Я не твой прототип

Я орала во всё горло, срывая связки, пока машина неслась по пустой трассе. Крик вырывался сам. Окна были выбиты, и ледяной ночной ветер безжалостно врывался внутрь, бил в лицо, свистел в ушах, трепал волосы, разбрасывая их по сторонам, будто пытался сорвать их с головы. Воздух пах пылью, бензином и чем-то сухим, запахом дороги. Я никогда в жизни не чувствовала такого кайфа. Чистого, животного, без примесей. Я ненавидела забитые дороги Токио — этот бесконечный гул, стоп-сигналы, камеры, чужие взгляды. Поэтому я даже не пыталась сдавать на права. Да и пытаться было бессмысленно — по документам меня просто не существовало. Мне в принципе нельзя было нигде светиться. Я слишком хорошо знала это правило. Моя жизнь с самого начала была полностью преступной. Моё имя нигде не зафиксировали, моя личность не числилась ни в одной базе. Абсурд, если вдуматься. Сразу видно — ребёнка не планировали. Хотя мама всё же ждала. По-своему. А вот отец — нет. Они оба прекрасно понимали, что я буду мешать их бизнесу. Поэтому они сделали меня его частью. Собственно, поэтому я и оказалась среди воров. Не потому что «плохая девочка», а потому что меня так воспитали. Мои любимые родители. Я ненавидела их. В машинах я не понимала ровным счётом ничего. Ни передач, ни тонкостей, ни чего либо другого. Я просто нажимала и крутила всё наугад. Что-то всплывало из фильмов, что-то подсказывало тело, что-то инстинкт. Пальцы дрожали, ладони были липкими от пота, руль вибрировал под руками, но, чёрт возьми, у меня получалось. Не идеально — но достаточно, чтобы ехать. Музыку включить я не могла. Ничего не работало. Да и плевать. После нескольких бутылок алкоголя музыка и так играла у меня в голове, отдавалась где-то в груди. Алкоголь жёг горло, приятно туманил сознание, делал мир чуть мягче, а меня — смелее. Мне нравился этот мир. Такой, какой он есть. Но не долго. Я проехала ещё несколько километров. Дорога тянулась ровной чёрной лентой, фары выхватывали пустоту, и вдруг… машина дёрнулась. — Это ещё что за хрень… — промямлила я, выбираясь из машины. Земля под ногами сразу поплыла. Я пошатнулась, едва удержав равновесие, воздух будто стал вязким, тянул вниз. Алкоголь всё ещё гулял по крови, лениво и нагло, делая движения неуклюжими. Я хлопнула дверью — точнее, попыталась. Она жалобно скрипнула и осталась висеть на честном слове. — Заглохла, что ли… — повторила я уже громче и со злостью врезала по двери ладонью. Металл отозвался глухим стоном, и именно в этот момент через выбитое окно я заметила мигание на панели. Маленький раздражающий огонёк, который я раньше просто игнорировала. Индикатор топлива. Пусто. — Да вашу ж.. — выдохнула я и закатила глаза так, будто это могло вернуть бензин в бак. Я упёрлась рукой себе в бок, пытаясь удержаться на ногах. Последние несколько дней я только и делала, что носилась по городу, жадно вдыхая вкус беззакония. После моей первой игры, поговорив с тем парнем, я узнала про какие-то визы, новые игры, карты, куча обрывков информации. Но собрать это в одну логичную картину у меня так и не получилось. Да и плевать. Не из такого дерьма выбирались. Правильно? Правильно. Чип, кстати, я вытащила. В том магазине, где нашла алкоголь, мне попалась и коробка — достаточно приличная, чтобы временно его спрятать. Спичечный коробок. Ну а что, нормально. Сойдёт. Я набила его ватой, чтобы чип не болтался и не стучал при каждом шаге. Потом найду что-то понадежнее. Возможно. Несмотря на то, насколько я была пьяна, тело внезапно напомнило о себе. Желудок болезненно сжался, будто его скрутили в узел. Голод. Я вдруг поняла, что, возможно, не ела уже долгое время. У меня были другие дела. Более «важные». Но именно сейчас мне