Самый лучший день Дазая Осаму

Доктор Йосано сидела за своим столом, просматривая запасы медикаментов, когда Дазай вошел в клинику. Солнечный свет, который обычно казался ей слишком ярким, сегодня был ослепительным — и Дазай сиял вместе с ним. Она подняла бровь. Обычно он приходил к ней либо в расчете на мгновенную смерть, либо после нее. Сегодня он был идеально цел. — Йосано-сэнсэй! Вы сегодня невероятно прекрасны, — прощебетал он, прислонившись к дверному косяку. Йосано почувствовала, как внутри нее поднимается волна отвращения. Это не было флиртом. Это было слишком чисто. — Что ты задумал, Дазай? Если ты пришел, чтобы я тебя убила, изволь сначала нанести себе пару серьезных травм, — ее голос был ровным, но в нем слышался металл. Дазай рассмеялся, но это был не глупый, а легкий, почти музыкальный смех. — О, сегодня мне не нужны ваши услуги, сэнсэй. Мой план не предполагает лечения, — он зашел в комнату и оглядел ряды стерильных инструментов и бинтов. — Вы заметили, что сегодня у Куникиды-куна ни разу не дернулся глаз? Я сдал все отчеты! Все кончено. Йосано отложила журнал. Она внимательно посмотрела на Дазая. Она видела сотни людей, которые шли на смерть: с ужасом, с отчаянием, с фанатизмом. Но впервые она видела человека, который шел туда с чувством глубочайшего удовлетворения. Словно он наконец-то нашел лекарство от хронической, неизлечимой болезни. — Ты выглядишь слишком… здоровым, — констатировала она. — Я и есть здоров, — ответил Дазай, подходя к окну. — Абсолютно здоров. Меня больше ничего не беспокоит. В этот момент Йосано поняла. Это не была очередная попытка привлечь внимание. Это было окончательное и бесповоротное освобождение. Его счастье было не эмоциональным состоянием, а клиническим симптомом: полное отсутствие боли. Его душа опустела, приняв решение, и теперь наслаждалась последними, чистыми мгновениями. Она вспомнила военные годы, когда раненые солдаты, которые должны были кричать от боли, вдруг успокаивались, видя ее. Они видели в ней либо спасение, либо окончание мук. — Значит, ты наконец-то нашел способ, чтобы моя способность не сработала, — тихо сказала Йосано. В ее голосе не было ни гнева, ни печали, только горькое понимание. — Вы всегда были слишком проницательны, Йосано-сэнсэй, — Дазай обернулся. Его глаза, обычно скрытые под маской скуки, блеснули. — Не каждому дано понять, что иногда, чтобы перестать страдать, достаточно просто перестать существовать. Вы — врач, который заставляет людей жить, даже когда они не хотят. Но вы не можете заставить их хотеть. Он подошел к ней и, что совершенно несвойственно для него, коснулся ее руки — очень легко, почти невесомо. — Спасибо, что были частью этого скучного мира. — Не приходи сюда завтра, — приказала Йосано, но в ее голосе не было угрозы. Она знала, что он не придет. Дазай лишь улыбнулся и вышел. Его плащ мелькнул за углом. Йосано сидела неподвижно. В офисе царила непривычная тишина — даже Куникида был слишком занят, перепроверяя отчеты, чтобы орать. Она взглянула на свои инструменты. Ножницы, скальпель, иглы. Ее способность была мощной, но ее власть распространялась только на тело. Она могла залечить разорванные мышцы и раздробленные кости, вернуть человека с порога смерти. Но она не могла исцелить ум, который выбрал смерть как идеальное и окончательное решение. Когда вечером Ацуши вернулся, его глаза были полны слез и непонимания. Рампо сидел тихо. Куникида нервно пил чай. Йосано встала. Она не спрашивала, что произошло. Она уже знала диагноз, поставленный еще утром: полное исцеление от жизни. Она подошла к окну, за которым сгущалась синяя ночь Йокогамы. — Вот и всё, — пробормотала она, глядя на свое отражение. Дазай был первым пациентом, которого она не смогла спасти не потому, что он умер, а потому, что он пожелал этого так сильно и так идеально, что ей оставалось лишь уважать его выбор. Она была целителем, но он выбрал быть неисцелимым. Она взяла в руки бутылку дорогого бренди, которую прятала для особо ужасных дней. Этот день был ужасным не из-за крови, а из-за того, что он был слишком чистым.