Щелкунчик

Главный зал академии полон. Блеск люстр, шёпот аристократичной публики, вспышки фотокамер. Все ждут сенсации: балетный дебют восходящей звезды фигурного катания, воспитанный легендарной Лилией Петровой. К этому особому случаю приковали внимание не только из-за фамилии сегодняшнего премьера, а ещё и просто из-за предновогоднего события. Половина курортного Петербурга хочет перед Рождеством оказаться на балете, основанном на сказке Гофмана, пусть и обращённой в настоящий скандал. Эти декорации, костюмы, настоящий балет возвращал народ в детство, на время отвлекал от кошмара обыкновенной жизни. А ещё исключительность, лишь один показ, это же всё ещё ученический балет, пусть в рядах лучшие, это всё ещё часть их образования. Дедушка Плисецкого получил своё место на балкончике для родственников и спокойно ждал начала, пока обезумевшие репортёры терзали вопросами великого фигуриста Виктора Никифорова. — Это важный шаг для нас, этот эксперимент должен был напомнить всем, что настоящее фигурное катание — это не только сила… Пришлось приложить недюжинные усилия, чтобы сделать из спортсмена прекрасного танцора. Зал погружается в темноту, идут связанные логикой номера младших групп, девушек и крыс, очень много крыс. За этим наблюдать было по-настоящему интересно, уровень бесспорно высокий, качество Лилии Петровны видно невооружённым глазом. Но все приглашённые гости ждут одного. Отабека Алтына. И фигурист выдаёт им всё, что может. В костюме Щелкунчика, скрывающем его мощь и подчёркивающем новую, вымученную пластику, он не просто исполняет партию. Он сражается. Его битва с Мышиным Королём — Артёмом, который играет свою роль с яростной, почти настоящей ненавистью, — это не танец, а поединок. Публика впечатлена прогрессом, по крайней мере так это преподнести в СМИ Виктор. Алтын использует свою спортивную выносливость, свою силу, но теперь она облагорожена балетной школой. Его прыжки — не ледовые, но отточенные и мощные. Его пируэты — немного грубые, но полные энергии. Зал пребывает в восторге. Они видят не балетного танцовщика, а воина. Это ново, это свежо, это захватывает. Лилия Петровна стоит за кулисами с каменным лицом, но в её глазах — гордость заводчика, вырастившего зверя редкой породы. Юра тоже стоит в кулисе, готовый к своему выходу в кордебалете. Он смотрит на Отабека, и у него перехватывает дыхание. Он видит, как тот преодолевает себя, как он борется не только с Мышиным Королём, но и с собственным телом, и с насмешками, которые он слышал все эти месяцы. И в этот момент вся его обида, вся ревность, вся боль уходят. Остается только одно — гордость. Гордость за него. И вот наступает момент, которого нет ни в одной партитуре. Сцена битвы окончена. Мышиный Король повержен. Музыка переходит в лирическую, пронзительную тему. Щелкунчик, тяжело дыша, стоит на колене, и по сценарию он должен смотреть на приближающуюся Мари, их приму Лизу Воронцову. Но Отабек поднимает голову изящно, подобно мягкому кнуту. Его взгляд не ищет Елизавету в другой кулисе. Его взгляд, преодолевая рамку и свет софитов, находит Юру во тьме за сценой. Он смотрит прямо на него. И в его глазах — благодарность. Спасибо за каждую репетицию, за каждый вытерпленный удар, за каждое украденное мгновение. Юра в ответ замирает, ощущает, как по его спине бегут мурашки. Он видит, как грудь Алтына тяжело вздымается, и он понимает — этот взгляд, эта тихая пауза, длящаяся три такта, — это его настоящая награда. Это важнее любой похвалы Барановской, важнее внимания Никифорова. И когда он сам выходит на сцену в кордебалете, он танцует. Но это уже не танец отчаяния или покорности. Это танец прощания и благодарности. Каждое его движение — это кивок в ту сторону, где стоит возлюбленный. Он отдает ему свой танец. Весь. Без остатка. Финальный поклон. Гром оваций, Алтына и Лизу вызывают отдельно. Никифоров в первом ряду встает, аплодируя своему «проекту». Лилия Петровна выходит на сцену, ее лицо смягчено редкой