Воробушек

«Может ли писатель взрастить свободолюбивого героя, живущего без кнута автора? Кого-то, кто мог бы дышать, выбирать и, что главное, имел бы на это право. Я, Гермиона Джин Грейнджер, персонаж, вышедший из-под собственного пера, наделённый смелостью, добротой, завышенным чувством справедливости, толикой ума и прочими чертами, которые так свойственны актерам второго плана. Я та, кого не удосужились прописать, прежде чем впихнуть в историю. Я не могу дышать и считаю, что у меня нет на это права».

— Гермиона? — с набитым ртом пробурчал Рон. Его взгляд, пытливый и целеустремлённый, скользил по лицу подруги и пытался ухватить хоть намек на её присутствие. — Миона? Ответа не последовало. Тогда Рон, наконец набравшись смелости, решился. Он протянул свою вилку к блестящей сочной курочке, лежавший на тарелке Гермионы. — Рональд Уизли! — как сирена, прозвенел голос хозяйки семейства из соседней комнаты. — Убери руки от чужой тарелки, это крайне невежливо! Рон дёрнулся, как ошпаренный, его щёки окрасил румянец лёгкой неловкости. — Я просто подумал… Я подумал, что Миона наелась, — попытался оправдаться Рон. — О, Рони, если будешь так налегать на курочку, то мы с Гарри лишимся вратаря в новом сезоне, тебя просто не поднимет ни одна метла, — с сияющей улыбкой проговорила Джинни, спустившись на обед. — Доброе утро, Джинни, — почти проворковал Гарри, с обожанием смотря на садившуюся рядом девушку. — Как спалось? — не пряча улыбки, спросил он. — Замечательно, — стреляя глазками, прошептала ему на ухо Джинни. — А вот и десерт, — проговорила Молли, занося золотое чудо, сверкающее глянцевой корочкой липового мёда. Высокие борта пирога трескались от давления пряного тыквенного пюре, выпуская нотки имбиря и мускатного ореха. Она поставила блюдо на стол, привлекая всеобщее внимание. И хотя желудки молодых волшебников были полны, от многообещающего аромата у них вновь потекли слюнки. Раскалённый пирог испускал пар, согревая, подобно тлеющему камину. Молли погрузила лезвие в десерт, и сладкий запах запечённой тыквы, подчеркнутый шлейфом пряной корицы, разнёсся по всей гостиной. Комната заполнялась звоном полных тарелок и радостными голосами. Обжигающее тепло домашнего уюта пронизывало толстые доски обеденного стола, впитывалось в стулья с резными спинками, казалось, даже мир за окном искажался под властью жаркого марева. Гермиона ощущала себя забытой игрушкой на ярмарочной витрине — застывшей, покрытой тонким слоем пыли, обречённой лишь на роль вечного наблюдателя. Звенящая посуда сливалась с радостными голосами, рождая оглушительный гул праздничной площади, что проникает под кожу и заставляет сердце биться в такт всеобщему ликованию. Ей до боли в груди хотелось быть частью этого торжества, ощутить этот жар, что лишь оседал мерцающими каплями на холодных стенках её ледяного кокона. Уличная дверь знакомо скрипнула, пропуская Артура Уизли вместе со струей холодного воздуха позднего лета. — Как прекрасно пахнет! — сказал он, протискиваясь в гостиную. Холодный воздух прихожей вихрем последовал за ним, заставляя пламя свечей колыхаться. — Кажется, Молли превзошла саму себя, — уголки его губ были растянуты в привычной улыбке. — Жаль, что я успел только к десерту, но, надеюсь, Рон оставил мне немного жаркое. — Садись, милый, — ответила Молли, жестом указывая на свободный стул. Всё в этой сцене казалось естественным и знакомым: аромат еды, шумный стол, его улыбка. Всё, кроме слегка побелевших костяшек мистера Уизли, вцепившихся в столовый прибор, чрезмерно ровной спины, того, как его смех прозвучал на полтона выше обычного. Этих черт было достаточно. Словно старый механизм на ржавых шестерёнках с почти слышимым внутренним скрежетом, Гермиона повернула голову. Её взор, ясный и проницательный, упал на его сжатую руку. — Мистер Уизли, — тихо, но чётко произнесла она, перекрывая общий гул, — что-то случилось? Столь невинный и тихо заданный вопрос заставил всё бушующее веселье притаиться, уступая место лёгкой тревоге и пока что сдерживаемому любопытству. Молли резко обернулась