Щелкунчик

Три года спустя. Кабинет Лилии Петровны пахнет по-прежнему — старыми книгами, пылью и властью. Но что-то в воздухе изменилось. Былая напряженность сменилась тяжелым, молчаливым пониманием. Юра сменил одежду на чистый белый, стоял у окна. Он вырос на несколько добрых сантиметров. Из тщедушного, вечно испуганного мальчика он превратился в гордого, легкого молодого человека с прямым, спокойным взглядом. Он был солистом. Не звездой первой величины, но уважаемым артистом со своим стилем — запоминающимся, в котором техническое совершенство было пронизано глубокой, выстраданной эмоцией. Лилия не давала ему партий с девушками, все чаще возила по соревнованиям, где Юра притягивал всех своей красотой. Ему не было равных, это признавали критики. Отдавали ему грамоты и голубые ленты. Плисецкий известен, его желают видеть в Большом театре, но нигде не найдётся подходящей роли соло для такого исключительного юноши. А в пару с мужчиной ставить его просто неприлично. Брановская уже пыталась… Общество еще не готово. — Он ждет тебя в малом зале, — голос Лилии прозвучал за его спиной. Она не повернулась. — Я разрешаю эту встречу. Только эту. Он кивнул и вышел. Никифоров стоял посреди пустого зала. Но это был не тот самоуверенный король льда, что когда-то предлагал золотые горы. Его плечи были ссутулены, в глазах — отчаяние и усталость. Увидев Юру, он сделал шаг вперед, и его голос, всегда такой властный, дрогнул. — Юр… Спасибо, что согласился. — В ответ молчание. Юноша больше не запуганный, обласканный похвалой, наградами и комплиментами, он ценил свое время и потому ждал вразумительного ответа от кумира из прошлого. — Он… Алтын… — Виктор сглотнул, с трудом подбирая слова. — Он взял золото. На Олимпиаде в Америке. Ты, наверное, видел. Юра кивнул. Он видел. По телевизору. Тот грустный финал, где Отабек с лицом, вырезанным из льда и камня, исполнил свою программу с пугающей, бездушной точностью и поднялся на высшую ступень пьедестала. И где его глаза, в момент, когда должен был быть пик счастья, были абсолютно пусты. Юре было его жалко. — А после… после все рухнуло, — Никифоров провел рукой по лицу. — Он сессию завалил, просто не пришёл в университет, потом были клубы, алкоголь, сомнительные связи… Он не тренируется. Он… он говорит о бессмысленности. О том, что лучше бы тогда… — Он не договорил, но слово «сдох» повисло в воздухе тяжелым, ядовитым облаком. У парня затяжная депрессия, которую стыдно лечить, ведь тренерский штаб допустил ее еще три года назад. Виктор посмотрел на Юру прямо, и в его взгляде была настоящая мольба. — Я умоляю тебя. Приходи к нему. Стань его хореографом. Его, я не знаю… Блядь, ангелом-хранителем каким-то. Он тебя вспоминает постоянно. Блондинов клеит, в Прагу летает, блядствует. — Мат из его рта просто неприличен, но Юра понимает, что других слов у тренера не нашлось. — Он хочет только тебя. Он тебе… верил. Помоги ему, верни его нам и себе верни. Я знаю, ты неравнодушен. Юра слушал, и старое, знакомое чувство — смесь обиды, жалости и какой-то извращенной гордости — подкатило к горлу. Этот могущественный человек, его бывший кумир, стоял перед ним почти на коленях, умоляя о помощи. Не о звезде для шоу, а о спасении души того, кого они оба, каждый по-своему, любили. Плисецкий посмотрел в зеркало. Там отражался он сам — артист, нашедший, наконец, свое место. И там, в глубине, у двери, стояла тень Лилии Петровны. Она наблюдала. И ее молчание было знаком. Знаком того, что выбор теперь принадлежал только ему. — Я подумаю, — тихо сказал Плисецкий. Не «нет». Не «я не могу». Он повернулся и вышел, оставив Никифорова одного в центре зала, с его безнадежными мольбами и призраком чемпиона, который медленно умирал в золотой клетке собственного успеха. Он вышел в коридор. Лилия Петровна все так же стояла там, прислонившись к стене. — Ну? — только и спросила она. Юра посмотрел в окно, на заснеженный двор училища. Его тюрьма и его дом. — Я не могу оставить его там умирать. Он сломался. — Сломанные игрушки ведь чинят. — Наверное? В их мире ведь не было Дроссельмейера. Юре придётся им стать. — Я попробую, только мне нужно время. — Она кивнула, и в ее глазах не было ни гнева, ни одобрения. Было лишь понимание цены, которую всегда приходится платить, подпуская кого-то слишком близко к своему сердцу. Юра для нее важен всегда. Лучший должен был не только сиять на сцене, а и нести какой-то тяжёлый груз ответственности. И прима согласна помочь.

