янтарь

      Он знал, что это произойдет. Рано или поздно. Слишком или не совсем. Он знал и был готов к этому. По крайней мере, такая мнимая мысль ему льстила, утешала тревожное эгоцентричное существо.

«Рецидив»

      Трагикомическая ситуация из поэм эпохи романтизма не могла окончиться хорошо. Она вообще не могла завершиться так просто.       Идиллический конец предначертан не всем, не всегда. Не им, не в этой вселенной – ни в какой-либо еще из возможных существующих и несуществующих.       Некоторым просто не дано жить долго и счастливо. В какой детской сказке встречался сюжет про двух больных, – не вечным сном, проказой или другой заразой, – что приобрели синее небо над головой и зеленое поле горчицы под босыми ногами?       Ни в одной. Ни в какой.       Даже Андерсон не ожесточился настолько, чтобы написать про труп русалки с окровавленной грудью и фиолетовым сердцем. Но и их реалии не в замечательной стране, где дети никогда не растут, а там – в месте, откуда хотелось бы убежать, улететь, уплыть – но не провалиться под землю. Не под эту землю престранного окраса.

Рецидив.

      Слово, состоящее из трех слогов, семи букв и с произошедшим оглушением звонкого на конце основы. От него не бросало в дрожь. Не хотелось рвать и метать. Оно не вызывало никаких ассоциаций или эмоций. Просто при одном его упоминании тело сковывалось в невидимые прутья, что сжимались вокруг ребер до боли, до воплей, но не до звука ломания костей.       Оно не переходило эту грань. Оттого легче не становилось. — Вашу ж-же-ж! – осознание того, что это не руки падших вылезли из преисподней, чтобы поволочь за собой, а всего лишь корень тополя, о который споткнулись глупые ноги, пришло не сразу, – М-м-м…       Спазм из подвернутой, не сломанной, ноги перетек по венам в височную боль. Ноющую, нарастающую с неистовством.       Глаза невольно взметнулись вверх. Луны не видно – ее скрыла тень.

Затмение.

      Он не мог не успеть. Он должен был успеть. Иного выбора не было.       Превозмогая ветви деревьев, норовящих выколоть глаза, промозглую морось в середине сезона и обманчивую топь под ботинками, он несся как можно быстрее. Нехорошие мысли предательски уничтожали всякую надежду на выживание.

Только бы успеть. Только бы успеть!

      Цепкие пальцы хранили в сжатой ладони следы от оставленных ногтями полумесяцев и рукописи в телячьей коже. Правда, теленку этому уже лет двести, не меньше. Застарелая, хрупкая как иссохший листок папоротника бумага рассеивалась во влажности и сухости, крупицы желтого исчезали в ночной росе. — Пожалуйста. Прошу, будь не там!       Сквозь сбитое дыхание, через хрипы, доносившиеся изнутри, удавалось услышать лишь стук собственного сердца. В такой знаменательный день сверчки не устроили излюбленную симфонию, полевка не пищала, когда её, бесшумно подхватив, украл филин и скрылся во тьме. Лес замолк, словно почуял опасность. Словно хищник притаился где-то неподалеку.       Словно должно было случиться что-то плохое.       Распахнутые ворота. Настежь. Сиротливо брошенный на земле садовый фонарик. Погасший. Выжженый до черных искр тормозной путь на газоне. Мерцающий синий огонек за лобовым стеклом.       И тишина. Тишина, из-за которой взрываются перепонки. Тишина, из-за которой сердце перестает биться. Тишина, не предвещающая конца. — Нет, – с выдохом вырывается наружу, – Н-нет. Нет!       Луна больше не освещала. Мрак поглотил свет. Только огонь от зажигалки, беспокойно извивающийся в предсмертном танце, едва спасал от дверного косяка, отчего-то сделавшегося ниже.       Бесшумная поступь шагов. Паркет не скрипит, верно, страшится выдать и оказаться выданным из мести. Подошва местами чуть скользит.       Огонек опускается вниз; он наклоняется следом. Волна исступления накрывает с головой, отдаваясь гулкой пульсацией в затылке. Лучше бы ему проломили череп топором прямо там.

