Прямой удар

Дождь за окном был не просто погодным явлением — он был живым существом, настойчивым и безутешным. Его бесчисленные пальцы-капли без устали барабанили по стеклам, заставляя дребезжать рамы в своих старых, рассохшихся переплетах. Стекла, покрытые паутиной трещин и пыли, превратились в холсты для мимолетных акварелей: капли, словно живые существа, рождались в верхней части окна, чтобы начать свое неспешное путешествие вниз. Одни двигались стремительно, уверенно прокладывая дорогу, другие — медлительно, словно раздумывая, не свернуть ли в сторону. Порой две капли встречались, сливались в одну большую, тяжелую слезу и уже вместе, ускоряясь, устремлялись к своему неизбежному концу на подоконнике. За окном мир тонул в серой, влажной мгле, где очертания деревьев и строений расплывались, превращаясь в размытые пятна, а единственным звуком был этот монотонный, убаюкивающий стук — похоронный марш по прошедшему дню. Внутри особняка, в небольшой ванной комнате с облупившейся краской и ржавыми подтеками на эмалированной раковине, царил свой, не менее гнетущий мирок. Воздух был густым и влажным, пахнущим сыростью, старым деревом и едва уловимым, но стойким ароматом крови, который, казалось, навсегда въелся в швы между плитками на полу. Артфул стоял, согнувшись в три погибели, его худое тело напоминало сломанную тростинку. Локти упирались в холодный край раковины, пальцы, тонкие и длинные — пальцы фокусника, привыкшие к ловким, точным движениям, — теперь с трудом удерживали кусок мыла, выскальзывающий из рук. Он смывал с себя не просто грязь и пот; он смывал сегодняшний день. Грим, когда-то нанесенный с тщательностью художника, чтобы создать образ неумолимого преследователя, теперь был лишь грязной маской. Дождь и пот растворили его, превратив в размазанные, безобразные пятна белил и кохля, стекавшие в раковину мутными, сероватыми разводами. Каждая капля воды, падающая на его лицо, была ледяным уколом, возвращающим к реальности, от которой он так отчаянно пытался скрыться за маской. Он поднял голову, и в зеркале, покрытом сетью трещин и пятен, на него смотрел не «Артфул», грозный убийца в безумных играх, а просто изможденный молодой человек. Его лицо, освобождаясь от слоя грима, казалось еще бледнее, почти прозрачным. Фиолетовые, почти черные круги под глазами лежали тяжелыми тенями, рассказывая о бессонных ночах и постоянном напряжении. А потом его взгляд упал на синяк — свежий, багрово-лиловый, расцветающий на его щеке изящным, болезненным узором. Подарок. Памятник сопротивлению одного из выживавших, чей кулак нашел свою цель с неожиданной силой. «Величайший фокусник, — с горькой усмешкой подумал он, глядя на свое отражение. — повелитель иллюзий, способный заставить исчезнуть все, кроме собственной жалости». Вид у него и вправду был не просто плохим — он был жалким. Он был живым воплощением краха. Человеком, играющим роль монстра, но оставшимся таким же хрупким, как и его добыча. Он снова наклонился, плеская в лицо ледяную воду. Погоня, крики, адреналин, горький привкус страха — не своего, чужого, но от этого не менее противного. Он закрыл глаза, позволив воде течь по его шее, за воротник мокрой рубашки, вызывая озноб. В эти редкие моменты уединения, когда можно было быть просто собой, а не марионеткой в чужом спектакле, его мысли были тягучими и мрачными. Он вспоминал запах дождя, смешанный с запахом влажной земли. В этот момент, с коридора донеслись шаги. Не случайные, не суетливые. Это были мерные, весомые, полные неоспоримой власти шаги. Они звучали как метроном, отсчитывающий секунды. Гулкие удары каблуков о голые деревянные половицы приближались медленно, но неумолимо, словно судьба. Он узнал эту походку. Узнал еще до того, как шаги смолкли прямо за дверью. Но окончательно его вырвало из объятий тягостных раздумий голос. Низкий, бархатный и насквозь пропитанный знакомой насмешкой: — Я уже начал составлять некролог... В дверном проеме, заполняя его собой, стоял Девесто. Он прислонился к косяку, скрестив руки на груди. Сегодня их поставили в пару, и не сказать, чтобы это было плохо. Скорее, эффективно. От его голоса, такого знакомого и