улыбкой, ей дарят море цветов и подарков, никто даже не ожидал такого хорошего выступления. Юра стоит в общей линии кордебалета, улыбаясь сквозь слезы, его мышиный костюм хоть и изящен, всё ещё забавный, его танец, пусть и исключительный, потонул в море других, на сцене почти две сотни учеников Лилии, среди них только одна звезда. Он поймал взгляд Беки, настоящего премьера этого вечера, через всю сцену, понимающий, просящий, глубокий взгляд черных глаз. Овации стихли. Занавес закрылся. За кулисами царил хаос — цветы, объятия, выдохнувшиеся педагоги. Виктор, сияющий, как победитель всех международных соревнований, уже стоял рядом с Алтыном, положив руку на его плечо — жест собственника. — Феноменально, Лилия, — говорил он, но смотрел на их с Яковом проект как на выигрышный лот. — Ты сделала из него бриллиант. Теперь мне предстоит его грамотно оправить. Сезон не ждет, наш новый японский тренер хочет видеть тебя… У него потрясающие прыжки, а какие дорожки. Алтын, он сделает тебя победителем. — Отабек же стоял со стеклянным взглядом, еще не остывший от адреналина, но уже ощущающий тяжесть этой похвалы, его будто бы уже передавали из рук одного деспота в другие. Их прощание с Юрой всё же случилось по лучшим сценариям, в узкой, заставленной ящиками с реквизитом боковушке. Минута украденного времени. — Улетаем. Завтра утром, — глухо сказал Бек, глядя куда-то мимо него, на старый театральный задник. — Я знаю, с наступающим, — ответил печально, сломлено Юра. Они стояли, не зная, что сказать. Все слова уже были сказаны, все чувства — прожиты. Оставалась только пустота. — И тебя с новым годом, — выдохнул Отабек. Не за что-то конкретное. За всё. Юра лишь кивнул, но в сторону не отошел, выдохнул, всё ещё немного потрясываясь после своего номера. — Спасибо. — И Бек притянул его к себе, поцеловал в щеку, затем во вторую, искал сопротивления, но Юра не отпрянул, он послушно прижался к его губам. Целовались печально долго, вкладывали каждое мгновение пережитое порознь, пока Виктор не позвал Беку из коридора, его голос прозвучал как щелчок бича. Алдын вздрогнул и отпрянул от любимых губ, его лицо снова стало маской спортсмена. Он повернулся и ушел, не оглядываясь. Поцелуй как обещание встречи, но это было наивно, когда первая любовь живёт почти вечность? Юра вышел из боковушки. Вокруг него кипела жизнь — радостная, освободившаяся. Ученики смеялись, педагоги обнимались. Он был частью этой картины, но больше не чувствовал себя хотя бы в настроении продолжать. — Завтра в восемь не опаздывать, — крикнула ему вслед Лилия, а Юра понял, что у Беки начнутся тяжёлые тренировки, а у Юры уроки балета, они вернутся в предназначенный им мир. На следующее утро всё пришло в начальную точку. Урок у Лилии Петровны. Тот же зал, те же запахи. Та же невыносимая боль в мышцах. — Плисецкий! Плие! Глубже! — ее голос снова резал воздух, будто и не было вчерашнего триумфа. — Не расслабляйся! Концерт прошел, а работа только начинается! Он встал в первую позицию. Зеркало отражало его лицо — бледное, уставшее, но спокойное. Он смотрел на свое отражение и видел того же мальчика, что и несколько месяцев назад. Только теперь за его спиной не было призрака «великого будущего». Не было и жгучей боли от неразделенной любви. Была только тяжелая, знакомая работа. Юра выполнил плие. День за днем. Неделя за неделей. Иногда, поздно вечером, он выходил курить в их темный сквер за училищем. Глядел на звезды и вспоминал музыкальную шкатулку, нелепых плюшевых медведей и тепло чужой руки на своей талии. Это не вызывало больше острой боли. Лишь тихую, щемящую грусть — как по давно прочитанной и навсегда закрытой книге. Плисецкий продолжил выгрызать свое место в первом ряду. Но теперь он делал это не ради призрачной славы, а просто потому, что это было всё, что у него осталось. Его балет. Его одинокая, выстраданная красота. И тишина, в которой навсегда застыло эхо одного-единственного слова, сказанного ему на прощание. «Спасибо».