Рецидив. Затмение.

Почти черная

Горячая

Кровь.

      В глазах рябит, они слезятся. От сухости в них, конечно, а может быть от чего-то помимо.       Обернувшись назад, замечает, что от самой прихожей тянутся следы – грязи, слякоти, крови. В коридоре. На кухонных занавесках, сорванных вместе с карнизом. Возле ванной. Везде.

Очень много крови.

— Линч? – удивительно, что голос не сорвался на фальцет, – Ль… Линч?       В ответ ничего. Если это можно так назвать. Думая, что послышалось, несмело двинулся дальше. Замер, стоило наступить на что-то. Лоскут, окропленный краснотой, напоминавший не что иное, как свитер. Некогда светлый и целый, сейчас изорванный в клочья с особым остервенением – не ножницами. Зубами.       Только какой человек способен разорвать резцами крупную вязку?       Резцами ли?       И кто завывает в комнате напротив столь протяжно, не по-человечески? Кто бессвязно стенает, умоляя о чем-то неведомом, неясном?       Или, может, что? — Где ты? – в безмолвии дома слова не отражались от стен эхом, а растворялись в тенях углов, – Линч?              Нечто с глухим звуком упало на пол. Правая бровь нервно задергалась, когда за этим последовало неразборчивое бормотание все из той же комнаты. Наверное, стоило бы прихватить с собой хотя бы двухзубчатую вилку со столешницы для вполне оправданной самообороны. Или чтобы подать изуверу столовый прибор, дабы он не распотрошил тело голыми руками, подобно дикарю?       Рука сильнее стиснула корешок книги. Было слышно, как рвутся особо хрупкие страницы. К черту. Может, кинуть увесистый груз ему в голову? Шаг. Два шага.       Не успев сделать третий, он остановился. Тонкая полоска теплого света проникала сквозь небольшую щель и выливалась в коридор, прямо как бордовые истоки, течение которых сводило с ума. — ..-рати!       Все нутро трусливо затрепетало от ужаса. Ноги приросли к полу, став с дубом одним целым. Ни один мускул не шевельнулся, даже когда до слуха донеслись крики знакомого голоса. — ..-ольно!       Давай же, черт возьми. Двигайся! Ворвись и помоги ему. Спаси его от того, кто вызывает подобное неподдельное отчаяние. Однако он не мог. Физически не выходило заставить себя сделать хотя бы вздох. Первобытный ужас сковал настолько, что ни один из рефлексов или остатков инстинктов не способен был вызволить тело из паучьего плена.       Утробное рычание не заглушало истошных криков. Оно проходило на другой частоте. Совершенно не человеческой и не животной. Что-то иное. Не из привычного мира.

Затмение. Рецидив.

      Нет, он не мог позволить себе бездействовать. Двинуться - до онемения страшно, но и оставить приятеля, которому не посчастливилось встретиться с одним из ночных сволочей, на растерзание – непростительно.       Сжав челюсть до тупой боли, он резко шатнулся вперед, словно боясь в моменте передумать. Впрочем, передумал почти мгновенно.       Взгляд зацепился за узорчатый персидский ковер. Понимание того, что раньше он был лимонным, а не темно-красным, помутило рассудок.       Он боялся поднять глаза.       Не зря. — Хватит! – в полумраке комнаты зрение не сразу различило темные силуэты, колеблющиеся как слабое пламя в зажигалке, – Прек-       Громкий удар привел в чувство. Джей дернулся словно от пощечины, что в данный момент очень бы отрезвила и дала возможность выпустить адреналин.       Придавленный тушей, отчетливо выделяющейся на контрасте с багровым мерцающим свечением, возникшим ввиду отблесков лунного света, он пытался сопротивляться. Это было видно по глубоким бороздам от ногтей на чужой коже. На чужой обнаженной коже. — Ты.. ублюдок, – надрывающийся голос стал тихим, почти шипящим, – Я тебя не-       И вдруг резко осекся, стих. Нависающий над ним замер. Джей, боясь оказаться пойманным, непроизвольно затаил дыхание, стараясь не моргать. Будто если моргнет, то пропустит момент расправы. — Договаривай.       От звериного низкого тона кинуло в дрожь. В жизни он не ощущал таких пронизывающих до костей герц. — Я тебя не… – каждое слово произносили вкрадчиво, растягивая паузы, – Что?       Неужели он способен на внятную человеческую речь в состоянии беспамятства и потери контроля? Он научился управлять собой? Или нет?       Тогда Джей не видит другой причины, по которой Линч всё еще жив.       Длинная рука порывисто дернулась и, кажется, сдавила чужую шею. Судя по судорожному всхлипу, хватка была немереной силы.

