Щелкунчик

Первой парой в их учебном следственном изоляторе была история театра. Солнечный луч безнадежно бился о запыленное окно. Анна Викторовна монотонным голосом вела лекцию о реформах балетного театра XVIII века. — …И именно тогда сформировалось понимание балета как целостного драматического произведения, а не просто дивертисмента… Юра, грустный и разбитый, сидел, уткнувшись в парту. Веки были тяжелыми, в ушах стоял гул от усталости. Он думал о Викторе, что отдал предпочтение другому… Конечно, Алтын ведь готовый фигурист, Юра в последний раз на льду был еще в начальной школе. Он не спал полночи, снова и снова прокручивая в голове свои неудачи. Свое тело стало противным сосудом, что тупо болело. Рядом Артём, вместо конспектов, выводил на полях тетради злые карикатуры: коренастый человечек с лицом Щелкунчика безуспешно пытался встать в первую позицию. Именно в этот момент все и началось. Артём, не глядя, резким движением пальца отправил сложенный вчетверо листок по парте Алине. Та, не меняя сосредоточенного выражения лица, ловко поймала его, развернула под партой, прочла. Ее плечи мелко задрожали от сдержанного смеха. Она что-то быстро написала в ответ и, дождавшись момента, когда Анна Викторовна отвернулась к доске, перебросила листок Саше. Юра чувствовал, как сжимается желудок. Он недолюбливал эти детские, злые игры. Но в то же время это было знаком принадлежности. Балетники — против него. Фигуриста. Выскочки. Проплаченного отвратительного умника. — Эй, — шипение Артёма пробилось сквозь монотонный голос преподавателя. Он сунул Юре в руку новый, тугой треугольник из бумаги. — Кинь Паше. Пусть поржет. — Это был приговор Тёмы. Отказ означал бы предательство. Молчание — согласие. Юра послушно взял бумажку. Она жгла ладонь. Он видел краем глаза Отабека: юный мужчина старательно конспектирует лекцию, его мощная, некогда презираемая рука аккуратно выводила буквы. — Юр, давай же, — прошипел Тёма. И Плисецкий сжал бумагу, резко развернулся и бросил. Неуклюже наспех. Треугольник ударился о плечо Паши и упал на пол. Одноклассник наклонился, подобрал, развернул. На его лице расплылась ядовитая улыбка. Он что-то написал, быстро сложил записку и, целясь, метнул ее обратно Артёму. Но случилось неизбежное. В этот самый момент Анна Викторовна обернулась, и Паша, резко дёрнув руку, изменил траекторию. Бумажный снаряд, пролетев над партой Артёма, шлепнулся прямо на открытую тетрадь Алтыну. — Пиздец, — декларировал Тёма. Все замерли. Даже монотонный голос учительницы на секунду прервался. Щелкун смотрел на лежащий на его конспектах листок, как на ядовитого паука. Его лицо, обычно сосредоточенное, стало каменным. — Что это? — тихо, но чётко спросила Анна Викторовна. Отабек не ответил. Он медленно, с невероятным, давящим достоинством поднял записку. Щелкун не смотрел ни на кого, только на учительницу одну секунду, затем просто развернул ее. Юра, все еще отвернувшийся спиной к доске, видел, как его костяшки побелели, сжимая бумагу. Плисецкий точно знал, что там было. Кривые буквы, выведенные рукой Артёма:

«ЩЕЛКУНЧИК. ЦЕНА ВОПРОСА — 5 ЛЯМОВ. СКОЛЬКО ЕЙ ДАЛИ, ЧТОБЫ МЫ ТЕРПЕЛИ ТВОЙ ТАНЕЦ УРОДЦА?»