до дрожи захотелось перекусить. Я бросила машину прямо там, где она умерла, и поплелась в сторону города, прямо по трассе. Каждый шаг давался с усилием. Ноги подгибались, асфальт холодил подошвы, а голова гудела. Я останавливалась каждые пять минут — переводила дыхание, опиралась о фонари, ржавые заборы. Под градусом тело отказывалось подчиняться, но упрямство тащило меня дальше. В конце концов я доползла до пекарни. Она была развалена. Выбитые витрины, осыпавшаяся вывеска, запах гари и старого теста, смешанный с пылью. Но я знала это место. Я знала эту пекарню. И я знала её владелицу — женщину, помешанную на катастрофах, апокалипсисах и прочей параноидальной херне. Я вообще знала почти всех владельцев магазинов в Токио. Они меня — нет. Я знала их привычки, их подход к безопасности, их страхи, их уровень агрессии. Кто ставил камеры, кто запасался оружием, кто верил в конец света. И я точно знала, что у этой женщины под прилавком был люк. С первой необходимой помощью и едой. Когда вокруг всё ушло в ноль, приходилось радоваться тому, что есть. А я как раз была не в том состоянии, чтобы выбирать. Я пробралась внутрь, осторожно переступая через осколки стекла, обломки полок и прочее дерьмо, которое теперь равномерно устилало пол. Стекло хрустело под подошвами, противно, отдаваясь где-то в затылке. Запах тут стоял тяжёлый: пыль, плесень и что-то кислое, давно протухшее. Прилавок, к удивлению, был цел. Ни трещин, ни вмятин. Будто его специально пощадили. Странно, конечно… но точно не повод жаловаться. Я зашла за него, опёрлась ладонью, нащупывая нужное место, и со всей силы врезала локтем в определённую доску. Удар вышел глухим, боль резко прострелила руку, но доска оказалась именно такой, какой я её помнила — тонкой. Она треснула, осыпалась, и я с рывком проломила её окончательно. Внутри — пустое пространство. И люк. Я открыла его, и у меня даже дыхание перехватило. Еды было до хрена. Вода, консервы, упаковки с сухпайками, аптечка, какие-то таблетки, бинты, йод — всё аккуратно сложено, будто хозяйка каждый месяц проверяла запасы. Параноя иногда спасает жизни. Аптечку я сразу закинула в рюкзак. Несколько банок консервов — туда же. Воду. Остальное… остальное пошло в ход прямо сейчас. Внутри нашлись и одноразовые приборы, запаянные в прозрачный пакет. Я разорвала его зубами, взяла первую попавшуюся банку, вскрыла. Рыба. Какая? Понятия не имею. Да мне было плевать. После долгого голода вкус казался почти божественным. Я ела жадно, быстро. Одна банка. Вторая. Я сползла на пол и опёрлась спиной о прилавок, сидя прямо за ним. Колени дрожали — то ли от алкоголя, то ли от усталости. Внутри медленно растекалось тепло. Было время прийти в себя. Я любила выпивать. Но ненавидела себя в таком состоянии. Когда я доела уже третью банку, звук ударил по нервам резко. Стекло. Кто-то наступил на него. Я перестала жевать. Застыла. Сердце глухо толкнулось в грудь. Я прислушалась, даже дыхание задержала. Тишина. И тут я ощутила это — тёплое дыхание у самой макушки. Чужое. Сверху. Медленно, без резких движений, я подняла взгляд. Надо мной стоял парень. Молодой. Тень от разбитой витрины падала ему на лицо, но ухмылку я видела отчётливо. Самодовольную. Наглую. Понятно. Я провела языком по зубам, собирая остатки рыбы, не отрывая от него взгляда. — И вам доброго вечера, — сказала я спокойно, даже лениво, и отвернулась, продолжая складывать еду в рюкзак. — Ночь уже, красавица, — поправил он, всё ещё ухмыляясь. — Спасибо, без вас бы не узнала, — отрезала я, захлопывая рюкзак и поднимаясь на ноги. Тело было готово. Даже под градусом. Как оказалось, в пекарне стояло ещё три парня. Воздух был тяжёлый, сладковатый — запах вчерашней выпечки смешивался