Треснувшая Скорлупа

      Воздух над поляной сгустился иным образом. Он стал плотным, тяжёлым, видимым. Словно гигантское невидимое лезвие прочертило по небу, и из разреза сочилась субстанция, напоминающая жидкий свет, смешанный с тенями.       Это был барьер с тихим, высокочастотным гудением, который впивался в уши, как игла. Стены из сплетённых светящихся символов, сложных и отвратительно правильных, выросли по периметру нашей стоянки, сомкнувшись куполом метрах в тридцати над нами. Внутри мгновенно изменилось всё: звуки леса стали приглушёнными, будто доносящимися из-под толстого стекла, воздух запахом озоном и статикой. Чакра в нём застыла, словно желе.       — По всей видимости, не мы одни заинтересовались Хиданом. — Подметил я, оценивая барьерное фуиндзюцу. Цель его применения была ясна и понятна. Нас пытались изолировать и сдержать. Едва ли кто-то в данной стране обладал такими техниками, а значит за Хиданом выехала особая группа из какой-то Великой Скрытой деревни ниндзя. Ну, либо это какие-то уникальные наемники, у которых был свой мастер фуиндзюцу, но я все же склоняюсь к тому, что мы имеем дело с группой, специализирующейся на захвате и уничтожении.       Какузу вскинул голову. Его зелёные глаза под капюшоном метнулись по контурам барьера, оценивая его мощность с точки зрения потенциального ущерба. Его чакра, обычно спокойная и глубокая, как омут, слегка забурлила — признак раздражения от непредвиденных расходов сил и времени.       — Дезинфекция, — хрипло процедил он. — Кто-то решил, что мы — инфекция, которую нужно стереть. Дорогостоящая глупость.       Конан была уже на ногах. Её бумажные цветки рассыпались, превратившись в десятки острых, как бритва, листов, роящихся вокруг неё. Её лицо выражало холодную, сконцентрированную готовность. Она уже оценила ситуацию как угрозу миссии и, следовательно, — воле Пейна.       — Источник? — Спросила она, и её голос, обычно мелодичный, стал острым и коротким, как удар стилета.       Я не ответил сразу. Я смотрел на узоры, плывущие по внутренней поверхности купола. Они переливались, менялись, как коды в какой-то чудовищной машине. Мои пальцы сами по себе слегка дёрнулись, повторяя в воздухе знакомые контуры.       Я начал анализировать структуру барьера. Его основа — пятисторонняя стабилизация. Классика для долгосрочного содержания. Но здесь… здесь есть наслоения, сдвиги фаз. Они пытались сделать его и прочным, и быстроразворачиваемым. Скомпоновали несколько известных схем, но действовал явно не профи, ибо остались швы… слабые точки на стыках матриц.       На моих губах расползлась спокойная, почти профессиональная ухмылка. Это была ухмылка реставратора, нашедшего под позднейшими наслоениями краски трещину в первоначальном грунте. Той самой трещины, по которой всё можно аккуратно разобрать.       — Неважно, кто, — сказал я наконец, отрывая взгляд от барьера и встречаясь взглядом сначала с Конан, потом с Какузу. — Важно — что. А это… это просто интересная головоломка. Я разберусь.       Я не стал ждать их ответа или одобрения. Они были инструментами в этой ситуации — Какузу как сила сдерживания, Конан как тактик и связь. Моя же роль, как я её определил мгновенно, была ролью взломщика.       Я подошёл к ближайшей стене барьера, к месту, где три светящихся потока сходились в вихревой узел. Воздух здесь дрожал, издавая тонкий, назойливый писк. Я поднял руку и сосредоточился.       Внутри меня отозвался знакомый, холодный восторг. Тончайшее, лезвийно-острое чувствование структуры были изящные и красивы. Знания, украденные из архивов «Корня» и Акацуки, всплыли в памяти кристально чистыми схемами. Принципы фуиндзюцу — это высшая математика реальности, и мой «Распад» был идеальным стирателем.       Я не стал пытаться пробить барьер. Это было бы глупо, как бить кулаком по стальной двери. Вместо этого я впустил «Распад» внутрь себя, настроив его колебание на частоту, которая была разъединяющей. Я искал связь — нить, что скрепляла сложный узор в единое целое.       Кончик моего указательного пальца коснулся точки схождения потоков.       Ничего громкого не произошло. Не было взрыва или вспышки. Но по округе разошелся тихий, сухой звук, похожий на треск ломающегося сухаря. Светящийся узел под моим пальцем померк, затем рассыпался на отдельные, беспомощные искры, которые погасли, не долетев до земли. От точки контакта во все стороны поползли чёрные, беззвучные трещины. Они аннулировали барьер, превращая сложную, живую структуру в инертный мусор, пепел небытия. Трещины расходились с нарастающей скоростью, и за ними оставалась лишь пустота. Обычный утренний воздух ударил в лицо.       