сирена в золотых сетях

      Почва уходит из-под ног Аглаи.       Еë некогда безупречная походка становится неуверенной. Ткач шаркает ногами, на её щеках проступает румянец от неловких встреч с внезапно возникающими углами. Тонкие пальцы, которые умели найти кончик нити даже в темноте, теперь постоянно в золотых точках от уколов.       Почва под ногами Аглаи твердеет.       Она видит грязь тех, кто обращается к ней под предлогом соткать костюм. Обиду и восхищение бедных детишек, которые смотрят на еë дорогие одежды. Стремление бороться за счастье или спиться амброзией — человеческая суть лежит на её ладонях.       Некоторая почва остаëтся неизменной.       Она сидит в одинокой купальне рядом с сиреной. Давняя традиция. Аглая помнит, как юной девочкой храбро упрашивала Гисиленсу позволить ей делить с ней купальню, а когда та соглашалась — краснела пуще помидора, оголяясь.       Не было чувства в этом мире, которое не способны были бы растворить чудесные песни сирены. Так и сейчас Аглая благодарна тому, что Гисиленса поёт уже пять минут, не прерываясь. Иначе им пришлось бы говорить. А говорить — значит признать, что Аглая даже её лица не видит, только смутное пятно.       С утра Аглая обнаружила, что почти окончательно потеряла зрение.       Она отворачивается в сторону, пока еë слёзы горячими каплями падают с подбородка в воду. Ткач лишь надеется, что Гисиленса посидит с ней подольше.       — Цезарь ждëт меня к ужину, — словно читая мысли, прерывается сирена.       Спокойная фраза, привычный ритуал, вызывающий у Аглаи неприятное покалывание. Конечно, что угодно меркнет для сирены, когда дело касается еë тирана. Даже чужая боль. Может, Гисиленса и не хочет её замечать? Покалывание скатывается в обиду и стекает по телу Ткача вместе с каплями пота.       Аглая молчит, сжимая кулаки под водой. Воздух вокруг резко накаляется, и в нëм раздаëтся чужой вскрик. Она оборачивается, но понять, что произошло, не удаëтся: на месте Гисиленсы видно лишь расплывшуюся кляксу с примесью золота.       — Аглая! Как это понимать?       Горечь притупляется, когда Аглая придвигается на голос сирены, от неожиданности забывая спросить разрешения коснуться.       — Что? — её ладони скользят по чужому плечу и спине и действительно нащупывают нечто новое, шершавое и впившееся в тело. Щёки Аглаи краснеют. — Откуда?.. Я не знаю...       Скользкая кожа Гисиленсы опутана верёвкой. Нет, не ей. Нитями.       — Ты готовишь фокусы к ярмарке? — в голосе сирены проскальзывает привычная едкость, под которой мелькает нотка испуга.       — Я честно не знаю, как это вышло! — вспыхивает Аглая. Воздух вибрирует вслед за волнением Ткача, и новая нить бьёт, как плеть, впиваясь Гисиленсе в живот.       Та дёргается, но нить уже внутри. Аглая чувствует, как она упрямо проходит сквозь жидкость, цепляется за что-то твёрдое — за позвоночник — и крепко обматывается.              Гисиленса замирает. Еë обычно бесстрастное лицо становится ошарашенным. Песнь, которую пела сирена, была колыбельной, которую слышали моряки перед гибелью. Убаюкивающие слова вводили смертных в забвение. Так почему Аглая не спокойна? Почему от неё лезут эти... шнуры?       Широко распахнутые глаза бегают по заплаканной Аглае. Догадка приходит почти сразу же. Первая вспышка дара. Рыбёшка, коей до этого была Ткач, вцепилась в глотку сирены. И странное дело: в груди от этого шевелится что-то тёплое и колкое. Гордость. Почти нежность.       — Помнится, кое-кто обвинял цезаря в резкости, — прыскает Гисиленса, но уже мягче. Душа Аглаи столь широкая, но с океаном противоречий еë не сравнишь — скорее с аквариумом. Благородная Ткач бывает той ещё собственницей.       Аглая хмурится и проводит ладонью по чужому животу:       — Она... прошла внутрь?       Кончики пальцев давят на прозрачную кожу, но Гисиленса тут же хватает Ткача за запястье:       — Попробуй убрать. Мысленно, — просит она, пряча неловкость.       — Только что попыталась, — Аглая качает головой. — Позволь...       Она погружает подушечки пальцев внутрь чуть выше места, где у обычных людей находится пупок. Хрупкая оболочка расступается с едва заметным бульканьем, принимая их сквозь себя. Пальцы движутся в студëной воде, и кончиками Аглая находит позвоночник, окутанный её нитями. Ткач честно пытается их подцепить и скребëт кость ноготком.       