с потом и застоявшимся холодом помещения. Я перекинула рюкзак на плечо и осталась за прилавком, не двигаясь, будто это дерево подо мной вросло в пол. Голова всё ещё гудела. Похмельная муть не успела выветриться, мысли двигались медленно, будто сквозь вату. — Что там… что-то вкусное? — протянул парень, стоявший дальше всех от меня. Голос ленивый, с растянутыми гласными, как у человека, который решил, что ему здесь всё позволено. — У неё есть что-то повкуснее, правда? — подмигивая, сказал первый, которого я увидела над собой. Самый наглый из всех. После его слов те трое заржали, так громко, так мерзко, с этим тупым, животным удовольствием. Кобылы. — Голодные мальчики, или что? — спросила я спокойно, даже слишком спокойно, всё ещё пытаясь привести себя в чувство за эти несколько секунд. Сердце билось ровно, но где-то глубоко уже начинало сжиматься. — Очень голодные… — протянул первый и резко перепрыгнул через прилавок, сокращая дистанцию между нами почти вплотную. Я среагировала мгновенно. Большой шаг в сторону, тело напряглось само, без команды из головы. Я готовилась к худшему — хотя это «худшее» они пока не тянули. Не те. Моя рука инстинктивно дёрнулась к маленьким карманам, подвешенным на ремне. Металл под пальцами был холодный, знакомый. — Ребят, я первая не нападаю, — произнесла я ровно, отщёлкивая защёлку на одном из карманов. Они переглянулись. И снова заржали. Этот смех резал слух, противный, как плесень на стенах. Хотелось ударить не из-за опасности, а чтобы он просто заткнулись. Но смогу ли я? — А что, в глазки нам перцовкой прыснешь, солнце? Успокойся. Мы лишь возьмём что хотим, вот и всё. Понимаешь, тут так мир устроен? Женщин тут меньше. Они слабые существа. Долго тут не живут. Он говорил это уменьшительно-ласкательным тоном, будто объяснял ребёнку простую истину. Я сжала челюсть. Я ему тут кто? Кто еще раз? Солнце? Ахренеть. Сам, пока этот прилавок перескакивал, чуть ногу не свернул, как инвалид. — Хочешь увидеть мою перцовку, солнце? — протянула я последнее слово, делая паузы, вбивая каждый слог ему в голову. Ответа я не ждала. Рука рванула сама. Я выдернула из кармана нож и метнула его в сторону этого тупого «солнца», который переграждал мне выход из-за прилавка. Лезвие вошло не идеально, я задела его плечо. Кровь брызнула тёмным пятном на его кофту, он дёрнулся и заорал, отступая на шаг, хватаясь за рану. Я не супергерой. И я прекрасно это знала. Четверо против одной — не тот расклад, особенно когда адреналин только начинает подниматься, а не хлещет через край. Пока этот придурок трындел мне про «слабость женщин», я успела рассмотреть остальных. И игнорировать автоматы у двоих из них я не собиралась. — Лови эту суку! — заорал раненый идиот, захлебываясь собственным криком. Они дернулись все разом. Трое. Грубые, резкие движения, руки тянутся, пальцы скользят по воздуху в каких-то жалких попытках схватить меня, пока я рванула к выходу из пекарни. Запах свежего хлеба еще секунду назад стоял в носу, а теперь его разорвало пороховой гарью и кислым запахом. Схватить не получилось. Но было слишком близко. Я уже вылетала наружу, когда за спиной хлопнули первые выстрелы. Тогда я по-настоящему напряглась. Не на уровне мыслей — на уровне тела. Плечи сами ушли вниз, шея втянулась, мышцы ног натянулись, будто их дернули за невидимые тросы. И кто они без своих пистолетиков? Овощи. На девочку, да еще и с этой железной херней… Теперь понятно, почему женщины у них «вымирающий вид». Не надо, блядь, выбегать на них со стволами, если руки из жопы растут. Придурки. Я слышала за спиной раздраженные вскрики, мат, новые выстрелы. Много шума и ни одного попадания. Пули свистели где-то рядом, рвали воздух, царапали