Как и свойственно обращенным в Затмение, когда остатки людской сущности и внутреннего «я» оказываются подавлены жаждой крови.

      И пусть, что он исцелился. Пусть все думают, что метаморфозы прошли бесследно. Только вот глаза растеряли синеву, исчезновение которых заметил только Джей. Её заменил извечный янтарь. Темный, древний, как само время, что хранится в опасной желтизне. — Я… Я тебя, – обрывистый слабый голос, который необъяснимо каким образом не затих полностью, подтолкнул на безумную идею, – Не..       Что, если подкрасться сзади? А потом ударить или лучше прижечь серебром, болтающимся в виде крестика на груди. Может, еще не поздно спасти его? Вернее, их обоих. Только бы Линч заговаривал зубы этому- — Я терпеть тебя не могу.       О нет. Теперь его точно прикончат.       Мышцы напряглись. Выступили синеватые вены. На вампирской спине было все отчетливо видно. Джей даже мог увидеть свое искаженное неверием лицо в отблеске света.       Жуки ударялись о стенки головы и не позволяли принимать разумные решения, отчего там не водилось ни одной дельной мысли.

Убить его, пока он не убил его?

      Джей двинулся. Незаметно, даже шаг не сделал. Половица чуть скрипнула. — Не терпишь? – голос звучал не настороженно, а настораживающе. — Ненавижу.       Что же он, черт возьми, творит? Насчет его инстинкта самосохранения всегда возникали нежелательные вопросы, однако сомневаться в его вменяемости не приходилось. До этого момента. — Ненавидишь?       Пыль застыла в тусклом свете, не смея исчезать в металлическом отблеске серебра, которое до боли стискивали в ладони. Сейчас главное бесшумно подойти и надеяться, что паркет особняка еще не настолько стар, чтобы так бессовестно предать спасителя. Третий шаг. — Раз так, – выпирающе-острый, как у дьявола позвоночник странно изогнулся, но спина оставалась статичной; Джон не двигался, за него извивалось нечто внутри нечеловеческого тела, — Тогда… Четвертый. Джей медленно толкнул дверь. Та преданно молчала.       Жилистая конечность взметнулась вверх, словно намереваясь ударить, но вниз не опустилась. Лопатки дрогнули, ломаясь. Омерзительный звук ударил по перепонкам, на мгновение лишая бдительности. И его было достаточно, чтобы опоздать. — Берегись.       В следующий миг прозвучал конвульсивный вопль, полный животного страха и истинной боли. Глаза широко раскрылись, наблюдая за съедением заживо.       Тяжелое тело полностью придавило другое - сумятично кричащее, старающееся оттолкнуть от себя того, кому доверял. И чьи клыки в сонную артерию получил.       