***

Ледовая арена была пуста и гулка. Ослепительно белый лед под безжалостными софитами казался огромным застывшим озером в другом, незнакомом мире. Юра стоял у борта, крепко держась за него, в чужих коньках, которые отдавали холодом через тонкие носки. — Еще одна попойка, и я не буду вытаскивать тебя из Люберец! Сам будешь своим ходом! — Дверь открылась тяжелая железная, в нее тут же впустили Алтына уже в коньках, побритого и вполне живого. Его втолкнули на лед. Никифоров кивнул Юре, готовому удержать старого друга, но тот все равно тяжелым мешком шлепнулся на лед. Виктор не сказал и слова, ушел со льда, оставляя их одних. От Алтына пахло перегаром и дорогим одеколоном, которым Виктор безуспешно пытался его перебить. Он был сер и потрепан, глаза красные, мутные. Он едва держался на ногах. Увидев Юру, он безучастно скользнул по нему взглядом, не узнавая. Потом замер, вгляделся. Медленно, как во сне, покатился к нему по льду, движения все еще мощные и грациозные, несмотря на состояние. — Ты… сон? — хрипло выдохнул он, остановившись в сантиметре. — Зачем? Юра не ответил. Вместо этого он оттолкнулся от борта. Сделал один шаг. Второй. И с грохотом рухнул на лед. — Боже, как вы ездите на этих штуках! — Боль, острая и унизительная, пронзила бедро. Он встал, отряхивая бок от снега, попробовал повторить. Да, на льду он был не таким изящным. Снова падение, и за ним еще одно. Юра пытался вспомнить, какого это — кататься на коньках. Ноги уже забыли лед и даже не пытались вспомнить. Падение за падением. И тут с фигуристом произошло нечто. Пьяная мгла в его глазах рассеялась в один миг, смытая волной чистого, животного инстинкта. Он рванулся вперед, поскользнулся сам, но успел подхватить Юру, не дав ему удариться в пятый раз уже головой. — Дурак! — Его голос прорезал тишину, хриплый, но уже трезвый. — Ты же не умеешь! — Он помог ему встать, его руки, привыкшие к невесомости на льду, крепко обхватили юрину талию. — Держись за меня. Просто скользи. Не пытайся отталкиваться. — И они поехали. Медленно, по самой кромке льда. Юра, смертельно бледный, впивался пальцами в его модную кожанную куртку. Алтын вел его, как когда-то Юра помогал ему на тех балетных репетициях — терпеливо, сосредоточенно. Легко было только в кино. В жизни лед был жестким, холодным и безжалостным. Но через пять минут Плисецкий уже мог самостоятельно проехать пару метров, не падая. Его балетный баланс и координация работали даже здесь. Они молчали. Только скрип коньков и их прерывистое дыхание нарушали тишину. Потом, когда они снова остановились у борта, Юра, глядя перед собой, сказал: — Лилия отпустила меня. На год. С условием, что я не брошу классы. Даже здесь. Я… я помогу тебе. Если ты захочешь. — Бек смотрел на него, и в его глазах, наконец, появилось что-то живое. Не боль, не злость, а изумление. — Зачем? — снова спросил он, но теперь в его голосе была не злоба, а растерянность. — После всего, что я… — Помолчи, дай сказать. Я все эти годы, — перебил его Юра, он собирался всю силу в кулак, все так же глядя в лед, — смотрел все твои выступления. Даже самые маленькие соревнования. Я знал все твои программы. Я… — Он сглотнул, осознавая то, что хочет сказать, — я всегда любил тебя. Даже когда тебя не было рядом. Тишина стала оглушительной. Потом Бека медленно, будто боясь спугнуть, опустил голову ему на плечо. Его мощное тело вдруг содрогнулось в беззвучном рыдании. — Я все испортил, — прошептал он в его шею. Поцеловал нежно, долго, затем снова вспоминал молочное тело, измочил шею и олимпийку Юры. — Все, к чему прикасался. Я даже тебя испортил, я пытался спать с другими, они не ты, они грязные… — Ничего, — тихо ответил Юра, наконец подняв руку и коснувшись его взъерошенных волос. — Мы все исправим. — Бека поднял голову. Его глаза были мокрыми, но ясными, трезвыми. — Прости, я такое говно… Прости. — Бека шептал извинения за свой ужасный внешний вид, за скандалы, в какие попал, за пьянки, за измены, просил прощения, и Юра простил. — Все хорошо, я тебе помогу. — Юра, почти ангел в белом, тянулся к нему, обнимал и даже поцеловал коротко в губы, вспоминая, как это — целовать того, кого просто любишь. Теперь у них есть год на двоих, и Юра постарается выжить из него все, не только бесполезные жестяные медали, а ещё и чувства взаимные, ласки, любовь. Он вернёт фигурному катанию лучшего спортсмена, а себе самого прекрасного человека.