Через пять секунд от могучего купола осталась лишь дымящаяся на земле дуга из пепла, да слабый запах озона.       — Сейчас же создай журавля и летите к условленной точке сбора, — сказал я, не оборачиваясь. Мои глаза уже сканировали лес за пределами бывшего барьера, выискивая движение, сгустки чакры. Они рассредоточились по местности, явно готовясь нанести удар. Мои действия явно нарушили их планы, из-за чего они не успели занять свои позиции.       — Тенку, — позвала Конан. В её голосе не было паники, однако было что-то другое. Сухое, сжатое предупреждение. — Не рискуй без необходимости. Ты — ценный актив.       Ценный актив. Не «будь осторожен». Не «береги себя». Ценный актив. Это было так по-конановски, что это почти тронуло. Почти.       — Риск — это переменная, которую можно минимизировать, обладая достаточными данными, — ответил я, наконец глядя на неё. — У меня их пока недостаточно, поэтому я собираюсь собрать их. — Я усмехнулся. — Улетайте.       Хидан, который до этого момента наблюдал за происходящим с идиотским восторгом, вдруг рванулся вперёд, размахивая косой.       — Куда это вы?! Тут же начинается самое интересное! Я покажу этим ублюдкам, как священнику Джашина устраивать засады! Я…       Он не договорил. Какузу, даже не взглянув на него, двинулся с места. Его движение было обманчиво медленным, но плащ мелькнул, и массивная, сшитая рука на коротком, чёрном, как из жил, щупальце, вырвавшемся из-под него, со всей дури врезала Хидану в висок. Тот захрипел, глаза закатились, и он рухнул на землю как подкошенный.       — Шумный актив, — пробурчал Какузу, подхватывая безвольное тело и перекидывая его через плечо, как мешок с зерном. — Транспортировка усложняется. Это повлечёт дополнительные расходы.       Конан уже складывала печать. Бумага слетелась к ней, формируя мощного журавля. Она и Какузу взгромоздились на спину. Журавль взмахнул крыльями, отрываясь от земли.       Именно в этот момент из чащи леса, с той стороны, где я чувствовал самый мощный сгусток чакры, вырвался огненный шар. Это была сжатая, раскалённая до бела сфера размером с дом, летящая приличной скорости. Воздух от жара искажался. По ощущениям, это была техника уровня каге, а её целью являлся журавль и все, кто на нем находился       Какузу уже разворачивался, а его чёрные нити сплетались в огромный щит. Конан готовила лавину бумаги для встречи. Но они были в невыгодной позиции.       Мне это было неинтересно.       Я вычислил траекторию, скорость, точку максимального сближения. Я поднял руку, не вставая с места. «Распад» на этот раз вышел наружу широким, невидимым веером. Я просто… стёр кусок реальности на пути огня.       Огненная комета влетела в зону действия моего поля и… исчезла. Она просто перестала существовать. На её месте осталась лишь короткая полоса искривлённого, подрагивающего воздуха, которая через мгновение распрямилась. От техники не осталось даже тепла.       Журавль скрылся. Наступила тишина, нарушаемая лишь шипением догорающей на земле барьерной печати. Я остался один посреди поляны, но одиночество это было иллюзорным. Лес вокруг дышал сдерживаемой чакрой, прицеливающимися взглядами, готовностью к действию. Их было несколько. И после той демонстрации с барьером и огненным шаром сомнений не оставалось.       Я медленно обвёл взглядом чащу, потом поднял руки и несколько раз хлопнул. Звук был резким, почти оскорбительным в этой давящей тишине.       — Прекрасное вступление, — сказал я громко и ровно. — Барьер — для изоляции, огонь — на подавление. Классическая тактика захвата высокоприоритетных целей. Но исполнение… Вы слишком поспешили. Слабые швы в печати. И, судя по паттерну чакры, сдерживаемая ярость, а не холодный профессионализм наёмников. Хватит прятаться. Выходите. Я и так знаю, кто вы.       Тишина затянулась на три секунды. Потом из тени высокого папоротника шагнула фигура в чёрно-синей броне АНБУ Конохи, с маской в виде вороньего клюва, скрывающей лицо. В руке у шиноби было короткое танто. Пальцы уверенно держали рукоятку, и клинок не дрожал. Он вышел и замер, будто врос в землю. Его чакра была знакомой — острой, сосредоточенной, но сейчас в ней клокотало море такого гнева и боли, что даже воздух вокруг него казался горячим.       