асфальт, но ни одна не задела. Уже проще дать мне автомат, и я сама себя пристрелю, честное слово. Мир перед глазами плыл. Края зданий дергались, свет луны размазывался длинными грязными полосами, будто кто-то провел по глазам мокрой тряпкой. Но ноги не подводили. Я бежала уверенно, тяжело дыша, чувствуя, как легкие горят, а во рту появляется металлический привкус. Я часто сворачивала. Резко, не глядя, почти на инстинктах. В переулок, потом сразу в другой, потом через узкий проход между домами. Бежать прямо от вооруженных людей — тупая затея. А я не тупая. Токио — такой город, что в нем легко потеряться. Но не когда тут ни души. Улицы были пустые, мертвые. Ни машин, ни людей. Только мои шаги, тяжелое дыхание и их топот где-то позади. И этим подонкам было плевать. Бегут — и не остановишь. Хотя я даже и пытаться не буду. Ноги начинало сводить. В икрах пульсировала тупая боль, каждый шаг отдавался в позвоночник. Пот стекал по спине под одеждой, холодил кожу, смешиваясь с ночным воздухом. И вдруг… Я начала различать что-то еще кроме размытой дороги. Фокус медленно возвращался. Контуры стали четче, линии перестали плавать. Протрезвела, что ли. Впереди, за очередным поворотом, темнели силуэты. Низкие, угловатые, неровно расставленные. Не здания. Лагерь. Целый лагерь домов на колесах. Старые трейлеры, стоящие тесно, почти вплотную друг к другу, между ними — узкие проходы, тени, мусор, какие-то ящики. Идеальное место, чтобы исчезнуть. Или умереть. Но сейчас это было лучше, чем прямая дорога и их гребаные выстрелы за спиной. Сейчас было главное — выиграть немного времени. Хотя бы несколько секунд. Хватило бы, чтобы найти открытый трейлер… или открыть его самой. Но так, чтобы они этого не увидели. И не услышали. План начал строиться на ходу. Думать приходилось быстро, почти на автомате. Ошибка — и меня зажмут между этими жестяными коробками. Чтобы заплутать их, я оббежала несколько трейлеров подряд. Не просто кругами, а зигзагами, меняя направление, резко сворачивая, исчезая из поля зрения и тут же выныривая в другом проходе. Они же, включив фонарики, пытались меня найти. Но я делала это не только ради того, чтобы сбить их с толку. Я смотрела. Есть ли тут хоть один открытый? Как оказалось нет. Ни. Одного. Открытого. Все двери заперты, окна закрыты, металлические защелки на месте. Ну и ладно. Значит, открою сама. И не один. Еще с детства я умела быстро бегать. Думаю, это понятно почему. Это был, наверное, первый навык, которому меня обучил отец. Если бы он хоть иногда учитывал мое здоровье, было бы даже смешно. Но он не учитывал. Я начала к этому привыкать. Мама просила его не втягивать меня в эти дела. Но он даже не слушал ее, особенно после того, как родилась я. Папа даже отчасти начал ненавидеть маму. Как и меня. Мысли мелькнули и исчезли, как искры. Сейчас не до этого. Схема сложилась резко, почти мгновенно. Простая. Разбить окна. У многих фургонах. Чтобы невозможно было понять, в какой из них я залезла. Я подхватила с земли кусок арматуры. Он был ржавый, холодный, неприятно липкий от старой влаги. Первый удар пришелся в боковое окно ближайшего трейлера. Стекло не рассыпалось, оно взвизгнуло, треснуло паутиной и осыпалось внутрь с глухим звоном. Не останавливаясь, я сорвалась дальше. Второй. Третий. Удары были резкие, короткие. Я не лупила — била точно, экономя силы. Стекло звенело, осколки летели под ноги, хрустели под подошвами. Их шаги сбились. Отлично. Я перебегала от трейлера к трейлеру, каждый раз меняя траекторию. Иногда делала вид, что ныряю в проход, а потом резко выскакивала обратно и разбивала окно в другом конце. Я слушала, куда они бегут. Считала шаги, пыталась различать голоса. Один всегда бежал впереди — самый