***

Слава от того концерта быстро развеялась, как дым. В стенах училища Лилии всё осталось по-прежнему. Стоял тот же матовый свет из высоких окон, пахло канифолью и пылью, а из кабинета директора доносились приглушенные, но яростные голоса. Никифоров снова был здесь. И снова просил, требовал, предлагал «будущее» для привлекшего внимание Юры. А потом пришли новости с «Кубка Льда». Короткая программа Алтына. И его вариация на музыку из «Щелкунчика» Чайковского. Не просто набор элементов, а история. Та самая пластика, вымученная у Лилии Петровны, теперь, перенесенная на лед, обрела невероятную мощь и полет. Его движения были не только сильными, но и неожиданно музыкальными, почти балетными. Судьи и зрители были в восторге. Он был на вершине. Взял золото, взял хрустальный кубок льда, вошёл в историю. И эта вершина для Лилии Петровны стала новой каплей яда. Ее «Щелкунчик» триумфально танцевал на льду, а ее лучший, самый болезненный спектакль, ее главная надежда и тайная гордость — Плисецкий — оставался здесь, и его снова хотели отнять. Урок в тот день был адом с первой минуты. Воздух в зале снова стал лезвием. Месяц после отъезда Отабека. Пыль кружилась в лучах холодного утра, словно пепел. Лилия Петровна, казалось, впитала в себя всю ярость мира и теперь выдыхала ее обратно в своих лучших учеников. Ее взгляд, как всегда, первым делом нашел Юру, изможденного ежедневными уроками по десять часов. — Плисецкий, середина зала! — ее голос был тихим и острым, как лезвие. — Покажи мне, что ты умеешь, не опозорь меня. Открой душу, которую у тебя хотят украсть. — Ученики не понимали слов, но Юра послушно выполнил ее приказ. Он вышел плавно, почти выплыл вперед перед всеми. Движения его были медленными, будто каждое стоило ему невероятных усилий. Он похудел еще больше, хотел компенсировать голодом полное отсутствие таланта. Лилия не скупилась на злобу, тени под его глазами стали фиолетовыми. — Батман тандю. Тоскующий. Покажи мне его. Если вообще можешь. — Он встал в пятую позицию. Закрыл глаза. И вместо того, чтобы увидеть пустоту, он увидел все. Дым на балконе. Отблеск огней города в чужих глазах. Мелодию старой шкатулки. Горечь прощания в заставленной коробками комнате. Он увидел свое отражение в зеркале дорогой квартиры — хрупкое, испуганное, но живое. И его нога поползла вперед. Не идеальным, отточенным движением робота. А медленно, почти нерешительно. В кончиках пальцев была не просто растяжка — была дрожь. В изгибе корпуса — не линия, а слом. Это был не батман. Это была исповедь. Молчаливая, отчаянная исповедь всего, что он потерял и что в нем навсегда осталось. В зале стало тихо. Даже дыхание замерло. Лилия Петровна смотрела, и ее лицо было каменным. Но в глазах на долю секунды мелькнуло что-то похожее на шок. Он не просто показал вымученный с первых дней в школе элемент, Плисецкий вывернул душу наизнанку. — Довольно, — отрезала она, голос сорвался. — Фуэте. Пока я не остановлюсь сейчас. — Юра даже не кивнул. Он просто перевел вес и пошел. Первое, второе, пятое… — Фуэтэ, фуэтэ, фуэтэ! — Тело, измученное голодом и бессонницей, кричало от боли. В висках стучало. Но он не останавливался. Он видел свое отражение — бледное, искаженное усилием. Он видел, как на трико у щиколотки проступает алое пятно. Кровь. — Глаза! Куда смотришь? Предстввляешь, что ты не здесь? — закричала она. — На мир смотри! На меня смотри! Он захлебнулся воздухом, на миг сбился. Потом, сквозь пелену боли и усталости, он заставил себя открыть глаза. Шестнадцатое, семнадцатое, Лилия требовала больше… Слезы стояли в глазах, но не от физической боли. От всего. От того, что он все еще здесь, в реальности, оттого, что его единственная жизнь утекла в Москву. От того, что он все еще может кружиться, даже когда внутри — выжженное поле. Он закончил. Тридцать, Лилия замолкла, и он замер, едва дыша, покачиваясь из стороны в сторону, боялся упасть. Нога жгуче пульсировала. Лилия Петровна смотрела на него. Ее ярость куда-то ушла. Осталось что-то холодное и бессильное. Он был идеален. Он сделал все, что она требовала. И не просто сделал. Он вложил в это такую душу, такую подлинную муку, что ее собственные методы вдруг показались ей убогими и плоскими. Она не могла сломать это. Она не могла отдать болезненное существо. Теперь Барановская даже прикоснуться к этому боялась. — Отвратительно, убирайся с моих глаз, — прошипела она, и в ее голосе впервые зазвучала не злоба, а усталое отвращение. К нему? К себе? К этой безнадежной борьбе? Прима резко развернулась и вышла, громко хлопнув дверью. Зал содрогнулся, все ученики разбежались, оставляя сломленного Плисецкого в одиночестве своего сокрушительного позора. Юра остался один. Он медленно опустился на пол, схватившись