Я улыбнулся. По моему лицу поползла широкая, спокойная улыбка, лишённая злорадства, но полная странного удовлетворения от подтверждения гипотезы.       — Ну, вот и ты. Приветствую, Итачи.       Рука в чёрной перчатке вцепилась в край маски и сорвала её. Под ней было знакомое бледное лицо с резкими чертами. Но это было не лицо того сдержанного, меланхоличного подростка, которого я знал. Это было лицо призрака. Лицо, высеченное из льда и пепла. Его глаза горели, причем буквально Алый свет Мангекьё Шарингана пылал в его глазницах, и в этом свете читалась нечеловеческая решимость.       — Тенку… — его голос был низким, хриплым от сдерживаемых эмоций. Он едва выговаривал слова. — Или, ты уже выбрал себе иное имя?       — Называй как удобно, — пожал я плечами. — Имена — это просто ярлыки для удобства каталогизации. Суть от этого не меняется.       — Суть… — Итачи сделал шаг вперёд, и его чакра ударила волной. — Суть в том, что ты уничтожил мой клан. Поставил нас на грань вымирания. Предал доверие тех, кто считал тебя своим. Ты — катастрофа, которую нужно обезвредить. Я верну тебя в Коноху на суд, или отправлю в ад, если придется.       Он говорил с леденящей убеждённостью, и даже мне стало немного… интересно. Насколько глубоко зашла его боль? Насколько она исказила его логику?       — Праведный суд, — повторил я за ним, кивая, как будто обдумывая дельное предложение. — Интересная концепция. А как поживает Шисуи, кстати? Он всё ещё слеп? Или… — Я намеренно сделал паузу, изучая его реакцию.       Итачи стиснул зубы. По его скуле пробежала судорога. Это был ответ. Но неполный. И в этот момент я почувствовал её — тончайшую, почти неуловимую рябь в пространстве сзади и слева от меня. Не было всплеска чакры. Это было её полное исчезновение, замещение пустотой. Идеальная маскировка, возможная только для одного человека, которого я знал.       Я не стал разворачиваться. Я рванулся вперёд и в сторону от вероятной траектории удара, одновременно выбросив руку назад, ладонью наружу. Чакра сгустилась в ней в мгновенный, инстинктивный щит «Распада».       Я не успел. Вернее, успел лишь частично.       Из пустоты материализовался клинок, тёмный, как ночь., который пронзил мой импровизированный щит, как игла — бумагу. Мой «Распад» успел стереть его остриё, но не весь клинок. Притуплённое, но всё ещё страшной силы лезвие вонзилось мне в бок, чуть выше таза, и прошло насквозь.       Острая, яркая боль разошлась по телу жаром, однако ничего критичного не случилось, ведь это была лишь физическая переменная, которую я немедленно учёл. Я завертел движение, вырываясь из-под удара, и отпрыгнул в сторону, прижимая ладонь к зияющей ране. Кровь тут же пропитала ткань.       Передо мной, в десяти шагах, возникла вторая фигура. Тоже в плаще АНБУ, но без маски. Шисуи Учиха. Его лицо было спокойным, почти отстранённым, но в глазах — в обоих глазах! — горела такая же холодная решимость, что и у Итачи. И его Шаринган тоже был активирован.       Я не смог сдержать удивления. Оба глаза были на месте и функционировали. Вывод напрашивался сам собой. Трансплантация удалась. Повреждения зрительного нерва, нанесённые Данзо, устранены, а второй глаз ему вернули. Вопрос состоял лишь в том, каким образом?       Шисуи отряхнул свой клинок от капель моей крови. Его движения были плавными, выверенными, лишёнными былой лёгкой небрежности. Теперь он был идеальной машиной.       — Здравствуй, Тенку, — сказал он. Его голос был ровным, как поверхность озера перед бурей. — Рана не смертельная. Но следующая будет нацелена точнее.       Я не ответил. Я смотрел на его глаза. На то, как они фокусируются, следят за моей чакрой, за микродвижениями мышц. Они работали идеально.       — Интересно, — прошептал я, всё ещё прижимая рану. Чакра уже спешила к повреждению, инициируя процесс заживления, изученный в подвалах Ёрихимэ. Больно, но терпимо. — Ты вернул свой глаз. Данзо… его схватили? После инцидента с кланом. Компрометирующие документы, которые я оставил на виду… они сработали. Хокаге начал расследование.       — Данзо ждёт суда в специальной камере под храмом Накодзима, — коротко подтвердил Шисуи. — Его карьера окончена. Но это не отменяет того, что ты совершил.       — Нервы, — продолжал я, игнорируя его последнюю фразу, полностью погрузившись в анализ феномена. — Повреждения зрительного нерва считаются необратимыми без… специализированной медицинской техники высочайшего уровня. В Конохе есть только один человек, способный на такое.       — Мы нашли Цунаде-сама, — сказал Итачи с места, не опуская танто. В его голосе прозвучала горечь. — Уговорили её, заплатив круглую сумму из остатков клановых фондов и… личных сбережений. Она назвала это «интересным вызовом». Операция длилась четырнадцать часов.       Я кивнул, как учёный, получивший недостающий фрагмент данных. Всё вставало на свои места. Их действия были логичными. Они использовали ресурсы, чтобы вернуть своего самого сильного бойца в строй для новой цели.       — Рад за тебя, Шисуи, — искренне высказался я. И в этот момент я не лгал. Его трагедия, его падение — они были интересным социальным экспериментом. Его восстановление — ещё одним доказательством гибкости системы и воли к жизни. Это было красиво с точки зрения анализа.       — Не смей, — прорычал Итачи. Он сделал шаг вперёд, и его чакра взметнулась угрожающим пламенем. — Не смей говорить, как будто ничего не произошло! Ты стоишь здесь, в крови, которую пролил сам, и улыбаешься, в то время как на твоей совести сотни жизней! Наш дом! Наша семья! Ты отнял у меня всё!       Он кричал. В его голосе, всегда таком сдержанном, прорывалась вся накопленная боль, ярость, чувство предательства. Это был раненый зверь.       Я перевёл взгляд с Шисуи на него. Моя улыбка потухла, сменившись лёгким, почти недоумевающим выражением.       — Всё? — Тихо переспросил я. — Итачи, ты жив. Шисуи тоже. В конце концов, Изуми жива. Множество женщин и детей клана, которые в тот день были за пределами квартала или в миссиях, — живы. Я выполнил условия своей сделки с Данзо. Я устранил угрозу для деревни, как он её видел, и получил за это знания. Ты говоришь о предательстве. Но что есть предательство, как не нарушение договора? У нас с тобой не было договора, Итачи. Были… ситуативные союзы. А с Данзо — был, и я просто соблюдал его условия.       — Ты сводишь массовое убийство к… к соблюдению контракта? — Прошептал Шисуи. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на отвращение, смешанное с усталым пониманием. Он, кажется, начинал видеть суть.       — Я свожу его к эффективности и достижению цели, — поправил я. — Эмоции, привязанности, мораль — это помехи в чистом расчёте. Они затуманивают видение оптимального пути. Вы хотите вернуть меня для суда. Зачем? Чтобы продемонстрировать справедливость? Чтобы наказать? Это иррационально. Это не вернёт мёртвых, а лишь потребует ресурсов и создаст новые риски. — Я вздохнул, снял окровавленную руку с раны. Плоть под тканью уже стянулась, оставив жгучую, но терпимую боль. — Такова жизнь, Итачи. Сложные системы сталкиваются, происходит перераспределение ресурсов и энергии. Одни формы разрушаются, чтобы дать место другим. Ваш клан был нежизнеспособной политической формацией в условиях того давления. Я лишь ускорил неизбежный процесс.       Молчание, воцарившееся после моих слов, было громче любого крика. Итачи смотрел на меня, и в взгляде алых глаз читалось что-то помимо ярости. Читалось окончательное, ледяное прозрение. Он видел не человека, не бывшего друга. Он видел явление. Стихийное бедствие с лицом того, кому он когда-то доверял.       Шисуи первым нарушил тишину. Он медленно поднял свой клинок, приняв базовую стойку.       — Объяснения закончены, Тенку, — сказал он, всем своим видом демонстрируя готовность к работе. — Ты прав в одном. Это не о справедливости. Это о нейтрализации угрозы. И сегодня мы эту угрозу нейтрализуем.       Итачи беззвучно встал рядом с ним, зеркально отражая его стойку. Два Учихи. Два Шарингана. Их чакры слились в единое, пульсирующее целое, готовое обрушить на меня весь спектр их смертоносных умений.       Я выпрямился. Боль в боку стала фоновым шумом. Внутри зажегся ясный огонь. Огонь предельной концентрации.       — «Это будет интересное испытание. Два обладателя Мангекьё Шарингана, два опасных противников против меня… человека, у которого в кармане есть Распад, усиление тела и регенерация.»       Я медленно развёл руки в стороны, позволяя остаточной чакре заструиться вокруг пальцев.       — Что ж, — выдавил я, и на лице выползла предвкушающая улыбка. — Покажите, чего стоят ваши восстановленные глаза и ненависть. Покажите, сможете ли вы… остановить Распад.