Защитное шипение застревает в горле, превращаясь в резкий выдох. Тело, что годами знало только приказы цезаря, непроизвольно тянется к Аглае. Сирена всегда опекала еë, видя перед собой изнеженную девочку. Сейчас, связанная до костей, она наконец осознаëт, что ошибалась. И что её собственная опека — удобный предлог быть рядом.       Идëт ли мир всякого наставника кругом, когда ученик показывает свой талант? Ощущение живой пульсирующей плоти Аглаи под её кожей заставляют Гисиленсу отключить голову. Второй рукой Ткач бездумно выводит медленные круги на бедре Гисиленсы. Золотые нити улавливают жар в морском сердце, а в принадлежащем своей хозяйке —лукавство. Аглая неприменно будет себя корить за произошедшее. Но позже.       Еë пальцы спускаются ниже, и Гисиленса издаëт стон. Кисть необычайно легко двигается внутри, собственная кожа пропитывается густой рыбной вонью. Ткач никогда не признает, что любит этот запах. Ищет его, когда Гисиленсы нет рядом.       Аглая нащупывает крепкую тазовую кость. Нитей там нет. Есть только она. И тепло, странное, идущее от еë магии. Гисиленса стискивает чужое плечо.       В свободе есть своя красота, и Аглая не смеет еë ограничивать, но ничего не может поделать. К цезарю сирена сегодня не пойдëт.       — Побудь со мной, — в запале шепчет Ткач. Нити внутри Гисиленсы сжимаются туже.       Та молчит. Волокна, опутавшие её душу, не улавливают и капли протеста. Сирена роняет лоб на чужое плечо. Её связанные руки хватают Аглаю за бедро, пальцы впиваются в кожу.       «Крепкая выросла», — проносится в голове Гисиленсы, и от этой мысли внутри пробегает горячая судорога.              Вода в купальне шевелится. Невесомые струйки щекочут Аглаю между ног, обвивают грудь. Она вздрагивает и охает. Не видя почти ничего, Ткач ясно чувствует каждой клеточкой тела, что происходит за еë спиной.       — Спой, — требует Аглая.       Гисиленса мычит, и Аглая проводит ногтями по её рёбрам, словно по струнам. Мотив срывается на хрипы.       Аглая опускает руку ещë ниже, пальцы двигаются наугад, пытаясь попасть в цель. Гисиленса дëргает еë на себя, жабры на шее движутся будто в удушье. Она толкает Аглаю ближе и подтягивается перед ней на мраморный бортик, сжимает меж ног.       Дрожь от нахлынувшего возбуждения окутывает тело. Неаккуратное движение руки заставляет Гисиленсу вскрикнуть: отверстие в её животе рвëтся и расширяется, оттуда тонкой струйкой вытекает вода. Край оболочки скатывается в омертвевшую плëнку. На лбу Гисиленсы выступает испарина, она неловко пытается заткнуть дыру пальцем, который тут же целует Аглая и после припадает к ранке губами.       Вода солоноватая на вкус. Такая, какая надо. Аглая делает жадные глотки. Гисиленса бьëтся под еë прикосновениями, впивается пальцами в золотистые волосы. Мелодичное мычание окончательно обрывается, сменяясь стонами, а потом сирена выгибается в немом крике.       Струи стекают по подбородку Аглаи. Она давится, но не отрывается. Двигает пальцами внутри быстрее. И тут её саму накрывает: вода давит и скользит между ног. Аглая хрипит, зубы задевают и рвут нетронутую оболочку. Она отрывается от живота Гисиленсы, с кашлем корябая аккуратными ногтями бортик.       — Гис... Гисиленса-ах... — Аглая утыкается лицом в её бедра.       Гисиленса рассеянно гладит светлые волосы. Рана на оболочке живота затягивается, пока Аглая содрогается в еë ногах. Внутри сирены что-то щёлкает, и нить на позвоночнике больно лопается. За ней — ещё одна. Потом все.       В купальне воцаряется тишина. Только тяжёлое дыхание и хлюпание воды.       На запястьях Гисиленсы остаются красные полосы. Она трëт их, а потом берëт ладонями лицо Аглаи. Та смотрит сквозь неë слепыми, но горящими глазами.              — Пойдём, — шепчет сирена.       Аглая тут же хмурится, прижимается щекой к её руке.       — Цезарь ждёт, — вспоминает Ткач.       — Не сегодня. Из меня вылилось полведра, Аглая. Надо в море. Кажется, его ты ещë не трогала своими нитями? — уголки губ Гисиленсы трогает улыбка.       Ткач замирает, а потом крепко обнимает сирену. Море не свяжешь. Но сейчас Гисиленса здесь, и её изящная талия в объятиях Аглаи. Пока что этого достаточно.       Буйные волны сгладят тревоги, как острые края камней. Аглая обещает себе, что голос сирены, самый красивый, что она когда-либо слышала, будет звонок ещë сотни лет. Ткач тоже позаботится о ней, когда придëт время.