в то же время всегда неожиданного, Артфул вздрогнул всем телом, непроизвольная реакция, которую он так и не смог взять под контроль. Но следом за испугом, почти мгновенно, на его изможденном лице расцвела маленькая, кривая, уставшая улыбка. В этих вечных подколах, в этой язвительности была какая-то странная, извращенная постоянность. Своеродный ритуал, который, как ни парадоксально, стал чем-то вроде привязанности для них. — Мечтать не вредно, mon ami. — тихо фыркнул француз, слегка поворачивая голову, чтобы краем глаза видеть силуэт в дверях. — Я планирую умереть от старости, или, хотя бы, от собственных рук. Девесто не двигался, его пронзительный взгляд скользил по спине Артфула, по синяку на щеке, влажным прядям, прилипшим ко лбу, по впадинам на ключицах, проступающим под мокрой тканью. Он изучал француза, как коллекционер изучает редкий, но поврежденный экспонат. — Воодушевляюще. — пробормотал он, и в его голосе послышались нотки иронии. — В общем, я намерен совершить набег на бар. Не хочешь составить мне компанию? Вопрос повис между ними, густой и ощутимый, как сегодняшний вечер. Подобные приглашения не были частью их негласного договора. Их отношения были сложным танцем на грани вражды и странной, невысказанной привязанности, где колкость была языком общения, а молчаливое прикрытие спины — высшим проявлением доверия. Но разделить бутылку? Это было что-то новое. Что-то, что пахло не просто дружеским вечером, а некой интимностью, которой они всегда тщательно избегали. Девесто не отводил взгляда, и в его обычно холодных глазах читалось не только ожидание ответа, но и редкое, почти неуловимое любопытство — словно он и сам не был до конца уверен, зачем затеял все это. Артфул почувствовал, как в его усталом теле шевельнулась искорка чего-то, отдаленно напоминающего интерес. Возможно, это была просто жажда забытья, которую обещал алкоголь. А возможно, и что-то еще. Он выпрямился, снова взглянул на свое отражение — уставшее, но все еще живое — и после долгой паузы ответил легким, почти невесомым кивком. — Почему бы и нет? — сказал он, и его голос прозвучал чуть громче, чуть увереннее. С этими словами он потянулся за грубым, потертым полотенцем, висевшим на перекладине. Ткань впитывала влагу с его лица, собирая последние капли воды, словно слезы, которых он не мог пролить. Затем он отбросил полотенце и, движением, полным усталой грации, повернулся к Девесто, что всем своим видом говорил: «Веду я». И они отправились в путь — двое призраков в лабиринте старого особняка. Девесто шел впереди, его тень, длинная и искаженная, плясала на стенах от скупого света редких ламп. Артфул плелся следом, внимая редкий скрип половиц. Они скользили по полутемным коридорам, мимо закрытых дверей, за которыми слышались чужие признаки жизнедеятельности. Артфул ловил себя на том, что следит за спиной Девесто — широкой, надежной. Он знал каждый шрам на той спине, скрытый под тканью, помнил их историю, будто это были строки из старой, зачитанной книги. В этом была странная безопасность, к которой он, к своему удивлению, начинал привыкать. Спуск в подвал был отдельным маленьким путешествием. Лестница скрипела и протестующе стонала под тяжестью их шагов, особенно под твердым, весомым шагом Девесто. Воздух с каждой ступенькой становился прохладнее, гуще, пахнущим плесенью, пылью и вековой затхлостью. Моментами, мужчины могли поразговаривать на различные темы, начиная с обреченного бытия, заканчивая новыми планами на последующий раунд. Когда на лице фокусника снова расцвела невзрачная улыбка — ушиб на его скуле снова заболел, не давая о себе забыть. От ноющей боли Артфул сначало слегка зажмурился, а потом и тихо пробормотал какое-то ругательство на французском. Заметив это, Девесто лишь слегка нахмурился и произнес: — Слишком много думаешь, Арт. — казалось бы, безразлично бросил Девесто. — Не нужно ожидать. Нужно реагировать. Или просто не давать им подходить так близко. — Благодарю, о великий стратег. — фыркнув, ответил фокусник Уловил в голосе напарника усмешку, Девесто слегка сморщил нос, недовольный тем, что его советы так нагло отвергнули. Продолжил он уже с родной