Треснувшая Скорлупа

      Сон — это была роскошь, которую система АНБУ выдавала дозированно, как и всё остальное. Я вернулся с очередного задания — стандартная зачистка контрабандистов на границе со Страной Дождя. Грязь, кровь, два трупа, которые пришлось «распылить» для отсутствия следов. Теперь же, после разбора и отчёта, моя единственная цель была в том, чтобы добраться до койки и отключиться.       Комнату в казарме АНБУ нельзя было назвать домом. Это была каменная ниша, ячейка для хранения. Я скинул потрёпанную куртку, бросил маску на стол и повалился на кровать, не включая свет. Прохладная каменная стена под щекой, знакомый запах пыли и металла. Идеальные условия для небытия.       Именно тогда Хаге забеспокоился.       Он сидел на своей жёрдочке в углу, и его беспокойство было не криком, не суетой. Это был тихий, назойливый, непрекращающийся звук — хриплое карканье, похожее на скрип несмазанной двери. Он переминался с лапы на лапу, его чёрные перья топорщились, а блестящий глаз был прикован к окну, в щель под ставней.       – Заткнись, – пробормотал я в подушку, не открывая глаз. – Дежурство не наше. Спи.       Ответом был резкий, почти отчаянный клёкот. Хаге взмахнул крыльями, подняв облачко пыли, и слетел с жёрдочки. Он сел мне на грудь, его когти впились сквозь ткань рубашки. Его клюв был в сантиметре от моего лица.       Я открыл глаза. В полутьме я видел только его силуэт и два блестящих, ненормально широко раскрытых глаза. В них был… чистый, животный ужас, передаваемый по нашей слабой, но существующей связи. Это было не просто беспокойство птицы. Это был сигнал бедствия, вбитый прямо в подкорку.       – “С Шисуи что-то случилось” – мысль пришла мгновенно, холодной иглой. Этот ворон был частью Шисуи, его даром, его «нитью». И если нить дёргается так, словно её рвут…       Я поднялся с кровати одним движением. Усталость испарилась, сменившись ледяной собранностью. Хаге, почувствовав мою реакцию, взлетел к окну и начал биться в него клювом и когтями, издавая тот самый, душераздирающий скрип.       Я распахнул ставню и окно. Ночной холодный и влажный воздух ворвался внутрь. Хаге выскользнул в проём и, не оглядываясь, рванул вверх, в сторону внешней стены, за пределы комплекса АНБУ. Его чёрное тело почти мгновенно растворилось в темноте.       Мне оставалось только последовать. Вопросов не было. Была только миссия, но миссия без приказа, без брифинга.       Я выпрыгнул в ночь, приземлившись на крышу соседнего здания бесшумно, по привычке. Хаге был уже далеко, едва заметная точка против луны. Я двинулся за ним, используя все свои навыки скрытного перемещения, но теперь уже не скрывая скорость. Крыши, стены, ветки деревьев в приграничном лесу — всё сливалось в тёмный поток. Мой внутренний анализ работал на полную, отсекая всё лишнее. Местоположение: северо-западный склон, обрыв над рекой. Малонаселённая зона, тренировочные полигоны, потом дикий лес. Идеальное место для того, чего не должно было быть замеченным.       Я бежал несколько минут, чувствуя, как связь с Хаге становится острее, болезненнее. Птица тащила меня за собой силой отчаяния, которое было теперь и моим.       И вот я вышел на опушку. Впереди, на самом краю высокого скалистого обрыва, освещённый бледным лунным светом, стоял Шисуи. На нем не было маски. Он стоял неподвижно, спиной к пропасти, глядя в сторону деревни. Его поза была неестественно прямой, как у солдата на параде, но в ней читалась такая усталость, что казалось, он вот-вот рассыплется в прах.       Я сделал шаг из тени деревьев, собираясь окликнуть его, спросить, в чём дело, потребовать объяснений за этот ночной спектакль.       – Шисуи…       Я не успел договорить. Сбоку, бесшумнее, чем я сам, материализовалась ещё одна тень. Это был Итачи. Он был без маски АНБУ, в обычной одежде. Его лицо, обычно столь собранное, было искажено паникой. Настоящей, детской паникой, которую он не пытался скрыть. Его глаза были широко распахнуты, а быстро вращающийся Шаринган отражал чистый, нефильтрованный ужас.       – Шисуи-сан! – его голос сорвался на высокой ноте. – Что происходит? Что с твоим глазом?!       Только теперь я разглядел. Правый глаз Шисуи был закрыт. Не просто закрыт — веко было неестественно припухшим, а из-под него сочилась тонкая струйка крови, чёрной в лунном свете. Левая же сторона его лица была мокрой от слёз, но сами глаза… левый глаз смотрел на нас с таким невыразимым, всепоглощающим отчаянием, что у меня внутри что-то ёкнуло — это был тревожный звонок сирены, ведь это был взгляд человека, стоящего на самом краю, и не просто краю обрыва.       Шисуи медленно повернул к нам голову. Увидев нас обоих, он не удивился. Он лишь горько усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого крика.       – Итачи… Тенку… – его голос был хриплым, сломанным. – Вы пришли. Это хорошо. Значит, контракт… сработал. Извините, что побеспокоил вас так поздно.       – Что случилось? – выпалил Итачи, делая шаг вперёд. Его руки сжались в кулаки, они дрожали. – Глаз… кто это сделал?       Шисуи вздохнул, и этот вздох был похож на предсмертный хрип.       – Это был Данзо, – произнёс он просто, и эти слова повисли в ночном воздухе, как приговор. – Он… пришёл ко мне. Сказал, что знает о плане хокаге… о возможности переворота клана. Сказал, что я — самое большое препятствие. Что мои глаза, мой Котоамацуками… слишком опасны.       Он поднял руку и осторожно, почти нежно, коснулся окровавленной повязки на правом глазу.       – Он силой забрал лишь один глаз. Сказал… что оставляет мне левый. Чтобы я мог… «сделать правильный выбор». Чтобы я мог использовать его на клане. Заставить их отказаться от переворота силой иллюзии. Или… – он сделал паузу, и его голос стал совершенно пустым, – или он использует мои глаза сам.       Итачи замер. Казалось, он превратился в соляной столб. Его лицо побелело, глаза стали стеклянными. Весь его мир, вся его хрупкая конструкция, державшаяся на силе и уме Шисуи, рухнула в одно мгновение. Его губы беззвучно шевелились.       Шисуи смотрел на него, и в его единственном глазу плескалась бесконечная жалость и вина.       – Я не могу этого допустить, Итачи, – прошептал он. – Я не могу позволить, чтобы моя сила была использована против тех, кого я должен защищать. Ни Данзо, ни… ни даже мной самим, если отчаяние заставит меня пойти на крайность. Есть только один способ гарантировать, что это не случится.       И тогда он сделал это. Быстро, резко, с отточенным движением опытного ниндзя его пальцы впились в левую глазницу.       – НЕТ! – крик Итачи был полон такого чистого, животного ужаса, что даже мне, стоящему в стороне, стало не по себе.       Раздался тихий, влажный звук. Шисуи вырвал собственный глаз. Он стоял, слепой, с двумя кровавыми пустотами на лице, сжимая в окровавленной руке тёплый, ещё пульсирующий шар. Он протянул его дрожащему Итачи.       – Возьми, Итачи, – его голос был уже почти неразборчивым, шепотом на грани срыва. – Это… моя последняя воля. Используй его. Защити деревню. Защити… мой клан и… Прости меня.       Он начал медленно, как подкошенное дерево, заваливаться назад. Его лицо, обращённое к небу, было искажено гримасой какого-то невыразимого освобождения.       Итачи застыл, смотря на окровавленный глаз в своей ладони, как на ядовитую змею. Его тело сотрясала крупная дрожь. Он был полностью и бесповоротно сломан.       А я… я не был шокирован.       Шок — это реакция на неожиданное. А это? Это была классика. Тупик сильного человека, загнанного системой в угол, где единственным выходом ему видится благородное самоубийство. Пафосная, театральная жертва, рассчитанная на то, чтобы вдохновить оставшихся. Я видел подобное в прошлой жизни, и это всегда вызывало у меня лишь раздражение.       