тупой. Другие метались. Еще одно окно. Еще. Руки начали неметь от вибрации, пальцы саднило, один осколок полоснул ладонь — неглубоко, но больно. Кровь тут же сделала хват скользким. Плевать. И когда я почувствовала, что они пошли туда, куда мне было выгодно, что их топот сместился в другую сторону лагеря, я рванула назад. Из последних сил. Ноги уже подкашивались, в груди кололо, дыхание сбилось окончательно. И наконец, поднажав до конца, я запрыгнула в один из самых первых трейлеров. Внутри было тесно и пахло затхлостью. Я тут же нырнула в ближайшее укрытие. Банальный шкаф. Деревянный, узкий, с перекошенной дверцей. Я сжалась внутри, прижав колени к груди, задерживая дыхание. Сердце колотилось так громко, что мне казалось, будто его слышно снаружи. Шаги. Голоса. Они бегали между фургонами, орали, дергали двери, матерились, заглядывали внутрь. Но не все. Не все трейлеры. Я слишком много их «покалечила». Именно на это я и рассчитывала. Через щель в дверце шкафа я видела, как свет фонарей мелькает и уходит дальше. Шаги постепенно удалялись. Крики становились тише. Я правда подумала, что сейчас придет мой конец. Сначала легкие будто сузились, сжались до тонких трубок. Воздух перестал проходить нормально. Я тянула его ртом, жадно, шумно, а в ответ получала только жалкие крохи. В груди появилось давление, тяжелое, липкое, словно кто-то медленно наваливался сверху всем весом. А потом. Резкий откат. Легкие будто взбухли, расперлись изнутри, дыхание сбилось окончательно. Каждый вдох был рваным, каждый следующий болезненным. Сердце колотилось так, что отдавалось в висках, в горле, в кончиках пальцев. Приступ? Или нет? Я так и не узнала. Сознание поплыло. Мысли распались на обрывки, звуки стали глухими, далекими. Темнота накрыла быстро, почти ласково. Я уснула. Или умерла. Поняла я это только тогда, когда кто-то хлестнул меня водой. Холод ударил в лицо резко, жестко, пробирая до костей. Я дернулась, вдохнула судорожно, закашлялась. Горло жгло, голова гудела, тело было ватным, будто меня вытащили из глубокой воды. Я валялась на полу. Холодном, твердом. Щекой к грязному линолеуму. Рядом распахнутый шкаф, дверца еще больше перекошена. Надо мной стоял мужской силуэт. Один. Всего один. — Уж не думал, что увижу тебя тут, — раздался знакомый бас. Голос был реальный. Не галлюцинация. Это почему-то успокоило сильнее, чем должно было. Я протерла лицо рукой, медленно, тяжело. И сразу ощутила на коже вязкую жижу. Липкую, теплую. Кровь. Значит, прошло не так уж и много времени. Рана на руке даже не думала затягиваться. — Черт… — выдохнула я, скорее в пустоту, чем ему. Голос был хриплым, чужим. Я подняла на него глаза, пытаясь сфокусироваться. — Ты еще кто… ты не… эти? — слова давались с усилием, язык будто не слушался. — Не знаю, кого ты имеешь в виду под «эти», — спокойно ответил он. — Но нет. Я не они. Я закрыла глаза на секунду и медленно выдохнула. — Слава богу, — процедила я сквозь зубы. Сердце все еще билось быстро, но уже не так хаотично. Я попыталась сесть ровнее, опираясь на локоть. Тело отозвалось тупой болью в груди, в ногах, в спине. — Свет есть возможность включить? — спросила я, будто не просила, а наказывала. — Оу, да, — сказал парень и щелкнул чем-то сбоку. Загорелась несчастная лампа. Тусклая, желтоватая, явно на батареях. Свет дрожал, едва цепляясь за пространство. Но даже его хватило. Я рассмотрела его. Длинноволосый парень с игры. Уставший. Осунувшийся. На лице были следы грязи, пара свежих ссадин. Одежда порвана в нескольких местах. Легкие ранения, но заметные. — А… ты, — сказала я и начала подниматься, опираясь уже увереннее. В голове все еще шумело, но контроль постепенно возвращался. Я сразу начала искать глазами