к девочке, и в её глазах читалась лёгкая досада и переживание, свойственное лишь матерям. Она понимала, что её дети, к которым она, безусловно, относила и Гермиону с Гарри, стали уже совсем взрослыми, но желание защитить, спрятать их от проблем взрослого мира было по-прежнему сильнее. Она знала Артура слишком много лет, чтобы не заметить напряжённость в его позе. Но ей хотелось поговорить с ним наедине, без лишних ушей, без тревоги о том, как плохая новость отразится на её детях. — Гермиона, дорогая, — голос Молли прозвучал с натянутой лёгкостью, пока она металлическим взглядом приказывала мужу сохранять спокойствие, — я уверена, что Артур просто устал с ночной смены. Давай не будем его мучить вопросами, пока он не поел. — Всё в порядке, милая, они всё равно бы узнали, — сказал Артур, доставая помянутый выпуск Пророка. Газета легла где-то меж грязных тарелок и оставленных крошек. «Бывшая Пожирательница смерти — новый профессор Хогвартса» — гласил заголовок, но взгляд Гермионы уже скользнул ниже. На снимке — женщина. Высокие скулы, узкая шея, вздёрнутый острый подборок — пресные черты, которые заметит любой, кто удостоит своим вниманием газету. Это было отнюдь не то, что сперва заметила Гермиона. Нет. Губы. Слишком пухлые и чувственные. Абсурдный, почти вульгарный штрих на портрете ледяной надменности, что вытекала из заломов блеклой бумаги, как густая смола, проступающая из расщелин в земной коре. Волосы. Слишком густые, чтобы быть укрощёнными вылизанной аристократической причёской. И глаза. Голодные, как у хищника, уловившего запах крови. — Блэк, — безжизненно проговорил Гарри. Его стул с грохотом упал. — Учитель? Да вы шутите! Это чудовище пытало Лонгботтомов! — Её оправдали, Гарри, ещё шестнадцать лет назад, — Артур сжал виски пальцами. — Сириус нашёл её у их тел с кровью на руках! — Она отработала мракоборцем более десяти лет и поймала больше Пожирателей смерти, чем кто-либо… — Как Дамблдор это допустил?! — не унимался Гарри. — Насколько я знаю, он был тем, кто предложил ей место профессора… — Он не мог так поступить, — прошептал Рон, его уши стали ярко-красными. — Может, она хотела отомстить? Вся магическая Британия знает, что она была прислужницей Тёмного Лорда! — Артур, я не дам этой психопатке приближаться к моим детям! Ни за что, они не пойдут в эту школу! — вскричала Молли. Голоса в гостиной сливались в монохромный шум, схожий с гулом телевизора, потерявшего сигнал. Гермиона по-прежнему смотрела на газету, но её взгляд проваливался куда глубже, чем позволяла бумага. Она уже видела эти глаза. Это было несколько лет назад, когда она в ярости вылетела из гостиной Гриффиндора из-за пустяковой, почти детской ссоры. Уставшая от роли вечной надзирательницы за мальчиками, с гудящей от недосыпа головой, она бежала по холодному замку в попытке найти угол, где можно спрятаться. Пролёты сменяли друг друга. Поворот, ещё один… Почти сбившись с ног и смахивая слёзы, Гермиона заметила её — сияющую дверь. Она могла поклясться, что проходила по этим коридорам бесчисленное количество раз и никакой двери здесь не было и быть не могло. Однако она была прямо перед ней — воля замка, отзывающаяся на просьбу нуждающихся. Выручай-комната. Двери распахнулись, впуская в густой сумрак, пахнущий свежим пергаментом и чернилами. Комната предстала в виде скромной библиотеки с большим деревянным столом, заваленным свитками. Гермиона подошла и села в мягкое тёплое кресло, стоявшее возле стола, свернувшись калачиком и уткнув свой красненький нос в острые коленки, пока её слёзы не иссякли, а дыхание не выровнялось. В ушах всё ещё звенели фразы, неудачно брошенные мальчиками. Выполнение очередного домашнего задания превратилось в то, от чего хотелось сбежать. Всё началось с Гарри, усталого и раздражённого после тренировки. Он сорвался первым, бросив между делом, что в реальном бою «нет времени, чтобы листать учебник и вспоминать зазубренные формулировки». Рон, всегда готовый поддержать друга, тут же подхватил: «Это ведь не вязание и не экзамены, Миона. Тут надо действовать, а