Отабек прочел. Он поднял глаза и медленно обвел взглядом их всех: Артёма, сжавшегося в комок, Алину, покрасневшую до корней волос, Пашу, не скрывающего улыбку, и Сашу, смотрящего в пол. Его взгляд задержался на Юре, и в его черных глазах не было злости. Была усталая, взрослая ясность и… что-то похожее на жалость. Он все понял. Понял, что здесь его не ждали. Понял, за что его ненавидят. И понял, что Юра, «подающий надежды», — такой же мелкий и трусливый, как и все они. Молча, не дожидаясь разрешения учителя, казах поднялся, скомкал записку в своем мощном кулаке и вышел из класса. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка. — Я вас понимаю. Продолжим, — Анна Викторовна строго посмотрела на класс. Юра сидел, чувствуя, как жгучий стыд разливается по всему телу. Они сражались с чужим вторжением, а в итоге осквернили самих себя. И самый страшный упрек был не в криках, а в том молчаливом, полном презрения узком азиатском взгляде, который он теперь будет видеть в каждом зеркале.

***

Раздевалка после уроков была рассадником тихого яда. Воздух был пропитан им — едкой смесью пота, растирок и зависти. Юра не спешил переодеваться, размышлял о сегодняшнем стыдился, но ненавидел себя. — Видел, как его сегодня Лилия после общего урока оставила? — шипел Артём, с силой швыряя в шкафчик мокрые трико. — Опять. Персональный сеанс издевательств, чистка коры… с трухлявого дуба, во! — Он ей, наверное, отстегивает еще денег, — вторил ему Саша, злорадно ухмыляясь. — По десять тысяч за дополнительный час. Виктор давно уже продался, но я не думал, что такие… бывшие юниоры тоже. Юра сам видел, как Лилия Петровна, отпустив группу, жестом подозвала к станку Алтына. И это был не «сеанс издевательств». Это было что-то другое. Сосредоточенное. Почти… терпеливое. — А ты слышал, как она его зовет? — вступил Паша, и в его голосе была не злоба, а та самая, горькая ревность. — «Отабек, поставь ногу». «Отабек, почувствуй». Она нас по фамилиям, а его — по имени. Как будто он свой. — Он и был свой. Уже. Не своим талантом, не своими данными, а своими деньгами, своим статусом «проекта Фельцмана-Никифорова», своим упрямством. И самое мерзкое было в том, что это упрямство начинало приносить плоды. — И ведь получается же у уродца, — сквозь зубы процедил Артём. — Медленно, криво, но получается. Сегодня на гранд жете не упал. Впервые! — Эта фраза повисла в воздухе, как приговор, пощечина всему классу. Они годами оттачивали сложнейшие комбинации, а тут все аплодировали тому, что «дубовый Щелкун» не рухнул на пол, выполняя элементарное движение. И в этой несправедленности была какая-то изощренная пытка. Юра поднял голову и встретился взглядом с Артёмом. Тот понял его без слов. — Что, Юр, тоже бесит? — он подошел ближе, понизив голос. — Меня уже безмерно! — Артём взял с лавки чью-то забытую эластичную ленту для растяжки. Длинную, розовую. Он ловко завязал на одном конце грузовой узел, раскачал его и, прицелившись, метнул в дальний угол раздевалки, где Алтын складывал вещи перед персональной тренировкой. Он носил наушники и даже не разговаривал с младшими. Тугой узел со свистом пришелся Отабеку по лопатке. Тот вздрогнул, но не обернулся. Только плечи его еще больше ссутулились. — Ой, извини, нечаянно, — крикнул Артём с фальшивой небрежностью. — Ты дебил, — закончил Юра, отворачиваясь к Алтыну. Тот медленно, с тем же давящим достоинством, что и в классе теории, повернулся. Его лицо было невозмутимым. Он посмотрел на Артёма, потом на Юру, который сидел, сжав кулаки, чувствуя, как по его лицу разливается краска стыда. Чёрный взгляд был тяжелым и понимающим. Он видел эту жалкую, завистливую злобу подростков. И снова, как и тогда, в его взгляде не было ненависти. Было что-то вроде усталого презрения. Он молча развернулся, дошел до своего шкафчика, взял рюкзак и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. — Что он такой важный? — фыркнул Саша. Но запал у них уже кончился. Унижение не принесло облегчения. Оно лишь обнажило их собственную ущербность. Они были принцессами, царапающимися из-за того, что Золушке купили новые туфельки. Только Золушка была здоровенным парнем с каменным лицом, а их хрустальные туфельки оказались старыми стоптанными балетками, в которых уже нельзя было отправиться на бал.