Треснувшая Скорлупа

      Влажный туман над горячими источниками не рассеивался даже под утренним солнцем. Он висел плотной пеленой, смешиваясь с парами, поднимающимися из трещин в земле, и создавал ощущение нереальности. Местность была идеальной для засады: извилистые тропы между скалистыми выступами, густые заросли влажного папоротника, постоянный шум струящейся воды, маскирующий шаги.       Мы заняли позиции, как и договорились накануне.       Конан, превратившись с помощью печати в хрупкую на вид путницу в поношенном плаще, сидела на камне у края тропы, ведущей к полуразрушенному храму. Её поза была идеально естественной — усталое скитание, лёгкая растерянность. Бумажные цветы в волосах исчезли, заменённые настоящими, сорванными по дороге. Они уже начинали вянуть, что придавало её образу особого шарму. Эту деталь она добавила сама. Я отметил про себя этот штрих — даже в роли приманки она стремилась к максимальному правдоподобию, возможно, подсознательно наслаждаясь контактом с живой, пусть и умирающей, красотой.       Какузу затаился в пятидесяти метрах выше, на каменном выступе, с которого открывался вид на всю поляну и подходы к храму. Его массивная фигура сливалась с тенью скалы, зелёные глаза были прикрыты, но чакра была растянута тонкой, чуткой сетью — он не доверял только зрению и экономил силы, как всегда.       Я выбрал позицию в двадцати метрах от Конан, с подветренной стороны, в гуще колючего кустарника. Моё дыхание замедлилось, сердцебиение подчинилось воле. Я готовил свой инструментарий. Зрение, слух, тактильное восприятие чакры — всё было настроено на максимальную чувствительность. Хаге сидел неподвижно на ветке выше меня. Его чёрные глаза были вторым, панорамным объективом.       — «Наша цель была проста до безобразия: подтвердить или опровергнуть феномен «бессмертия». Как мы собирались сделать? Через прямое наблюдение за объектом в состоянии стресса, предпочтительно — летального. Конан и её слабость должны были послужить стимулом для него, ведь она могла являться потенциальным адептом или жертвой для его культа. Мы учли собранные в слухах информацию в виде степени фанатизма, типа регенерации и слабого запаса чакры.»       Мы ждали недолго.       Он появился из тумана, как будто материализовался из пара источников. Сначала послышалось негромкое, нараспев бормотание, затем в пелене белого обозначилась высокая, сутулая фигура.       Это был Хидан.       Его внешность полностью соответствовала слухам: взъерошенные седые волосы, заострённые клыки, дикий взгляд фанатика, в котором смешались экзальтация и скука. На шее висел кулон с перевёрнутым треугольником — символ Джашина. В руке он небрежно держал странное, массивное оружие — трёхлезвийную чёрную косу с длинной рукояткой.       Он остановился в трёх шагах от Конан, облизнулся и оскалился в улыбке, в которой не было ни капли тепла.       — Ого-го! — его голос был хриплым, громким, разорвавшим тишину, как удар топора по дереву. — Что это у нас тут? Заблудшая овечка в моих владениях? Или, может, новая овечка для заклания?       Конан, не меняя позы, медленно подняла на него взгляд. В её глазах, искусно притворявшихся испуганными, я уловил моментальную профессиональную оценку: «Цель обнаружена. Уровень угрозы — высокий. Поведение — нестабильное, театральное.»       — Я… я заблудилась, — проговорила она, заикаясь. Голос дрожал идеально. — Ищу дорогу к большой дороге.       — Дорогу? — Хидан фыркнул и сделал шаг ближе, крутя косу в руке. — Дорога тут одна, милочка. Дорога к просветлению. К истинному, вечному блаженству через служение великому Джашину! Все остальные тропы — это дерьмо, иллюзия, которая ведёт только к боли и тлену. А тебе разве не надоело брести по этой иллюзии?       — Я не понимаю… — Конан отодвинулась, съёжившись.       — А ты и не поймёшь, пока не вкусишь! — Хидан засмеялся, и его смех был неприятным, лающим. — Джашин — это единственный истинный бог в этом мире жалких подобий и самозванцев! Он дарует вечную жизнь и вечное наслаждение в служении ему! Всё, что от тебя требуется — это принять его в своё сердце… и в свою плоть.       Он вытянул руку, указывая на храм позади себя.       — Видишь его дом? Там совершается истинное таинство. Ритуал, соединяющий верующего с богом. Кровь, боль, экстаз — это язык, на котором говорит Джашин! И он очень щедро платит за верность. Смотри.       Хидан неожиданно взмахнул косой и глубоко, без тени колебания, вонзил её себе в бедро. Конан ахнула — на этот раз неподдельно, от неожиданности. Из раны хлынула кровь.       Хидан застонал, но не от боли — от наслаждения. Его глаза закатились.       — Чувствуешь? Это благодать! Это прикосновение!       И затем случилось то, что заставило моего внутреннего аналитика зафиксировать первое критическое отклонение от известных моделей. Рана на его бедре закрылась за несколько секунд, как будто плёнка стянулась поверх неё. Крови больше не было. На коже остался лишь свежий, розовый шрам, который тоже начал быстро бледнеть.       — «У него и вправду есть регенерация, причем сверхвысокая. Болевой порог имеет аномально высокий уровень, либо и вовсе отключен. Эмоциональная реакция на самоповреждение — положительная, что говорит о признаках садомазохизма, возведённого в религиозный культ.»       — Вот видишь? — Хидан вытащил окровавленный клинок и облизал его с наслаждением. — Никакой боли. Только чистое блаженство служения. Я бессмертен, детка! Джашин даровал мне эту благодать. И я могу даровать её тебе. Хочешь? Хочешь перестать быть хрупкой, смертной букашкой и стать вечным орудием в руках истинного бога?       В этот момент Конан перестала притворяться. Она выпрямилась, и вся её наигранная слабость исчезла, сменившись холодной, безразличной собранностью. Её голос стал ровным и твёрдым.       — Спасибо, что подтвердил информацию. Мы идентифицировали тебя. — Произнесла она, сбрасывая с себя остатки роли. В её движениях не было прежней машинной отточенности — было просто профессиональное спокойствие, слегка подпорченное необходимостью взаимодействовать с этим… явлением. — Хидан, адепт культа Джашина. Мы слышали о твоем бессмертии, но я была настроена скептически. Учитывая продемонстрированную тобой сверхбыструю регенерацию, ты и вправду можешь оказаться трудноубиваемым. Хотя, — она бросила взгляд на его уже исчезнувшую рану, — «демонстрирует» — это слишком сильное слово. Скорее, выставляет напоказ, как дешёвый фокус.       Хидан замер. Его блуждающая ухмылка сползла с лица, сменившись выражением глубочайшего, почти детского недоумения. Он моргнул несколько раз, будто пытаясь перезагрузить реальность.       — Что? — выдавил он. — Ты… ты что, смеёшься надо мной? Над Джашином?       Его голос набрал громкость, и в нём зазвучала оскорблённая ярость фанатика, чью святыню только что обмакнули в грязь. Он сжал рукоять косы так, что костяшки пальцев побелели.       Из тумана, раздвигая его тяжёлыми шагами, вышел Какузу. Он шёл не спеша. Его плащ волочился по мокрым камням. Зелёные глаза под капюшоном смотрели на Хидана с тем же выражением, с каким смотрят на просроченный товар, который ещё можно попытаться сбыть с большой скидкой.       — Смеётся? Нет, — прохрипел Какузу. — Она проводит оценку активов. А я — оцениваю их ликвидность и потенциальную доходность. Хидан, верно? Твои «фокусы» дестабилизируют местную экономику. Налоговые поступления падают, торговые караваны ищут обходные пути. Это нерациональное использование ресурса, каким бы ты ни был.       Я тоже вышел из укрытия, подойдя с подветренной стороны. Моё появление было бесшумным, но Хидан, почуяв движение, резко обернулся. Его глаза бегали между нами тремя, и в них на смену недоумению пришло дикое, хищное возбуждение.       — Кто вы, чёрт вас дери? — Зарычал он, но в его тоне уже слышался азарт. — Охотники за головами? Из какого-нибудь скучного совета деревни? Выглядите… интересно.       — Организация «Акацуки», — Ответил я, останавливаясь так, чтобы не загораживать Конан и быть на линии атаки, если она понадобится. Моё внимание было приковано к паттерну его чакры. Она пульсировала неровно, истерично, но в её основе чувствовалось что-то стабильное и чуждое — словно фундамент, стоящий не здесь. — Мы предлагаем контракт. Ты прекращаешь бесчинствовать без приказа, выполняешь задания, получаешь долю от доходов. Взамен — ресурсы, союзники и возможность «проповедовать» в более… масштабных аудиториях.       Хидан несколько секунд молчал. Его острые клыки обнажились в задумчивом оскале. Затем он громко, от души расхохотался.       — А-ха-ха! Контракт? Вы хотите нанять слугу Джашина? — Он тряхнул головой, и седые пряди хлестнули его по лицу. — Вы совсем ку-ку! Я не продаю свою верность. Я её дарую! И Джашин уже принял мой дар! А вас… — Его взгляд скользнул по нам с откровенным, почти любопытным презрением, — вас я могу либо обратить, либо принести в жертву. Что предпочитаете?       Конан вздохнула. Это был негромкий, но очень выразительный звук — звук человека, чьё терпение подходит к концу.       — Религиозный фанатизм, осложнённый манией величия и очевидным отсутствием тактического мышления, — сказала она, обращаясь больше ко мне и Какузу, чем к Хидану. В её голосе прозвучала усталая констатация факта. — Потенциальная тактическая ценность высока из-за заявленной неуязвимости, но управляемость стремится к нулю. Риски для внутренней безопасности организации…       — Управляемость? Безопасность? — Перебил её Хидан, надувшись. — Да я сам — ходячая безопасность! Я вечен! А вы все — просто удобрения для следующего урожая! Хотите доказательств?       Он не стал ждать ответа. В его движениях была театральная, почти клоунская резкость. Он снова взмахнул косой, но на этот раз в сторону Какузу, выбрав самого массивную и, видимо, самую раздражающую его цель. Лезвие просвистело в воздухе.       Какузу даже не пошевелился. Чёрные, жилистые нити вырвались из-под его плаща и, сплетясь в плотный щит, приняли на себя удар. Металл звякнул о что-то невероятно прочное.       — Доказательства твоей «вечности» меня интересуют больше, — пробормотал Какузу, и в его хриплом голосе зазвучала опасная, терпеливая нота. Он ненавидел пустую трату времени почти так же, как нерациональные траты денег. — Но доказательства должны быть осязаемы и иметь цену.       — Цену? — Хидан фыркнул, отпрыгивая назад и снова заводя косу для удара. — Я сейчас покажу тебе цену!       Он атаковал по-настоящему — серия быстрых, широких взмахов, рассчитанных на рассечение. Какузу парировал удары чёрными нитями, которые то образовывали щиты, то превращались в хлысты, отбивая лезвия. Казалось, он изучал и оценивал противника, как бухгалтер просматривает баланс.       Конан сделала шаг назад, освобождая пространство. Её лицо было сосредоточено, но не бесстрастно. В уголках губ читалось лёгкое отвращение — не к насилию как таковому, а к его грязной, неэстетичной форме. Хидан вёл себя как дикарь.       — Может, хватит? — Сказала она, обращаясь к Какузу. — Мы получили достаточно данных для первичного отчёта Пейну.       — Данных недостаточно, — отрезал Какузу, блокируя очередной удар и отвечая сплетением нитей, которое попыталось обвить руку Хидана. — Нужен стресс-тест на разрушение.       Хидан, услышав это, залился восторженным смехом.       — Да-да! Стресс-тест! Любимое слово моего дантиста! Покажи, что у тебя есть, мешок с костями!       Он вдруг изменил тактику. Вместо того чтобы вырываться, он позволил нитям Какузу захватить свою левую руку. И в тот же миг, с рычанием дикого зверя, рванул её на себя.       Раздался отвратительный хруст рвущейся плоти. Нити Какузу, обладающие остротой бритвы, разрезали руку Хидана по локтевому суставу. Кисть с зажатой в ней рукоятью косы упала на камни с глухим стуком.       