не разбираться, что там пишет Свитч на странице двадцатой». Вроде шутка, но сдавливающая рёбра. Гарри попытался отступить — заговорил о том, что она самая умная, что он не это имел в виду, что ей просто стоит «чуть меньше думать». Рон же сам запутался, пытаясь объяснить, что он хотел сказать. Но суть была не в словах, сказанных наспех. Суть была в том, что они оба уверены: дуэль — это инстинкты, смелость и напор. И у Гермионы этого нет. Борясь с остаточной дрожью, она оглядела комнату. Взгляд скользил по чернильнице на столе, невысоким и наполовину пустым книжным полкам, по приглушённому камину. Казалось, каждая вещь — небрежно брошенная на пол или аккуратно поставленная на полку — лежала именно там, где нужно. Лишь величественный гобелен, скрытый в тени соседних стеллажей, выделялся на фоне комнаты, как бы сотканной из собственных грёз. Гермиона подошла и провела пальцами по натянутому полотну, слишком живому для места, скованного временем. В центре — девушка лет семнадцати, тонкая, хищная, изящная, стояла лицом к трём мальчишкам её же возраста. Юные дуэлянты сражались с почти детским упрямством, свойственным тем, кто ещё не знает цену собственным ошибкам. Все четверо были невероятно умелы для своего возраста, настолько, что Грейнджер не была уверена, найдётся ли в Хогвартсе хотя бы пара молодых волшебников, способных с ними сравниться. Но она… Она не просто сражалась. Она двигалась мягко и плавно, будто под ногами была не истоптанная грязь, а сияющий паркет. Каждый шаг напоминал танцевальный элемент, выполненный в такт сердцебиению битвы, будь то выпад или блок. Не битва — отточенная хореография. Это была юная Блэк в мантии Слизерина. Прежде чем гобелен застыл в финальной сцене, Беллатриса повернула голову. Её азартный взгляд скользнул по комнате и остановился на Гермионе… Проходя сквозь время, он был здесь, в гостиной Уизли, на газетной фотографии — всё те же глаза и губы в азартной усмешке. — Миона, всё будет хорошо, мы не позволим этой старухе тащить свои предрассудки в Хогвартс! — выпалила Джинни. — Хотя должна заметить, что для своих лет выглядит она неплохо. — Джиневра Уизли! — начала ругать Молли. — Ну а что? Просто мысли вслух. Хватит уже нагнетать, вы же золотое трио! В прошлом году вы на лопатки положили пару пожирателей в Хогсмиде, одна бешеная бабка погоды не сделает. Выше нос! «На лопатки…» Какой забавный подбор слов. Гермиона помнила то сражение совсем иначе. Она помнила тяжёлое тело, придавившее её к земле. Помнила неразборчивый шёпот, доносившийся изо рта, полного гниющих зубов. И острую боль в левом предплечье. Боль, от которой тело выгибалось, скользя ногами по размокшей земле, что заставляла дергать руками, будто в припадке, и кричать. Кричать до хрипа, затыкающего горло. Она не могла забыть тот день. Ведь он принес ей шрам, напоминавший о ее происхождении — шрам, который не сведётся ни искусным зельем, ни могущественным заклинанием. — Джинни права, Гермиона, нам же не впервой. Мы и раньше сталкивались с узколобыми…— Рон уже открыл рот, чтобы продолжить, но его взгляд наткнулся на высоко поднятую бровь Артура, — кхм, магами. Мы справимся! Гермиона пробыла в Хогвартсе шесть лет — срок, достаточный, чтобы притупить слух к колкостям о чистоте её крови. К третьему курсу они и сами сошли на нет: то ли однокурсники повзрослели, то ли сказался школьный слух о том, что Грейнджер однажды отвесила пощёчину Малфою за ядовитое замечание. Гермиона не боялась, нет — ей было больно. Больно от осознания, что человек, которым она восхищалась, за чьим сражением наблюдала, сбегая в Выручай-комнату по вечерам; человек, за которым она пыталась повторять дуэльные движения, стирая ноги в кровь из-за неудачно выполненного элемента… оказался правой рукой Того-Кого-Нельзя-Называть. Гончей, натасканной убивать таких, как она. Без причины. По приказу. Ненависть. Разочарование. Утрата. Вязкие и горькие чувства, отдающие торфяной землёй на языке. Её чувства. Не золотой девочки, не подружки Гарри Поттера, а Гермионы, такой, какой она рождалась в тени.