Ничего перед собой не разбирая, Джей оказался на пороге, опрометчивым движением распахнув дверь. Хотел крикнуть, отвлечь, но гвоздь, застрявший поперек гортани, не позволил. Или не гвоздь, а чужой сардонический смех? — Бо-о! – Егор голосил слишком громко для того, кому отрывали кусок горла; и слишком восторженно для того, кого прямо сейчас убивают, — ..но! Джон!       Зрение приспособилось различать тела, а не неясные силуэты во мраке. И эти тела не были похожи на те, что танцевали последний макабр. Они не боролись, – за плоть или спасение, – а сливались воедино.       Длинные ноги, разведенные по широкую спину, тряслись, как при лихорадке. По голени текло горячее и багровое. Чужие руки, растерявшие привычную окраску, удерживали агнеца пренеобычно. Будто и не сковывая движения вовсе, а… щекоча? — Прекрати! – он метался по постели словно одержимый; вскидывал руки, стараясь дотянуться до спины, но тотчас их опускал, прикрываясь под ожесточенным – ожесточенным ли? – натиском изведений, – Сволочь! — Как-как? Сволочь? – Джона было не узнать. Из него буквально плескалось садистское желание сделать безысходное положение добычи еще более невыносимым.       Он резко наклонился вперед и, кажется, наконец вцепился в шею. Истерические крики сменились неистовыми воплями, которые изводили хуже собственной трусости и бессилия. — Пусти! Джон!       Возвышающиеся бедра двинулись, намертво придавливая в простыню. А затем, лишь на секунду приподнявшись, с глухим звуком впечатались обратно. Взгляд зацепился за окончание его позвоночника, проскользнув ниже - туда, где должен был начинаться хвост. Но дальше не опустился. Из груди будто разом вытеснили весь кислород. — Нет, отцепись! – кудрявые волосы на затылке с силой сжали, намереваясь откинуть чужую тяжелую голову, однако силы вновь оказались неравны, — Нет. Джон! Завтра у Лили…       Егор, не договорив, застенал. Убивающий, напротив, по-хищнически утробно зарычал, точно зверь. Затем как-то странно вздрогнул всем телом, напрягся до выступивших на шее вен. — Уж..ужин, – о каком ужине вообще может идти речь в момент растерзания? – И Лукас – нельзя! — Замолчи.       Ладони вспотели. Крестик, сжимаемый в руке, предательски выскальзывал. Джей забыл как дышать и моргать. Всё, чему он уделял внимание, была пара двигающихся в унисон мужских бедер.       Телу снизу не давали возможности приподняться, противиться, двинуться. Его стискивали, обвивая руками вокруг ребер, перекрывали кислород. Паучьими нитями прятали в коконе, сквозь который не проходил свет.

Ведь ночные ублюдки не любят свет.

Они куда охотнее предпочитают плоть.

