Реабилитация

Рабочий день в тюрьме Prisio de Archidona близился к концу – половина четвёртого. Тёплый свет лампочки играл на бегущих стрелках часов и выкрашенных в спокойный светло-голубой цвет стенах, будто закатное солнце. Помимо них, на стенах красовалась маркерная доска – к ней разноцветными, весёлыми магнитиками прикреплены рисунки. Творчество "моих ребят" – как Стид с явной гордостью называл закреплённых за ним заключённых. Всякий раз, как доску пополнял новый рисунок он рассматривал, запоминая каждую деталь, а когда приходило время его снять – листочек отправлялся в толстую папку таких же в ящике стола. На столе стоит стаканчик с канцелярией, и иногда остаются открытые отчётные папки (конечно, вне консультаций) или дожидаются терапевта новые рисунки – от самых застенчивых из его ребят. Оставалась последняя консультация – с Раулем. Стид начал работу с ним пару сессий назад, как только зашла речь об УДО. По правде сказать, Стид считал, что освобождение у Рауля в кармане: вчерашний подросток, не учинивший за свои пару лет за решёткой никаких проблем. Попался с парой грамм травы и сразу признался. Да и терапия с ним шла как по маслу – одно удовольствие побеседовать! Сам, по малейшим наводкам, понимал свои проблемы и к концу сессии находил ответ. Фактически, Боннет с ним и не "работал" – дружески беседовал, лишь изредка встревая наводящими вопросами. Пациент, как обычно, на секунду замялся, собираясь с мыслями. – Док, знаете, у меня всё лучше получается рисовать! – Рауль легко улыбнулся,а брови смешно дернулись вверх,будто его удивляли собственные слова. – Та книжка с теорией помогла. И это..реально охрененно! Но я понятия не имею, как рисовать, когда выйду. Понимаете, этим ведь на жизнь не заработаешь... Радость в его голосе слегка тухнет, будто огоньку нехватает воздуха. Стид понимает. Он позволяет тёплой улыбке невзначай тронуть губы – это рвение к искусству напоминает о Мэри. Со следующим вдохом ассоциация вылетает в свежий (хвала технике! Испанское лето не щадит, особенно после полудня.) воздух кабинета и рассыпается. – Понимаю. Так значит, вы бы хотели рисовать и после освобождения? – Стид возвращает его в тему, отгоняя тревогу о будущем на потом. – Вообще-то да... Но я понятия не имею, как. Думаете, я способен на это?.. Рауль вышел из кабинета с робкой улыбкой. Чтобы развеять сомнения нужно время, но он на верном пути. К тому же теперь намерен податься на программу по поиску работы. В центре точно найдутся курсы и творческая вакансия. Стид тоже не задержался и вскоре жмурился от пылкого солнца на парковке, замерев на пару секунд в размышлениях. Рауль напомнил о сестренке, тёплым эхом отразил её яркую, созидающую душу. Телефон в кармане ойкнул, обращая на себя внимание и по лицу Стида разлилась улыбка. "Позвоню? " – сообщение от Мэри в панеле уведомлений еле читалось в ярком свете. Он сам набрал её, наплевав на текстовый ответ. – Привет! Как у тебя дела? Как прошла выставка? – в трубке раздалось шипение и Стид услышал отголосок собственной фразы, окрашенной теплотой. – Привет! Да вполне себе.. – Мэри слегка запнулась, будто раздумывая, говорить ли – Знаешь, отец опять отщебучил. Луи принёс туда свои рисунки – в голосе мелькнула гордость и нежность к сыну– они с Альмой повесили их в уголке и похвастались ему потом. На детей наругался и мне потом высказывать начал. Сказал, мол, мы с Дагом бездельники, нормально не работаем и детей учим.. – в трубку послышался тяжёлый раздражённый вздох, будто должно было последовать ещё что-то, но повисла пауза. – Мда. В его стиле – Стид