рюкзак. И нашла. Он торчал в шкафу, зацепившийся лямкой за полку. — Ты как вообще тут очутилась? — продолжил он, глядя на меня внимательно. — И, как я понял… это ты наделала столько шуму, что люди, вернувшиеся из игры, подумали, что их обокрали. Окна, говорят, будто после урагана. Я усмехнулась, чувствуя, как внутри поднимается усталость. Не физическая. Глубже. — Долго объяснять… — ответила я и опустилась обратно на пол, прислонившись к стене. Сейчас у меня просто не было сил начинать. — Выглядишь измученной, — сказал он. Отошёл вбок, к узкому столу, заваленному каким-то хламом, и порылся там секунду, будто сам не знал, что ищет. Потом вытащил грязную, когда-то, видимо, белую тряпку и протянул мне. — Чтобы вытереть лицо… — неуверенно добавил он, словно тут же пожалел, что вообще это предложил. С виду он всё ещё казался грозным — широкие плечи, напряжённая спина. На игре он был другим: собранным, жёстким, без лишних движений. А сейчас будто что-то в нём надломилось, перекосилось, сделав его неловким, почти чужим самому себе. Я вздохнула. Воздух в трейлере был тяжёлый, пах сыростью, старой тканью, от чего першило в горле. — Спасибо, — выдавила я. Слово сорвалось вместе с сухим цыком, язык словно прилипал к нёбу. Я даже не видела, что именно вытираю: глаза щипало, в висках пульсировало. Тряпка была холодной и влажной, она неприятно скользнула по коже, размазывая кровь и грязь, но мне было уже всё равно. — А ты-то где так… — я кивнула в сторону его ранений. Сама в это время попыталась подняться. Одной рукой инстинктивно схватилась за голову, другой вцепилась в дверцу шкафа. Дерево было холодным, с облупившейся краской, пальцы скользили. — На игре, — ответил он. — Тебе бы тоже не помешало сходить. Как-никак с твоей последней игры прошло дня так три. Он посмотрел на меня внимательнее, почти пристально. — До сих пор не понимаю, зачем ты врала, что играла не в первый раз. Ты только мне об этом рассказала? Я кивнула. После той игры мы пошли вместе в одну сторону. Тогда я и призналась. Не из доверия, мне нужна была информация. Я всегда считала себя хитрой, уверенной, думающей на шаг вперёд. А вышло, что эти чёртовы игры я считать не умею вовсе. Когда я наконец встала на ноги, попробовала отпустить эту несчастную дверцу. Ошибка. Колени предательски дрогнули, пол будто поплыл, а желудок скрутило так, что на секунду потемнело в глазах. Тело не держало меня. Но в голове уже было чуть яснее. Скорее всего, я всё-таки протрезвела. Адреналин, чёрт бы его побрал, делал своё дело, жёг изнутри, не давая окончательно свалиться. — Ладно, я пойду, — сказала я и, оттолкнувшись, шагнула в сторону открытой двери. Места в трейлере было катастрофически мало. Пришлось буквально протискиваться между ним и старым, прибитым к полу диваном, который пах затхлой тканью и временем. В этот момент он резко ухватил меня за предплечье. Пальцы были тёплые, хватка крепкая, но без агрессии. — Стой. Ты хочешь в таком состоянии пойти? Я шумно вздохнула и дёрнула руку, освобождаясь. Кожа под его пальцами неприятно ныла, будто это прикосновение вытянуло наружу всю усталость. Если честно — да, я была выжата. Меня трясло от холода, одежда липла к телу от воды, а внутри было мерзкое, тошнотворное ощущение, будто ещё немного, и меня просто вывернет наизнанку вместе со всеми органами. Так что если он так уж хочет, чтобы я осталась… пусть будет так. — Хорошо, — сказала я глухо. — Только дай мне что-то накинуть. Я мокрая, и мне, если честно, прохладно. Как оказалось, этот парень был на удивление приятным собеседником. Не навязчивый, не лезущий в голову, не пытающийся казаться умнее, чем есть. Он говорил спокойно, иногда с сухим юмором, иногда с такой усталой