издёвкой: — И к тому же — ты у нас фокусник. Почему бы тебе не пустить блесток в лицо? Это бы значительно помогло... Артфул тихо фыркнул, снова улыбнувшись в темноту. Эти разговоры, эти перепалки были их языком. Способом не сойти с ума. Способом напомнить себе, что они все еще люди, способные на что-то, кроме насилия. И вот они были там. Подвал. Их святилище. Воздух здесь был особым — тяжелым, насыщенным ароматами старого дерева, кожи от бильярдного стола и, конечно же, алкоголя. Бар представлял собой просто массивную дубовую стойку, за которой на полках царило пустынное запустение. Несколько бутылок виски, стоящих как последние солдаты на поле боя, пара невзрачных бутылок красного вина, покрытых слоем пыли, — вот и все богатство. Но для них это было сокровищем. Девесто, не теряя времени, направился к стойке с уверенностью хозяина. Он взял два массивных, тяжелых стакана для виски, которые казались ему единственно достойной посудой, и налил в них золотисто-янтарную жидкость. Он не предлагал выбора. Здесь, в принципе, выбора толком и не было Артфул тем временем остановился у входа, позволяя знакомой атмосфере окутать себя. Его взгляд упал на главную достопримечательность подвала — бильярдный стол. Зеленое сукно, потертое в некоторых местах до дыр. Никто точно не знал, как и почему это место вообще существует, но когда они впервые его обнаружили, это было похоже на находку клада. Для Девесто это место стало отдушиной, страстью, почти навязчивой идеей. — Держи. — Девесто протянул стакан напарнику. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Рука Девесто была горячей, его собственная — все еще холодной. Краткое прикосновение вызвало внезапную волну тепла, пробежавшую по руке Артфула. Оба сделали вид, что не заметили этого мимолетного заряда, но у Артфула внутри затрепетало, а Девесто чуть медленнее, чем следовало, убрал руку. Взяв свой стакан, Девесто сразу же отправился к столу, оставляя Артфула наслаждаться первым глотком. Тот закрыл глаза, позволив напитку осесть на языке, почувствовав знакомое жжение, согревающее изнутри. Он прислонился к стойке, наблюдая. Наблюдать за игрой Девесто было отдельным видом искусства. Его движения были лишены суеты, плавны и экономичны. Тот взял треугольник и начал собирать шары, аккуратно, почти с нежностью, расставляя их в идеальную пирамиду. В эти моменты Девесто был прекрасен. И совершенно недосягаем. Артфул ловил себя на том, что замирает, завороженный этим зрелищем, и каждый раз одергивал себя, делая еще один глоток, будто виски могло сжечь эту глупую мысль. Наконец, пирамида была выстроена. Девесто выбрал кий, провел по нему пальцами, проверяя ровность, мелом натер наконечник с щелчкучей, ритуальной тщательностью. Он пристроился у стола, его тело вытянулось в идеальную, напряженную струну. Секунда, две — он замер, его взгляд был прикован к битку. И затем — резкий, удовлетворяющий стук. Биток ударил по пирамиде, и разноцветные шары, словно испуганное стадо, с грохотом разбежались по всему столу, сталкиваясь друг с другом и с бортами, рождая какофонию звуков, которая медленно затихала, оставляя после себя новую, хаотичную картину. Девесто коротко, с одобрением хмыкнул, делая глоток из своего стакана. Взглядом, он уже анализировал новую расстановку, вычислял углы, планируя следующий ход. Но краем глаза он снова зацепился за меньшую фигурку, все так же неподвижно стоящую у барной стойки. Фокусник смотрел на стол не просто с интересом, а с каким-то тихим, почти завистливым восхищением. На его лице, обычно скрытом за маской, читалась неподдельная, чистая увлеченность. И в груди Девесто, под слоем цинизма и холодной расчетливости, шевельнулось что-то теплое и непривычно щемящее, знакомое лишь по смутным, давно похороненным воспоминаниям. Это зрелище вызвало у Девесто редкую, почти непривычную улыбку, которая тронула уголки его губ. Он отложил кий, и сделал еще один глоток, прежде чем нарушить тишину. — Ну что, великий иллюзионист? — голос его прозвучал громче, нарушая заговорческую атмосферу комнаты. —Хочешь попробовать? Артфул, пойманный на наблюдении, слегка вздрогнул. Он лишь прижал стакан к губам и сделал