Прежде чем тело Шисуи преодолело точку равновесия, я был уже там. Моя рука, усиленная «Импульсом», впилась в его запястье с силой, способной сломать кость. Я рывком выдернул его назад, на край, но уже на безопасную землю. Он споткнулся и грузно рухнул на колени.       – Что… – его голос был полон недоумения и… досады.       Я навис над ним, не выпуская его руки. Мой голос прозвучал негромко, но с той ледяной, режущей ясностью, которая заставила замолчать даже его внутреннюю бурю.       – Всё это время, – сказал я, глядя на его окровавленное лицо, – ты учил нас не этому. Ты говорил о связи, о доверии, о том, чтобы не терять себя в тени. Ты дал нам воронов не для того, чтобы мы прибежали на твое элегантное самоубийство. Ты говорил, что разочарование — это часть пути. Что без провалов, без боли мир был бы плоским и неполным.       Я наклонился ниже, чтобы мои слова дошли до него через шок и боль.       – Ты столкнулся с разочарованием в системе, в человеке, которому доверял. Данзо предал тебя, украл твой глаз. И что? Ты решил, что игра проиграна? Что твой единственный ход — выйти из неё с красивым жестом?       Я отпустил его руку и резко выхватил из оцепеневших пальцев Итачи окровавленный глаз Шисуи. Итачи даже не сопротивлялся, его взгляд был пуст.       – Ты что, думаешь, что, лишив себя жизни и оставив нам этот сувенир, ты что-то исправишь? – мои слова были жёсткими, безжалостными. – Данзо получит то, что хотел. Ты исчезнешь. Клан Учиха останется без своего самого сильного и разумного защитника. Итачи сломается под грузом твоего «подарка» и ответственности. А я… – я позволил губам растянуться в холодную, невесёлую ухмылку, – я просто получу ещё одно доказательство, что этот мир любит бессмысленные жертвы.       Я взял руку Шисуи, разжал его окровавленные пальцы и вложил обратно его глаз. Он был липким, тёплым, отвратительным.       – Забери свою игрушку обратно. Она тебе ещё пригодится.       Затем я повернулся к Итачи. Он всё ещё смотрел в пустоту.       – Итачи! – мой голос прозвучал как удар хлыста. Он вздрогнул и медленно перевёл на меня стеклянный взгляд. – Очнись. Твой наставник и старший брат решил сбежать. Нам это нужно?       Я видел, как в его глазах, сквозь пелену ужаса и горя, началась борьба. Холодная логика, вбитая в него годами тренировок и миссий, пыталась пробиться сквозь эмоциональную бурю. Его взгляд перешёл с меня на Шисуи, который сидел на земле, сжимая в кулаке свой глаз, его слепое лицо было обращено в нашу сторону.       – Мы… – голос Итачи был хриплым. – Мы не можем позволить…       – Правильно, – отрезал я. – Не можем. Потому что это глупо, неэффективно и играет на руку врагу. – Я снова посмотрел на Шисуи. – Встань. Или я тебя подниму силой, и будет больно. У нас есть, о чём поговорить.       Я выждал паузу, давая своим словам осесть в их искалеченном сознании. Ночь вокруг была неестественно тихой, будто затаившей дыхание.       – Итак, – произнёс я, и мой голос приобрёл тот самый, деловой, аналитический тон разбора миссии. – У нас есть проблема: Данзо Шимура, обладающий теперь одним глазом Учиха с Котоамацуками, намерен либо уничтожить ваш клан, либо склонить его к подчинению силой иллюзии. У нас есть актив: ты, Шисуи, живой, но травмированный, и твой второй глаз, пока при тебе. У нас есть цель: нейтрализовать угрозу Данзо и стабилизировать положение клана Учиха без его уничтожения или гражданской войны.       Я скрестил руки на груди. Пусть я и не знал, что за Котоамацуки упомянул Шисуи, однако это было и не нужно. И так было ясно, что эта сила была способна изменить ход политической борьбы.       – Теперь объясните мне, каким образом акт театрального самоубийства с последующей передачей органа зрения вписывается в тактический план по достижению данной цели? Потому что мой анализ говорит, что это не решение, а капитуляция. А капитуляцию я не принимаю. Особенно когда она касается моих… стратегических активов.       