иронией, будто давно перестал чему-либо удивляться. Звали его тоже интересно — Сирасаги Кедзин. Имя зацепилось в голове сразу, будто имело вес. И только потом, между делом, выяснилось, что ему уже давно за тридцать. Я искренне удивилась — думала, мой ровесник. Он выглядел измождённым, да, но не старым. Скорее… стертым. Как человек, которого слишком долго тёрли об одно и то же место. Он рассказал мне еще больше о тонкостях этого места. О картах. О мастях, которые здесь значили куда больше, чем просто символы. Трефы — командные игры. На ней я уже была. Там всё решают связи, доверие и то, насколько быстро ты понимаешь, кого можно пустить себе за спину, а кого нет. Бубны — интеллект. Не мой конёк, если быть честной. Голова у меня работает, но не так, как у тех, кто щёлкает числа и схемы, как семечки. Хотя Кедзин пояснил, что и там можно выехать на хитрости. Не всегда побеждает самый умный, иногда побеждает самый скользкий. Пики — физическая выносливость. Тело, дыхание, пределы. Я не могла сказать, что это моё, но если сегодня я не сдохла от этого так называемого марафона, значит, шанс у меня есть. И черви. Психология. Давление. Предательство. Игры с сердцами. В прямом и переносном смысле. На меня тяжело повлиять. Я это знала. Но почему-то именно эти игры пугали больше всех. Не потому, что я боялась, а потому, что не была уверена, кем выйду из них. Спустя время, мы сидели уже снаружи, на каких-то старых шинах. Это были самодельные сиденья: внутрь он напихал какие-то подушки, сверху накрыл простынёй. Простыня была влажная, потёртая и, если честно, пахла тухлятиной. Но запахи вокруг смешались в один сплошной ком — сырость, ржавчина, блевотина, холодный воздух под утро. Ноздри отказывались различать что-то по отдельности. Небо начинало светлеть. Серое медленно расползалось в бледно-розовое, а потом в тусклый оранжевый. Красивый рассвет. Издевательски красивый для такого места. Под него я успела опустошить желудок раза три. Меня крутило так, будто внутренности кто-то взял и выжал. Горло жгло, глаза слезились, тело дрожало от каждого спазма. Каждый раз, когда я отходила за дом, думала, что это последний. Каждый раз ошибалась. Когда я в очередной раз вернулась, с подкашивающимися ногами и ватной головой, Сирасаги протянул мне кое-что. — Будешь? — спросил он. В его пальцах был косяк. Аккуратно скрученный, плотный, с чуть подгоревшим кончиком. От него тянуло терпким, горьковатым запахом травы, который резал ноздри, но почему-то не вызывал отвращения. Он держал его так спокойно, будто предлагал сигарету, а не что-то, что сейчас могло либо спасти меня, либо добить окончательно. — Прикалываешься? — я тяжело плюхнулась обратно на сиденье. — Видишь моё состояние? Голова кружилась, кожа была липкой, а внутри всё ещё ворочалось мерзкое ощущение пустоты и тошноты. — И где ты вообще его достал? — спросила я, повернув голову к нему. Он же смотрел прямо на рассвет. Лицо у него было спокойное, будто этот свет для него был чем-то привычным, а не редкой удачей. — Ой, Руи, — усмехнулся он. — Тут такое достать на раз плюнуть. Тут полное беззаконие. Он сделал короткую паузу, затянулся сам, не навязывая. — Наркоторговцы обменивают товар за бутылки алкоголя. Или за обычную еду. Деньги тут потеряли смысл. Как и человеческие ценности. Он выдохнул дым медленно, и тот растворился в холодном утреннем воздухе. — Мда… — я облизала губы. Они были сухими, потрескавшимися, будто я несколько дней шла по пустыне, а не сидела тут, на этих вонючих шинах. Я чувствовала каждую микротрещинку, каждое стянутое движение кожи. — Я уже это заметила. — И как, нравится? — спросил он, повернув голову в мою сторону. Он выдохнул дым прямо мне в лицо. Лениво, почти машинально, но