Конан слегка поморщилась так, будто увидела нечто пошлое и безвкусное.       Хидан же заорал. Но не от боли. Это был крик экстаза. Он закатил глаза, и его тело затряслось в конвульсиях наслаждения.       — Да! Вот оно! Во славу Джашина!       И мы все увидели это. Кровь из культи лишь сочилась. Мышцы и кожа на конце обрубка начали шевелиться, как будто под ними кипела лава. За секунды сформировалась кость, обросла мясом, покрылась кожей. Новая бледная и влажная на вид рука схватила упавшую кисть, и та моментально приросла к запястью. Хидан пошевелил пальцами и с удовлетворением хмыкнул.       — Видали? Никаких шрамов, никакой слабости. Я — само совершенство.       Какузу наблюдал. Его зелёные глаза сузились до щелей. Впервые за весь бой в его позе появилось нечто кроме расчётливого спокойствия — холодный, аналитический интерес. Он видел аномалию, нарушающую правило.       — Любопытно, — произнёс он. — Но недостаточно.       Чёрные нити снова взметнулись, но на этот раз не для захвата. Они сплелись в одно гигантское, копьевидное жало, сконцентрировавшееся в точке. Оно сверкнуло тускло в туманном свете и со свистом, пронзив воздух, вонзилось прямо в грудь Хидана — в область сердца.       Удар был точен и мощен. Хидан ахнул, и на этот раз в его звуке был шок — чисто биологический, животный отклик на прекращение жизни. Он отлетел, ударился о скалу и осел, беспомощно дергаясь. Из его рта хлынула алая пена.       Какузу медленно подошёл. Его нити всё ещё были соединены с жаломм в груди противника. Он изучал умирающее — по всем законам — тело с видом патологоанатома.       — Сердце, — пробормотал он. — Это ключевой насос. Его остановка неизбежно приводит к смерти. Так что его уничтожение — это лучшая проверка на бессмертие.       Я сосредоточил всё своё восприятие и почувствовал разрыв тканей, остановку органа. Сердце Хидана было уничтожено. На секунду его чакра дрогнула и стала рассеиваться, как у любого смертного.       А потом началось нечто, что не описывалось ни в одном свитке «Корня» или архивах Акацуки.       Энергия не восстановилась из остатков. Она пришла извне. Невидимый, неосязаемый канал раскрылся где-то за пределами моего сенсорного диапазона, и оттуда хлынул поток чистейшей, неструктурированной жизненной силы — грубый Ян в его самой примитивной форме. Он замещал. Новая мышечная ткань формировалась на месте старой, слепо следуя некому шаблону. Через десять секунд Хидан снова сделал судорожный вдох. Рваная рана на груди стянулась в неопрятный, но цельный шрам.       — У-ух… — Он откашлялся, выплюнув сгусток, и слабая, безумная ухмылка поползла по его лицу. — Неплохо… старикашка… Но тебе… нужно что-то посерьёзнее… чтобы угодить Джашину…       Какузу стоял неподвижно. Его сшитое лицо не выражало эмоций, но вокруг него повисло тяжёлое, почти физически ощутимое молчание. Человек, чьё собственное существование было построено на краже и дублировании жизней, на жёсткой экономии конечного ресурса, только что увидел, как кто-то получает этот ресурс просто так, из ниоткуда. Это было не чудо. Это было мошенничество в масштабах вселенной. Оскорбление всего, во что он верил.       Он медленно вытащил нити из груди Хидана. Те с шипением втянулись обратно в рукава.       — Одно сердце, — тихо, как будто себе, произнёс Какузу. — Два… три… У каждого своя рыночная стоимость. Нужно выяснить, как оценивается твой неисчерпаемый запас.       Я наблюдал, и мой разум работал на пределе. Стихия Ян Хидана восстанавливалась буквально из ничего. У него был невидимый резервуар, подключённый к чему-то за гранью этого мира. Теперь я не мог отрицать того, что слышал. За ним и вправду стояла какая-то сущность. Не бог в человеческом понимании — но сила, принцип, способный локально отменять законы реальности. И плата за это… возможно, и была эта самая вера, это сладострастие от боли, эта полная отдача себя.       