Ветер пронёсся над обрывом, завывая в расщелинах. Хаге, наконец успокоившись, сел на камень рядом, его чёрный глаз переводился с одного из нас на другого. Он выполнил свою работу — привёл помощь. Теперь дело было за нами.       Наступила тяжёлая, густая пауза. Шисуи сидел на земле, его слепое, окровавленное лицо было обращено туда, где звучал мой голос. Итачи, наконец, оторвал взгляд от пустоты и уставился на меня. В его Шарингане плескалась буря, но уже проступали первые признаки возвращающейся дисциплины — узкие, алые щели аналитической мысли в море паники.       – Ты… не понимаешь, – тихо, с трудом выговорил Шисуи. Его голос был полон физической боли и той изнурительной усталости, что идет от безысходности. – Сила Котоамацуками… это не просто мощная иллюзия. Она меняет реальность в сознании жертвы, заставляя навсегда принять любую, даже самую абсурдную команду как свою глубочайшую, неоспоримую истину.       – Я так и понял, – ответил я сухо. – Продолжай.       – Но у неё есть ограничение, – продолжил Шисуи, и в его голосе появились нотки отчаянного учителя, пытающегося вбить урок в голову туповатого ученика. – Каждое использование требует колоссальных затрат и… десяти лет на восстановление. Данзо может подчинить себе лишь одного человека. Если он обратит эту силу на Хокаге, верхушка деревни заметит перемену. Они знают о моих глазах.       – Однако, – вступил Итачи, его голос был хриплым, но уже обрёл чёткость. Он говорил, как будто читал сводку разведки, и это, кажется, помогало ему держаться. – Если бы у него был второй глаз… если бы он мог подчинить ещё кого-то, скажем, одного из советников или влиятельного джоунина… создать союзника внутри системы… обнаружить манипуляцию стало бы на порядок сложнее. Два голоса, подтверждающих одну линию… это уже не аномалия, это политическая фракция.       Я тяжело вздохнул, позволив себе этот признак раздражения. Они говорили о нюансах, упуская суть.       – Один глаз, два глаза… – проворчал я, проводя рукой по лицу. – Не имеет принципиального значения. У него уже есть оружие. Уже есть сила, способная переломить волю самого могущественного шиноби в деревне. Наличие второго экземпляра этого оружия не меняет стратегической картины. Оно лишь даёт ему немного больше тактической гибкости. Ваша проблема не в том, что у него может быть два Котоамацуками. Ваша проблема в том, что у него уже есть одно, и он намерен его использовать против вас.       Я опустился на корточки перед Шисуи. Свежая кровь сочилась из его пустых глазниц, смешиваясь с грязью на щеках. Это выглядело отвратительно.       – А теперь расскажи мне, что за бред у тебя в голове насчёт «положительного влияния» твоей смерти, – потребовал я. – Как именно твой труп на дне ущелья должен был помешать Данзо? Ослепить его угрызениями совести? Или, может, твой благородный жест должен был вдохновить Хокаге на решительные действия? Тот самый Хокаге, который годами закрывает глаза на «Корень»?       Шисуи сжал кулак, в котором был зажат его глаз. Его слепое лицо исказила гримаса.       – Без меня… без угрозы немедленного раскрытия его планов с помощью моих глаз… он стал бы действовать осторожнее, медленнее. Это дало бы время… Итачи, клану…       – Время на что? – перебил я. – На то, чтобы твой дядя Фугаку окончательно загнал клан в угол своей паранойей и готовностью к мятежу? На то, чтобы Данзо успел найти другой способ всех вас прижать? Ты не решаешь проблему, Шисуи. Ты просто удаляешь себя из уравнения, надеясь, что переменные как-нибудь сами собой уладятся. Это бегство.       Я выпрямился и посмотрел на Итачи.       – Мангекьё Шаринган – это следующая стадия Шаринга, да? Та, что открывается после смерти близкого. Та, что даёт силу, сравнимую с тем, что украл у тебя Данзо. Это то, на что ты надеялся, передавая глаз Итачи? Что он, пережив твою смерть, получит новую силу и всем всё устроит?       