с утра были глиной для лепки у станка, теперь размякли и растекались по деревянным партам. Солнечный луч, редкий осенний, путаясь в гардинах, безнадежно пытался разогнать мрак. Получалось у него откровенно плохо. Преподаватель, Анна Викторовна, женщина с тихим, но цепким голосом, стояла у доски, испещренной датами. — Итак, продолжаем, — ее голос был ровным, как линия горизонта. — Жан-Жорж Новерр. Письма о танце и балетах. Кто сформулирует его главный тезис? — Тишина. Была слышна лишь чья-то сонная возня. Плисецкий уткнулся лбом в прохладную столешницу. Под веками плясали черные точки. Цифры, имена, даты — все это уплывало, как дым. В голове гудело от недосыпа и вчерашних восьмидесяти плие. Уроки теории самые бесполезные, по его мнению, он плохо соображает, его тело — это машина, превращающая движения в танец. — Новерр выступал против… — тихо начала Алина, такая же измотанная, ее волосы растрепались из пучка, и перед самым уроком он слышал, как ее живот урчит, было не так обидно за свой перманентный голод. — Громче, дорогая, мы не на исповеди, — без раздражения, но твердо сказала Анна Викторовна. — Он выступал против условностей. За драматическую выразительность, — выдавила Алина и опала на стул, закрывая лицо руками. Алина умница, она знает не только движения. — Верно. Против масок, против тяжелых костюмов. Он считал, что танец должен быть естественным и выражать страсти. Артём, продолжи, что он предлагал вместо старой системы? — Артём, сидевший на этом уроке по правую руку от Юры, вздрогнул, отрывая голову от рисования скейтера в полях тетради. — Э… Ну… Чтобы без масок этих… И чтобы подушку с париком сняли, — пробормотал он. Артём хоть и дурак, но вещи говорит иногда цельные, верные. Раздался сдержанный смешок. Анна Викторовна вздохнула. — Без париков и без накладных подушек на плечи, верно. Чтобы тело дышало. Юра, скажи что-нибудь. — Он медленно поднял голову. Уши горели. Все смотрели на него. Он знал ответ. Где-то в затуманенных глубинах памяти он это читал или смотрел видео? Может быть, слышал по телевизору. — Он… — голос срывался, был хриплым от неиспользования. — Он ввел понятие… балетного действия. Ballet d'action. — И что это значит? — не отпускала Анна Викторовна. Юра же в ответ замер. Его мозг, привыкший к мышечной памяти, к счету «раз-два-три», отказывался переваривать теорию. Он видел перед собой не определение, а свое отражение в зеркале зала — беспомощное и уставшее. — Это когда… не просто танцуют, а… — Он замолчал, чувствуя, как по щекам разливается краска стыда. Он не может стать великим артистом, потому что и двух слов связать не в состоянии, но прощал себе глубоко внутри, прощал, ведь язык — мышца небольшая, толку от нее. — Когда танец подчинен драматургии, — тихий, но уверенный голос прозвучал с задней парты. Все обернулись. Это был Отабек. — Когда есть сюжет, характеры. Танец рассказывает историю без слов. — Анна Викторовна с явным удивлением посмотрела на него и кивнула. — Совершенно верно. Спасибо… Отабек? — Она посмотрела в новый список класса и мило улыбнулась. В воздухе повисло напряженное молчание. Юра сжал кулаки под партой. Ногти впились в ладони. Этот… Этот выскочка. Этот «дуб», купивший себе место в их мире, только что спас его от позора. И сделал это легко, одним точным предложением. Унижение было сладким и едким, как желчь. — Черт, — прошипел ему на ухо Артём, наклоняясь. — Теорик, блядь. Начитался, умник. С телефона прочитал, сто процентов. Юр, а ты думаешь, на льду ему это поможет? Хрен там. Будет он мне тут про драматургию рассказывать, когда ноги горят. Юра не ответил. Он смотрел на конспект Отабека, лежавший на соседней парте. Аккуратный, с подчеркнутыми тезисами и пометками на полях. Он учился по-настоящему, записывал всё, что слышал, и никакого телефона на парте не было. Он просто знал всё про Новерра. — Он, наверное, за это доплатил, — ядовито прошептал Артём, следуя за его взглядом. — Чтоб и тут выехать. Сколько ему? Артём написал на бумажке вопрос и кинул через класс Саше. Одноклассник тут же улыбнулся и накорябал ответ, так же перебрасывает бумажку обратно Артему. «18 ему, старпер» Гласило сообщение, и Артём не сдержал едкую улыбку. Анна Викторовна тем временем продолжала, обращаясь ко всем, но глядя куда-то поверх их голов: — Запомните это раз и навсегда. Балет — это в первую очередь образование, а только потом культура тела. Это мысль. Это идея, выраженная телом. Без этого вы всего лишь ремесленники. Вам пророчат сцену, а вы не можете отличить Новерра от Петипа.* — Эти слова упали в тишину, как камни в болото. Юра снова опустил голову на парту. Он был ремесленником. Уставшим, голодным, разбитым ремесленником, которого только что унизил новичок, знающий, в чём суть искусства, которое он, Плисецкий, не мог постичь даже ценой собственного сломанного достоинства. Урок теории оказался куда более жестоким, чем любой крик Лилии Петровны.