последний глоток, после, поставил пустой стакан на стойку с тихим стуком. Его выражение лица было смесью скепсиса и легкой паники. — Пожалуй, я пас, mon vieux. — произнес он, поднимая руки в защитном жесте. — Мои таланты, как ни крути, лежат в области обмана глаз, а не в столь... приземленной геометрии. Я рискую опозорить себя окончательно и навсегда испортить свою и без того подмоченную репутацию. — Да что ты говоришь! — Девесто притворно удивился, отставив стакан куда-то на ближайший стелаж, что бы не мешался. Артфул же окинул взглядом Девесто, замечая на его лице обычную, присущую только ему, улыбку. — А я был уверен, что «Великий Артфул» способен на всё, а вот простой шар в лузу загнать — это уже перебор? — Увы, — с грустным, театральным вздохом парировал фокусник, — мой спектр волшебства ограничивается исчезновением виски из стакана. — Скучно, Арти. — с легкой, но настойчивой насмешкой покачал головой Девесто. — Давай так: я научу тебя азам. Считай это бесплатным мастер-классом от профессионала. От такого предложения не отказываются. Взгляд Девесто, тяжелый и непоколебимый, выдавал больше, чем слова: отступать было некуда. Этот молчаливый нажим был знаком Артфулу — он не оставлял места для привычных уловок и отговорок. И того — француз вздохнул, сдаваясь, и с неохотой оторвался от стойки, делая несколько неуверенных шагов к зеленому сукну. — Ладно, ладно. — Его голос прозвучал устало. — Но я ужасный ученик... — Он скептически махнул рукой в сторону стола. — Ну-у-у... учителя для того и нужны. — мурлыкнул Девесто, протягивая тот самый кий фокуснику. Артфул взял его с видом человека, которому вручили живую гремучую змею. Дерево было прохладным и гладким под его пальцами, незнакомым и чужим. — Держи ровнее. — скомандовал Девесто, оставаясь на своем месте. — Это тебе не магическая палочка. — Oh mon Dieu, как смешно... — протараторил француз, пытаясь скопировать стойку, которую только что видел. Получилось через чур напряжённо и глупо. Артфул чувствовал себя нелепо. И тогда Девесто сделал шаг. Не вперед, а к нему. Он встал сзади, и внезапно мир Артфула сузился до пространства между зеленым сукном стола и твердым, теплым телом за его спиной. Пространство у тела Артфула внезапно исчезло, заполняя все широкой грудью Девесто. Фокусник замер, его дыхание перехватило. Он чувствовал не тепло — он чувствовал жар, исходящий от другого мужчины, пробивающийся сквозь тонкую ткань его рубашки и согревающий всю спину. Затем, чужие руки покрыли его собственные. Не просто легли сверху, а обхватили их полностью — большие, сильные ладони, шершавые от мозолей, полностью поглотили его тонкие, холодные пальцы. Прикосновение было не грубым, но безвозвратно властным. Оно не оставляло места для сомнений или отступления. Девесто направлял его, корректировал хват и положение, поворачивал кий с неумолимой точностью. Каждое микроскопическое движение его рук передавалось Артфулу, заставляя его тело повторять заданную траекторию. Артфул закрыл глаза на секунду, захваченный этим всепоглощающим ощущением. Он чувствовал каждое движение Девесто, слышал его ровное, спокойное дыхание у своего уха, ощущал биение его сердца — неспешный ритм, контрастирующий с бешеным стуком его собственного. Он был полностью заключен в этот момент, в эти объятия, которые были ни дружескими, ни враждебными. Он не стал отстраняться, вместо этого его тело бессознательно ответило — легким, почти незаметным прогибом спины, молчаливым признанием и принятием этой близости. Его собственное дыхание вырвалось тихим, сдавленным вздохом. Девесто, почувствовав этот едва уловимый ответ, низко, глубоко прошептал ему в самое ухо, его голос был лишен насмешки, лишь густой, как смола, и теплый: — Сосредоточься на шаре. Локоть под прямым углом. Не дергай. Плавно... весь твой вес должен быть перенесен вперед. — после этих слов, Артфул мог почувствовать, как Девесто слегка навалился на него, заставляя почти что прижаться с столу. — Чувствуешь линию? Артфул не чувствовал ничего, кроме тела сверху. Он кивнул, не в силах издать ни звука. Его воля, его защита, его привычные насмешки — все растаяло под этим натиском