нахмурился, направляясь в тень, звонок обещал затянуться. А в голове калейдоскопом завертелось и очередной вдох сбился, украденный воспоминаниями.. – Ты! Избалованный мальчишка! Зря я тебя не порол! – из разгневаной пасти отца, точно из гиены огненной, извергался поток злобы и оскорблений. Что это конкретно за момент – Стид сказать не может. "Ты избалованный мальчишка" И "зря я тебя не порол" – любимые отцовские фразочки. Они повторялись из раза в раз и смешивались единым газовым облаком, зловонным, как отцовские сигары. – Бездельник! Смотри, вот она, мужская работа.– в сарайе душно, на вдох не хватает сил и из горла раздаются еле слышные хрипы и всхлипы. Холодный воздух из открытой дверь царапает горло,будто осколки ледышек. По лицу стекают и размазываются ладошкой слезы и сопли. В табель попала очередная D по математике в табеле и сделанный из бумажки кораблик привели к этому. Индейку, дергающуюся на пне под суровой душашей ее рукой тоже привели сюда они. Он. Стид. Именно так сейчас кажется мальчику, с ужасом наблюдающим, как отец заносит топор. Он жмурится, отворачиваясь, когда в него летят кровавые брызги а голова индейки в тишине сарая падает оглушительно громко. Других звуков нет, они теряются,будто в вакууме космоса. Становится совсем не чем дышать, воздух вокруг вскипает и через секунду покрывается ледяной коркой,скребущей по красным щекам. Он пыхтит и кряхтит, но кислород так и не касается его лёгких. Рыдания замирают, как и сам Стид. – Открой глаза – строгий голос над самым ухом. Он проникает в мозг, оплетается вокруг его головы, будто удавка, которая вот-вот сломает ему шею.. Сарай сменяется гостинной отцовского дома,наверное. Стид разницы не замечает,все оно одно,душная холодная клетка. – Хочешь работать с психами? Я знал, конечно, что ты и сам не нормальный, но имел бы совесть хоть притворяться! – Стид лишь закатывает глаза и тогда отец резким шагом приближается, ударяя в лицо сигаретным дымом, лишая воздуха. Опять. Он возмущенно тянет – Тыы! Позор на наши головы! – и сам задыхается своей желчью и замолкает. Лёгким усилием воли мысли виляют проходят мимо этого момента – дальше, туда, где появился воздух. Он давно научился уходить оттуда, но ничего не заставит его совсем перестать возвращаться, хоть это и случается нечасто. Ночной аеропорт окрашивается первыми лучами рассветапервыми перелётов кипит у стойки регистрации и подхватывает с собой Боннета. Тут свежо и прохладно,пахнет дождем и по особенному легко дышится. Кислород пьянит и кружит голову. Теперь он числиться студентом испанского ВУЗа на факультете психологии. Отец остается позади – в загородном доме под Лондоном. Облако зловонного дыма, удавки и ядовитая желчь тоже. Стид может дышать. – Мэри – обращается он к сестре и тон голоса окрашивается сочувствием и любовью и на мгновение замирает, до следующего вдоха. Пахнет рассколенным асфальтом,а в лицо дует легкий ветерок. – Ты ведь знаешь, что он не прав.. Это твоя восьмая выставка, так ведь? Многим бы такое "безделье", которое кончается карьерой художника, чьи картины украшают галереи Лондона и по чьим книжкам учат новичков. – в ответ молчание, она слушает. –  И детям повезло с такой мамой. Представь только, Луи все в школе обзавидуются – в его семь его работы побывали на настоящей выставке.. Ему повезло с мамой. И с отцом. – Стид улыбаеться, и может представить тоже выражение на лице Мэри. – Спасибо – звучит притихше в трубке. – Знаешь, Рауль сказал, твоя книга ему помогла. – Правда? –  Боннет слышит, как ее выражение лица меняется от лёгкой усталой улыбки к гордой и широкой.