***

Спустя неделю соседства с Щелкунчиком в их унылой, пресной, голодной жизни что-то изменилось. Общая волна какого-то возбуждения накатила на учеников Барановской. Юра сидел на своей привычной скамейке, с неестественной тщательностью разминая пальцы ног, втирая в стопы разогревающую мазь. Но всё его существо было напряжено одним ожиданием. — Никифоров! Говорю же, это Никифоров приедет! — Саша, главный источник сплетен, размахивал мобильным, будто демонстрируя неопровержимые доказательства. — Мой двоюродный брат, тот, что женат на сммщице в федерации фигурного катания, он слышал, он мне рассказал! — Зачем? — В голосе Паши слышался трепет. — Чтобы отобрать кого-то в новое шоу? Или снимать документалку? — Может, для нового балета на льду присматривает кадры? — предположил кто-то другой из старших. — Да просто, наверное, с Лилией Петровной старые грехи вспомнить. Или бутылку коньяка распить после урока. Да букет притараканить от Якова Григорьевича. — Фыркнул Тема. Но в его голосе тоже сквозило притворное безразличие. Все они понимали: визит такой величины не бывает случайным. Юра старательно молчал, держался из последних сил. Внутри него всё замирало и снова билось в лихорадочной надежде. ВИКТОР НИКИФОРОВ, ученик Лили Барановской, в прошлом — сегодня победитель всех соревнований. Его кумир. Человек, чьи программы он знал наизусть. Чья харизма с плаката заставляла его вставать в пять утра на дополнительные тренировки. Он будет здесь? В их зале. Будет смотреть на них, возможно, будет даже выбирать. Юра стыдливо, украдкой посмотрел на себя в замызганное зеркало напротив. Низкий, слишком худой, с влажными от нервного пота висками, белые волосы тонкие, почти неосязаемые. Он мысленно представил, как ловит взгляд Никифорова, как тот кивает ему — будущей звезде балета, как бы говоря: «Я вижу в тебе искру». Эта мысль была настолько яркой, что на мгновение перекрыла и усталость, и вечное чувство голода, горечь последних недель разочарования в себе. И тут его взгляд столкнулся с другим. С выжидающим, тяжелым, темным, глубоким карим глазом старшего Щелкунчика. В углу, почти невидимый за шкафчиками, сидел Отабек Алтын. Он уже был готов к уроку, его мощные, негнущиеся ноги были обуты в глупые светлые балетки, неподходящие ему совершенно. Но он не суетился, не участвовал в общем ажиотаже. Он просто сидел и смотрел. Прямо разглядывал перепуганного, тревожного Юру. И это был не случайный взгляд. Он был осознанным, пронзительным и… знающим. В его глазах не было ни волнения, ни любопытства, только тихая, неуместная в этой суматохе уверенность. Он смотрел на Плисецкого, на его попытки казаться спокойным, на его подобранную спину и дрожащие руки, и будто видел его насквозь. Видел все его наивные, пафосные надежды и еще видел голод, с которым Юра жил уже шесть лет. Словно он, Алтын, лишь он один во всей этой раздевалке знал настоящую причину визита звезды. И эта причина не имела никакого отношения к ним, к этим взволнованным, суетящимся балеринам. Эта причина была про него, значимого фигуриста. И его взгляд, обращенный к Юре, был почти что… жалостью. Жалостью к мальчику, который ждет чуда, не понимая, что чудеса уже куплены и оплачены для кого-то другого. Юра не выдержал чёрного глаза, первым отвел взгляд, почувствовав прилив злости. Почему этот молчун, этот «Щелкун», смотрит на него, как на несчастного дурака? Что он может знать? — Ну что, пошли? — крикнул Артём, вскакивая. — Негоже звезде ждать! Все ринулись к выходу, наполненные нервной энергией. Юра же поднялся последним, чувствуя на своей спине этот тяжелый, всепонимающий глаз. Предвкушение сладкой встречи с кумиром было безнадежно отравлено. Сквозь гул собственного сердца он слышал лишь один вопрос: а действительно ли ради кого всё это? И молчаливый ответ Алтына, кажется, был единственным правдивым в этой раздевалке, полной иллюзий и мечт мальчуганов. Свист дыхания, стук девочковых пуантов об пол, резкие аккорды рояля и голос Лилии Петровны, который рубил и лепил их тела. Юра выкладывался на середине зала, вкладывая в каждое движение остатки сил и тлеющую надежду. Сегодня всё было иначе. Сегодня он знал — приедет Он. И вот дверь открылась. Вошел Виктор Никифоров. Легенда. Его появление было тихим, но в зале будто выключили звук. Даже Лилия Петровна на секунду замолкла. Никифоров был в простой мирской одежде, но выверенная осанка, взгляд, сама аура — всё кричало о чемпионстве. Юра замер в арабеске, стараясь продлить линию, сделать ее безупречной.