тепла и силы. Он позволил Девесто направлять свои руки, свое тело, полностью отдавшись этому руководству. Это была капитуляция, и она была самой освобождающей вещью, которую он испытывал за долгое время. И тогда случился сам толчок. Руки Девесто, все еще сжимающие его пальцы, мягко, но неумолимо повели кий вперед. Движение было идеальным — прямым, плавным, сконцентрированным. Раздался чистый, упругий щелчок, биток рванулся вперед и ровно в нужный момент столкнулся с прицельным шаром. Тот, описав по зеленому сукну короткую дугу, с глухим, победным стуком исчез в лузе. Наступила тишина, густая и звенящая. Девесто не двигался, все еще окружая собою француза, и тот замер в этой внезапной пустоте, оставшейся после свершившегося действия. Волнение, смешанное с чем-то другим, более острым и запретным, пылало в его жилах. Он чувствовал, как по спине пробежала мелкая дрожь. — Видишь? — с придыханием прошептал Девесто, и его губы почти коснулись раковины уха Артфула. Голос был тихим, обжигающе интимным. — Не так уж и сложно... И в этом шепоте, помимо обыденной насмешки и власти, была едва уловимая нотка чего-то настоящего, чего-то, что он никогда бы не позволил произнести вслух при ином существе. Но Артфул не смог ответить, он лишь тяжело взглотнул, пока его пальцы непроизвольно подрагивали, пока, в конечном итоге не раскрылись, и упустили кий обратно на стол с глухим стуком. После молчания, Девесто не отпустил фокусника, наоборот — его руки медленно скользнули с запястий француза, мимолетно проводя кончиками пальцев вдоль вен. Руки Девесто спускались все ниже, пока ладони не легли на живот Артфула. Пальцы впились в мягкую часть, прижимая его еще плотнее, стирая последние следы дистанции. Артфул ахнул, и его тело, будто само, откинулось назад, непроизвольно находя опору на груди Девесто. Веки затрепетали, и перед ним поплыли темные пятна, перемешанные с золотыми искрами от виски и нахлынувшего головокружения. — Девесто... — его собственный голос прозвучал чужим, хриплым шепотом, мольбой и предостережением одновременно. — Тише. — тот односложно приказал, и его губы прикоснулись к коже на шее Артфула, прямо возле линии пульса. Не поцелуй, а скорее утверждение права. Жаркий след, который заставил все нервы в теле француза взметнуться и затрепетать. — Ты всегда говоришь слишком много. Приказ повис в воздухе, густой и тягучий, как сигаретный дым. Артфул повиновался, замолчав, позволив тишине заполнить пространство. Единственным звуком стало его собственное прерывистое дыхание и оглушительный стук крови в висках. Ладони Девесто, лежавшие на его эпигастрии, снова пришли в движение. Медленное, неотвратимое скольжение вниз по бокам. Каждый сантиметр этого пути был мучительным и сладостным откровением. Пальцы впивались в мышечную ткань, прощупывая ее через ткань, и Артфул невольно выгнулся, почувствовав, как по его спине пробежала судорожная дрожь. Он был полностью отдан на милость этих рук. Затем одна рука остановилась на его бедре, тяжелая и утверждающая, словно якорь, не дающий ему уплыть в небытие. Другая же, правая, двинулась дальше — к гипогастрию, где за несколько сантиметров от ладони, под тканью брюк, уже зрело напряженное, томительное тепло. И тут движение прекратилось. Девесто не спешил. Его рука оставалась у пуговицы, тяжелая и неподвижная. Воздух сгустился, наполнившись вопросом, который висел между ними, более весомым, чем любое прикосновение. Эта пауза была преднамеренной — последний шанс, предоставленный без слов. Возможность отступить, вернуться к привычной игре в кошки-мышки, к безопасной дистанции. Артфул стоял, застыв в немом ожидании. Сделать этот шаг означало разрушить последнюю стену, сжечь все мосты к тому, кем они были друг другу прежде. Он слышал собственное сердце, выстукивающее судорожный ритм где-то в горле. И все же — его тело всегда было честнее языка, поэтому, фокусник бессознательно поддался бедрами вперед, в ладонь Девесто, ища трения и моля о движении. На это, Девесто лишь довольно хмыкнул, сделав последнее движение рукой, прижимая ладонь плотнее к вздыбившейся плоти француза. Артфул резко вдохнул, сильно зажмурившись. Рука