Итачи вздрогнул, как от удара. Шисуи молчал, что было красноречивее любого признания.       – Цинично, – констатировал я без эмоций. – И глупо. Потому что ты не учитываешь переменную «личность». Итачи не станет холодным мстителем, использующим твою силу. Он сломается. Он будет пытаться нести этот груз, этот проклятый глаз и память о тебе, и это сожрёт его изнутри. Он либо совершит что-то непоправимое в попытке всё исправить, либо уничтожит себя сам. Твой «план» гарантированно ведёт к потере ещё одного стратегического актива.       Я снова наклонился к Шисуи.       – Вот что мы сделаем. Сейчас. Во-первых, ты перестанешь истекать на землю. Это беспорядок и риск заражения.       Мои пальцы, привыкшие к тончайшим манипуляциям с чакрой во фуиндзюцу и подкорректированные опытом в госпитале, коснулись его лица. Чакра потекла тончайшими, почти невидимыми нитями. Это была полноценная медицинская техника. Я очистил раны, сшил разорванные ткани внутри глазниц крошечными струйками энергии, остановил кровотечение. Больно? Несомненно. Но Шисуи даже не пошелохнулся, приняв боль как должное наказание.       Затем я взял его руку, разжал окровавленные пальцы и извлёк всё ещё тёплый глазной шар.       – Во-вторых, мы возвращаем имущество на место.       Процесс приживления был ещё более деликатным. Я не пытался восстановить зрительный нерв полностью — это была задача на недели в стационаре. Я просто аккуратно поместил глаз обратно в орбиту, зафиксировал его там каркасом из чакры и снова сшил веко. Всё это заняло несколько минут. Когда я закончил, Шисуи сидел с закрытым, но уже целым глазом. Из-под век проступал ужасный синяк, но кровь больше не текла.       – Теперь ты выглядишь просто как человек, переживший жестокое избиение, а не как самоубийца-калека, – резюмировал я, отряхивая руки. – Так-то лучше.       Я повернулся к обоим.       – Мы не будем ничего решать здесь, на краю обрыва, в состоянии шока. Сейчас три часа ночи. Вы оба в неадекватном состоянии. Шисуи, ты идёшь домой и ни с кем не говоришь. Итачи, ты сопровождаешь его и следишь, чтобы он не наделал глупостей. Я возвращаюсь в казармы.       Они оба смотрели на меня — один слепо, другой с выражением, в котором смешались остаточный ужас, недоумение и зарождающаяся надежда.       – Завтра, после смены, – продолжал я твёрдо, – мы встречаемся на нейтральной территории. Обсуждаем ситуацию, как взрослые люди, а не как персонажи трагедии, и пытаемся составить план. Анализируем ресурсы, угрозы, возможные ходы Данзо, Хокаге и клана Учиха и ищем решение, которое не предполагает бессмысленных потерь среди наших ресурсов. Понятно?       Итачи медленно кивнул. В его взгляде появилась твёрдость — та, что была в его взгляде во время принятия задачи. Задачи, которая казалась хоть сколько-то решаемой.       Шисуи, после долгой паузы, тоже кивнул. Скорбно, устало, но кивнул.       – Ты… чертовски циничный подросток, Тенку, – прошептал он.       – Спасибо, – ответил я без тени иронии. – Это комплимент в моём мире. Теперь вставайте и давайте выбираться отсюда, пока нас кто-нибудь не увидел. Хаге, – я посмотрел на ворона, – лети за Шисуи. Если его состояние ухудшится, дай знать.       Ворон тихо каркнул в знак согласия.       Мы поднялись. Двое Учих, шатаясь, опираясь друг на друга, и я, идущий чуть поодаль, сканируя окрестности на предмет угроз. Мы не были спасёнными и спасителями. Мы были тремя сломанными инструментами в чужой игре, которые только что отказались ломаться дальше по чужому сценарию. И в этой тихой, ночной солидарности было куда больше силы, чем в любом театральном жесте отчаяния.       Обратный путь был молчаливым. Вопросы висели в воздухе, но сейчас был не их час. Сейчас был час простого, физического выживания и сохранения того маленького плацдарма, который мы только что отвоевали у судьбы — плацдарма под названием «завтра».