тут же, будто опомнившись, размахал его рукой, разгоняя серое облачко в сторону. Запах всё равно остался, осевший где-то в горле. — Мне не нравится, — коротко ответила я. Пауза. — Конечно, сначала да, нравилось. Но продержалось это недолго. Смысл моей жизни, чтобы ты понимал, — это и есть закон. И любовь его нарушать. Он усмехнулся, чуть прищурившись. — Нарушать… так ты варишься в криминальной сити? — спросил он с лёгкой улыбкой, без осуждения, скорее с интересом. — Типо того, — я пожала плечами. — А тут толком и украсть нечего. Всё как на ладони. Неинтересно так жить. Я услышала его внутренний смешок. Не вслух, а где-то в дыхании, в лёгком движении груди. Он сделал последнюю затяжку, даже не докурив косяк до конца, и швырнул его в сторону. Тот упал где-то в траву. — Ну как тебе сказать… нельзя, — начал он и выдержал паузу. Я развернулась к нему полностью и одарила его такой же улыбкой. Не широкой, а острой, внимательной. — Мне нравится твой взгляд, — сказала я. Он не смутился. Только кивнул, будто это было не комплиментом, а фактом. — Законы есть, — продолжил он, — просто локальные. Многие объединяются в так называемые группы. Организации. Люди, которые строят свою утопию, вводят свои правила, свои порядки. Их не так много, но они есть. Он посмотрел на горизонт, где рассвет уже окончательно победил ночь. — Но о ком тебе действительно нужно знать — так это о Пляже. — Пляж? — переспросила я. Слово звучало странно. — Именно, — кивнул он. — И это как раз то место, которое тебе понравится. — С этого момента поподробнее, — я чуть подалась вперёд, чувствуя, как внутри просыпается знакомый зуд. — Видишь ли, если ты туда попадёшь, так это путь в один конец, — сказал он ровно. — Но если хорошо там устроиться, ты сможешь прожить дольше, чем остальные. — Путь в один конец — это как? — Ну… — он повёл плечом. — Не выпустят тебя оттуда. Всё, что ты увидишь на Пляже, должно остаться там. Я фыркнула. — А при чём тут моя тяга к криминалу? Он посмотрел на меня в упор. Впервые за весь разговор, по-настоящему внимательно. — А ты попробуй укради карты, которые они насобирали, — сказал он тихо. — Тогда либо умрёшь… либо станешь реально слишком крутой. В груди что-то неприятно кольнуло. Не страх. Азарт. — А ты откуда это знаешь? — спросила я. — А я просто покупал билеты в два конца, — ответил он после короткой паузы. — Больше сказать не могу. Я откинулась назад, чувствуя, как холод простыни просачивается через одежду. Вот как. — Значит, ты был там, — протянула я, чуть склонив голову набок. — Расскажешь что-нибудь об этом… как его… — я демонстративно закатила глаза, будто само название вызывало раздражение, — Пляже. Он не ответил сразу. Секунду просто смотрел на меня, оценивающе, словно прикидывал, стоит ли вообще открывать рот. Потом уголки его губ едва заметно дрогнули. — Расскажу, — сказал он наконец. И в тот же момент его лицо изменилось. Исчезла лёгкая насмешка, взгляд стал жёстче, глубже. — Только если поделишься со мной своей добычей. Я смотрела ему прямо в глаза, не моргая. В этом взгляде было что-то новое. Едва уловимое напряжение, тонкое, почти незаметное, но оно царапнуло меня изнутри. Он не был расслаблен. Он был настороже. Странно… и чертовски интересно. — Раз так, идёт, — спокойно ответила я, хотя внутри уже прокручивала варианты, что именно он может скрывать. — Но мне нужна вся информация. Я улыбнулась. Протянула ему руку, ощущая, как воздух между нами будто стал плотнее. Он пожал её сразу. Уверенно. — Я расскажу тебе всё, — произнёс он низким голосом, не сводя с меня взгляда, — и даже больше, чем тебе нужно знать. И почему-то от этих слов было ощущение, что плата за это «больше» будет куда выше, чем я рассчитываю.