Плоть во всех отношениях. — Слишком, – Егор задыхался, стараясь вобрать в легкие как можно больше воздуха до того, как ему перекроют доступ к нему снова, – Погоди, Джон! Не надо- — Не о том думаешь, – Джей, скорее, не видел, а слышал, как чужой шероховатый язык скользит по телу, как слюна скапливается в клыкастом рту, как звериное желание становится всё неизбежнее, – Чем больше ты сопротивляешься, тем быстрее я теряю, – он прерывисто вздохнул, — Себя.       Тела сплелись в необъяснимую спираль – такой формы не существовало ни в этой вселенной, ни в девятом измерении. Происходящее не могло быть возможным. Потому что вампир не животное с продолговатым зрачком, что играется с детьми мыши ради охоты, а ведомый неутолимой жаждой крови хищник. Он должен убивать, чтобы выжить. Должен подчиняться инстинктам, ведь он ничто иное как движимый древним янтарем безвольный. Так заложено везде. Это неоспоримая аксиома, которая просто есть, и все обладающие материальным и нематериальным обликом формы жизни должны ей подчиняться. Иначе нельзя. Иначе невозможно.       Неживые мышцы натянулись до окончательной точки. Джон замер, – перестал двигаться и Егор, чьи ноги обвились вокруг напряженной поясницы. Собственное сердцебиение казалось оглушительным в предупредительной тишине. Колени предательски подогнулись в самый неподходящий момент, отчего пришлось схватиться за дверной косяк. — Линч, – прозвучало бесшумно, будто связки голоса оборвались в одно мгновение, а горло пульсировало единой кровоточащей язвой, – Ты..       Рука медленно коснулась витиеватых волос на макушке. С намерением вырвать, оттолкнуть, спастись из плена.       Однако слабые движения пальцев источали, скорее, преданность. Неспособность дать отпор. Сделать больно. Или вовсе не хотели прерывать пытку, которая таковой и не являлась. — Ты как? – нет, Егор не должен был спрашивать о таком. Не должен был беспокоиться о том, кто его терзал. Если только…       Джон приподнялся, обессиленно пошатываясь. Звук - влажный, ощутимый липкостью на коже - опорочил безмолвие и некогда чистую простыню, скатившись по бедру на бордовую от стыда ткань. — Не помогло? – от нескрытого чувства в тихих, предназначенных только для них, – не Джея – только для них двоих, словах его тело на подсознательном уровне содрогнулось. Он здесь лишний. Не вписывающийся даже в проем двери.       Замельтешил знакомый силуэт. Без сквозящих ран на шее, растрескавшейся от криков кожи на веках. Живой. Не обескровленный. Не дрожащий от подобия человека перед собой.       Линч, хрипло выдохнув, расставил ноги шире. Следы от зубов выделялись, привлекая взгляд. Непрозрачный эякулят, стекавший на матрац, отторгал его обратно. — Давай.       Выпирающие позвонки на сгорбленной спине зашевелились. Голова слегка качнулась. Фигура словно и не принадлежала нечистому. — Нет, – от былого упивающегося собственным всесилием голоса не осталось и четверти, – Ты не выдержишь. — Не выдержишь здесь ты. А я переживу, – закончил едва слышимым шепотом, – Как-нибудь.       Пальцы чуть оттянули кожу снизу. Обжигающая белесая полоса заскользила по ноге. Линч нетерпеливо двинул бедрами, освещаемыми лунными отблесками. Оттенок совпадал с лицом Джея, который не мог оторвать глаз от безумного. Он не старался вырваться, убежать прочь от потерявшего человечность убивца. Напротив. — Еще раз, – неумолимо твердил он, – Давай же, скорее.       Существо нутра воспротивилось. Левая ключица вывернулась наизнанку. От ужаса или обоснованного омерзения стало тошно. Воспаленное сознание не могло поверить в действительность происходящего, и, наверное, поэтому Джей не потерял сознание, а продолжал невидящим взглядом изучать каждый дюйм темных фигур. — Джон, – острые колени оставили на постели вмятины, стоило ему выпрямиться, – В последний раз. Нужно попробовать. — Я не смогу остановиться, – окончание предложения «если продолжим» осталось на влажных губах, – Сколько еще ты сможешь продержаться. — А то ты не знаешь мою выносливость.       Конечно знает. Лучше всех знает. Джон знает абсолютно всё. Не Джей. Джон.       Третьему существовать не дано. Его вообще здесь быть не должно. — Я могу тебя убить, – вдруг показалось, что слова предназначались для незваного гостя, все еще стоящего в тени, — Я потеряюсь.       Не «я могу потерять контроль», а «потеряюсь». Почему? Наблюдателю не суждено было понять смысл шепота. Он также не понимал, отчего Линч, поравнявшись с кажущимся несоразмерным вампиром, положил руку ему на предплечье. — Тогда сделай так, чтобы этого не произошло.       Ладонью надавил на грудь, где ощущалось измученное гибелью сердце. Оно тянулось к теплу, живому. К Линчу. А тот раскрывался полностью, обнажаясь до костей.       Джон склонился вперед. Кончик холодного носа прикоснулся к родинке на шее. Губы - к вене. Металлический звон прервал размеренное дыхание двух. Периферическое зрение засекло лишь расплывчатый силуэт, скрывшийся за углом. И оставленный серебряный крест, как символ безнадежности грядущего.