за окровавленную ногу. Он не плакал, просто сидел, глядя в зеркало на свое искаженное болью отражение. Он был ее лучшим учеником. Ее самым зашуганным, самым идеальным творением. И он только что доказал ей, что его душа, которую она так яростно пыталась выжечь, жива. Десять часов вечера. Зал был погружен в темноту, освещенный лишь аварийным светом, который отбрасывал длинные, искаженные тени. Пустота звенела в ушах громче любой музыки. Юра плакал в одиночестве, так и выйдя из зала. Там, за дверью, его ждал мир отвращения к себе, сломленного, голода и сплетен. Он не сошел с того места, где еще днем показывал свой максимум. Сначала были просто слезы, потом всю его худую спину стало бить крупной, неудержимой дрожью. Он плакал так, как не плакал уже давно — беззвучно, отчаянно, захлебываясь собственной беспомощностью. Юра подошел к центру зала. Включил на телефоне запись. Ту самую программу праздника совершеннолетия принца Зикфида, с которой он брал свои первые серьезные награды, о которой писала пресса. Танец, полный юношеской надежды и дерзкой веры в будущее. И он начал ее танцевать. Снова и снова. Первый раз — срывающимся телом, спотыкаясь о собственные слезы. Второй — уже яростнее, вкладывая в знакомые па всю свою накопленную боль. Третий — с отчаянием обреченного, будто пытаясь вернуть того мальчика, каким он был до вечного голода, до ненависти, до любви, которая разбила ему сердце. Он не видел, как дверь тихо приоткрылась. Как в ней возникла высокая, прямая фигура Лилии Петровны. Она стояла и смотрела. Смотрела, как ее верный подданный, ее зашуганный крысеныш, уставший, голодный, с окровавленными ногами, выплескивает на старый паркет душу, которую она так яростно пыталась в нем уничтожить. Он закончил на четвертом повторе, рухнув на колени, без сил, его тело сотрясали новые рыдания. И тогда она вошла. Ее шаги были неслышными на упругом полу. Она подошла и опустилась рядом с ним на колени, не боясь испачкать дорогое платье. Ее рука, обычно поднимавшаяся только для того, чтобы указать на ошибку или ударить по мышце, тяжело легла на его взмокшую голову. — Юра, — сказала она. И это было не «Плисецкий», это было имя, такое нежное. Это было его имя. Произнесенное тихо, почти ласково. — Хватит. Всё. Всё закончилось. — Он вздрогнул от прикосновения и от этого незнакомого голоса. Он поднял на нее заплаканное лицо, искаженное страданием. — Я не хочу… Я не могу больше… — он задыхался. — Простите… за всё… Я… — Не реви, — она притянула его голову к своему плечу, грубый жест, в котором вдруг проступила неуклюжая нежность. — Скажи, почему ты плачешь? — Она боялась услышать упрек в том, что она не пустила его с Виктором, в том, что она разрушила его славу. — Вы ругались, — но правда, что терзала молодого танцора, была обиднее. Юра плакал из-за ее слов, из-за ее тяжелых, испытывающих танцевальных движений. Юра обхватил ее, вцепившись в ее тонкие руки, как тонущий, и рыдал, уже не сдерживаясь. Он бормотал что-то несвязное — про Виктора, про Отабека, которого любил, про свой страх и предательство, про то, как хотел сбежать и как боялся это сделать. — Ругалась? Совершенно верно! И мне было на это наплевать. Я на классике на тебя поругалась и еще дома про тебя плохие слова говорила. — Она все так же нежно вела по его дрожащей спине, больше не было сил мучить лучшего. — Простите, — снова заплакал Юра, он заставлял ее переживать о себе, о настолько беспллезном существе, перепуганной мыши, что боится выйти на свет. — Молчи. И соображай, что когда я на тебя тон повышаю, то я не сержусь или плохо к тебе отношусь. — Лилия вбивала кулаком и слабыми ударами по голове слова. — Это значит, что я хочу тебя выучить. Как могу, так и выучу, даже через твоё не могу, потому что я знаю, ты можешь. — Я буду стараться, — выдохнул он, и это был крик из самого нутра. — Я правда никуда не уйду. Никогда. Я останусь. Только не прогоняйте. — И в этот момент ее каменное сердце, отточенное годами борьбы, дрогнуло и дало трещину. Она держала в руках не просто талант. Она держала сломленного, но живого человека. Ее человека. — Никто не прогонит, — ее голос был низким и твердым, как клятва. — Ты мой. И никто тебя не тронет. Они сидели так в полумраке пустого зала — суровая женщина и плачущий мальчик. Сирота и бездетная мать, лишившаяся уже давно своего ребенка. Свое второе дитя она уже не отпустит. — Сегодня на обед был суп… Ты его пропустил. Голодный? Лилия повела его в ресторан, выбрала лучшие горячие блюда и долго смотрела, как ее творение наконец-то обретает энергию. Это был больной, уродливый, выстраданный конец всем их войнам. И начало чему-то новому. Хрупкому и болезненному, как заживающая рана. Но это было их. И этого было достаточно.