обхватила его с, почти, хирургической точностью, без спешки, изучая форму, размер, пульсацию сквозь барьер ткани. Ладонь принялась растирать его, мерно и безжалостно, создавая чудовищное, нестерпимое трение. Сперва поверх штанов, сминая ткань, вдавливая ее в очертания возбужденного члена. Каждый нерв в теле Артфула кричал, взвивался от этого опосредованного контакта. Он слышал собственные сдавленные стоны, рвущиеся из горла, и прикусывал губу, пытаясь их заглушить. Его руки беспомощно вцепились в предплечья Девесто, желая отыскать поддержки в них. Девесто наблюдал. Его дыхание по-прежнему было ровным, но Артфул чувствовал, как напряжены мышцы его торса, прижатого к его спине. — Удивительно, что с таким голоском ты не стал дивой... — бархатно заурчал Девесто, явно наслаждаясь тем, что сейчас происходит. И тогда его пальцы принялись расстегивать брюки фокусника. Мгновение — и металлическая застежка с тихим щелчком расстегнулась. Змейка молнии поползла вниз с шипящим звуком, который показался Артфулу оглушительным. Рассправившись с преградой — Девесто начал неторопливо спускать брюки и нижнее белье француза, останавливаясь чуть ниже тазовых косточек. Холодок воздуха коснулся кожи, заставив Артфула съежиться, но тут же его сменило всепоглощающее тепло руки, наконец-то коснувшейся возбужденной плоти. Пальцы Девесто обхватили его, и Артфул застонал, сдавленно и глубоко, не в силах более сдерживаться. Его голову безвольно откинуло на плечо Девесто. Движения руки стали иными — теперь они были прямыми, влажными от выступившего на кончике предэякулята и безжалостно точными. Большой палец нашел чувствительную головку, проводя по уздечке, смазывая и усиливая скольжение. Каждое движение вверх, обхватывающее ствол, и вниз, к основанию, было выверенным ударом по самоконтролю. Артфул был полностью открыт, обнажен не только физически, но и душевно. Каждый содрогающий его тело спазм, каждый прерывивый вздох был на виду. Он не мог прятаться. Не мог исчезнуть. Он мог только чувствовать. Чувствовать, как нарастает знакомое, неумолимое давление внизу живота, как мышцы бедер и пресса напрягаются до дрожи, как темнеет в глазах. — Девесто... я... — он попытался предупредить, но слова застряли в горле, превратившись в бессвязный лепет. Ритм руки лишь ускорился, став еще более требовательным, безпощадным. Девесто прижал его к себе еще сильнее, и его губы снова нашли шею, теперь уже прикусывая кожу, оставляя влажный, горячий след. — Кончай. — прозвучал в ухо низкий, властный приказ, и этого было достаточно. Мир Артфула взорвался в ослепительных сполохах. Его тело выгнулось в немой судороге, и он, с громким стоном, кончил прямо в кулак Девесто, пока его вторая рука удерживала француза от падения. Волны наслаждения, болезненно-острые, смыли все — и стыд, и тягостные мысли, оставив лишь пустоту, залитую белым светом. Когда спазмы окончательно отпустили, Артфул полностью обмяк, и его тело, лишенное напряжения — потяжелело. Ноги подкосились, но от встречи с пыльным полом его уберегла уверенная рука Девесто, которая мягко, но крепко притянула его к себе, к устойчивой твердости плеча. Фокусник закрыл глаза, пытаясь перевести сбившееся дыхание, пока мир вокруг медленно возвращался на свои места, обретая привычные очертания. Девесто не торопил. Он стоял ровно и незыблемо, одной рукой поддерживая Артфула за грудину, нежно поглаживая, проходясь кончиками пальцев по ребрам, будто перебирая струны забытого инструмента. Его прикосновение было неожиданно бережным, контрастируя с привычной резкостью. Минуту спустя, когда дыхание Артфула наконец выровнялось в спокойный ритм, Девесто тихо, с легкой, едва уловимой ухмылкой в голосе, произнес: — Не думал, что ты кончишь от одного касания. — тихо хохотнул Девесто, и на его лице снова расцвела ехидная улыбка, будто кот, довольный своей проделкой. — Видимо, я тебе и вправду нравлюсь. — Oh mon Dieu... — пробормотал себе под нос Артфул, закатывая глаза куда-то в потолок, где в полумраке плелась паутина. Мысленно, он уже жалел, что первым, кто к нему притронулся за долгое время, стал именно Девесто. Хотя... все было не так уж и плохо. Наверное...