Смотри на меня, — молил он про себя. — Увидь меня.

Виктор кивнул Лили Петровне и тихо подошел к ней. Протянул корзину розовых роз, и женщина улыбнулась впервые за всю осень улыбнулась. Ситуация крайне редкая. Виктор, к всеобщему удивлению, сразу же скользнул взглядом по замершей у станка вдоль зеркал группе и… остановился на Юре. — А это кто у нас? — Его голос, негромкий, но четкий, прорезал тишину. Он подошел ближе. Юра замер, чувствуя, как кровь приливает к лицу: он заметил его! — Плисецкий, — отрубила Лилия Петровна. — Пятнадцать лет. — Шея… — протянул Виктор с профессиональным интересом, рассматривая Юру, как будто скаковую лошадь. Он легким, почти невесомым движением провел большим пальцем по линии от юриного уха до ключицы. Прикосновение было прохладным и обжигающим. — Ах, какая линия! И плечи… А подъёма стопы, Лилия… Это настоящий артист. Видно сразу. Красивые данные. — Внутри у Юры все вспыхнуло и зазвенело. Он заметил. Он увидел. Он назвал артистом. Казалось, тяжелый свинцовый колокол, под которым он жил последние годы, дал трещину, и сквозь нее хлынул свет: его заметили! Его коснулись божественные руки. — Да, — равнодушно согласилась Лилия Петровна. — Данные хорошие. Голова только блондинистая пустая. — Но Юра уже не слышал. Он парил. Никифоров, его кумир, тронул его и похвалил! Ах, как жаль, сияние длилось ровно пять секунд. Взгляд Виктора тут же ускользнул от Юрия и устремился вглубь зала. — А вот и наш звездный проект, — Его лицо озарилось совсем иной, не созерцательной, а деятельной улыбкой. Он смотрел на Отабека, который, как медведь в клетке, пытался выполнить плие. — Ну как, Лилия, прогресс есть? — И всё. Волшебство рассеялось так скоро и быстро. Юра снова стал частью интерьера, чем-то вроде пола или стен, даже не той мебелью, на которую сядут. — Вспомнил, ты любишь этот чай. С жасмином. — Виктор залез в свою сумку и протянул Лили Петровне коробку изысканного чая. Барановская, что было совершенно немыслимо, смягчилась. Кивнула и даже сказала: «Спасибо, Витя». Потом она и Никифоров устроились рядом, и все их внимание, все их тихие реплики, их смешки — все было приковано к Алтыну. Они были двумя скульпторами, обсуждающими грубый, но перспективный кусок мрамора. Юра же был просто готовой вазой на полке — красивой, но никому не нужной. Урок продолжался в этом сюрреалистичном ключе. Никифоров то и дело вставлял замечания, адресованные только Отабеку. — Сильнее оттолкнись, представь, что это не пол, чувствуй лед! Не горбись, центр тяжести! — Он вкладывал в него душу. Когда занятие закончилось и Виктор ушел, в зале повисла оглушительная тишина, а потом взорвалась гулким перешептыванием. — Ты видел? Никифоров… Он Юрку похвалил, — с почти благоговейным ужасом прошептала Алина. — Данные назвал красивыми, — добавил Саша. — И шею… Тронул за шею… — Шок был почти ощутимым. — Ну, Плисецкий, поздравляю, — бросил Артем беззвучно. — Тебя твой идол заметил. На пять секунд. — Артём мрачный вытирал пот с лица, жадно пил воду, которой Юра боялся коснуться без разрешения учителя. Он стоял, чувствуя себя абсолютно разбитым. Эти пять секунд славы были хуже, чем полное игнорирование. Они были как крохотный глоток воды в пустыне, который лишь обострил жажду. Он получил крупицу — мимолетный комплимент своей анатомии. А Отабек получил всё — время, внимание, веру, инвестицию. И похвалу их общего тирана, который вдруг оказался способен на человеческую благодарность. Он смотрел, как Алтын, красный и счастливый, слушает наставления Лилии Петровны, и понял страшную вещь: быть «красивыми данными» — этого мало. Гораздо важнее быть «проектом». Даже если ты — неуклюжий дубовый Щелкунчик.