Это было бессмертие другого порядка. Не прагматичное, как у Какузу. Не демоническое, как у джинчурики. А ритуальное. Оно существовало не благодаря законам мира, а вопреки им, пока соблюдался некий обряд, условие, договор.       И впервые за долгое время я почувствовал нечто вроде благоговейного трепета. Передо мной был не просто фанатик. Он был живым нарушением. И я страстно желал разобрать его на части, чтобы понять механизм. Чтобы проверить, сможет ли мой «Распад», стирающий материю и энергию, дотянуться до той самой нити, что связывала этого сумасшедшего с его источником.       — Довольно, — раздался спокойный голос Конан. Она стояла, сложив руки на груди. Её золотистые глаза смотрели на Хидана без страха и без прежнего отстранения. Теперь в них читалось ясное понимание: это проблема. Но проблема, которую, возможно, придётся принять. — Мы подтвердили основной параметр. Его способность к регенерации выходит за рамки известных техник и, по всей видимости, не зависит от его внутренних резервов. Это делает его тактически ценным.       — Ценным? — Хидан, опираясь на косу, с трудом поднялся на ноги. Он был бледен и покрывался потом, но глаза горели прежним фанатичным огнём. — Я не «ценность», куколка. Я — благословение или проклятие. Смотря для кого. Вы хотите меня заполучить? — Он осклабился, показывая клыки. — Тогда вам придётся играть по моим правилам. По правилам Джашина.       Какузу повернул к ней голову. Его зелёный глаз сверкнул.       — Его содержание потребует дополнительных расходов. На санитарную обработку, на звукоизоляцию… и, возможно, на ритуальные принадлежности. Прибыльность под вопросом.       — Прибыльность можно рассчитать позже, — ответила Конан. В её тоне прозвучала холодная, практичная решимость. — Но факт в том, что его нельзя оставить здесь. И нельзя позволить никому другому его получить. Он либо с нами, либо должен быть нейтрализован. А учитывая демонстрируемые способности… второй вариант может оказаться чрезмерно затратным.       Она посмотрела на меня, словно спрашивая моё мнение. Это был неформальный жест, маленький прорыв в её обычно строгой иерархии поведения.       Я уловил этот взгляд и ответил, глядя на Хидана, который с самодовольным видом отряхивался:       — Нейтрализация объекта с внешним источником регенерации требует либо уничтожения источника — что в данном случае является метафизической задачей, — либо изоляции объекта в среде, где его способности бесполезны. Первое — пока вне нашей компетенции. Второе… возможно. Но проще пока взять его с собой и изучать в контролируемых условиях, как опасный, но интересный образец.       — Образец? — Хидан фыркнул. — Ладно, играйте в свои умные словечки. Но запомните: я не образец. Я — проводник. И если вы возьмёте меня с собой, ваша аккуратная, маленькая организация очень скоро узнает, каков на вкус настоящий хаос. — Он произнёс это с таким сладострастным предвкушением, что по спине пробежали мурашки даже у меня.       Конан закрыла глаза на секунду, как бы собираясь с силами, затем открыла их и кивнула.       — Решение за Пейном. Но предварительная рекомендация будет положительной. Хидан, ты идешь с нами. Попытка сопротивления или бегства будет рассматриваться как разрыв договора и повлечёт за собой… повторную оценку твоей «вечности» более радикальными методами.       Хидан лишь усмехнулся в ответ и поднял свою косу, забросив её на плечо.       — Ведите, очаровашки. Мне уже наскучило это болото. Пора нести свет Джашина в массы. — Он бросил взгляд на Какузу. — Эй, мешок, у тебя там случайно вина не найдётся? Ритуал требует возлияний, а я после такого представления изрядно проголодался.       Какузу ответил ему долгим, безмолвным взглядом, в котором читалось столько ледяного презрения, что, казалось, воздух вокруг них покроется инеем.