viceversa

      Обе руки отсутствовали, заместо них висели переплетенные косы оборванных проводов. Пустые глаза продолжали следить за ее лицом даже тогда, когда стопой она уперлась в белый андроидский лоб. ___             Четыре дня без продыху лил дождь.             Канализация забилась жухлыми листьями и мусором, образовалось болото. Вода все падала и падала с неба, молча, беспрерывно.            Порой порывы ветра косили дождь, тогда он бил в самое окно громко и настойчиво, словно незваный гость. А затем вслед за ветром, за стеклянными тук-тук-тук, неслось что-то тихое и далеко знакомое. Словно ветер, подхватив чей-то механический голос, провожал его сюда, на край города. Ведь как объяснить иначе то, что иногда в унылом звучании непогоды Фальке смутно слышалось: «…Где льется победная синяя кровь…»? Кажется, это слова их нового гимна. Польностью текста она не знала, но именно эта строчка отчего-то всплывала в памяти так часто; после она долго лежала и вспоминала – какие же слова были перед ней? Ветер больше не приносил ничего, кроме этой единственной строки, а иногда и вовсе прилетал холостым.             Древесина старого дома впитала в себя воду, разбухла, обмякла. И ни одного громыхания грома. Наверное, там, на небе, все давно уже закончилось.             Дождь лил четыре дня, а сегодня прекратился. И поверить в это было сложнее, чем в переносящий тайные послания ветер.             В доме ни звука. Фалько проснулась от тишины. Ее взгляд сам по себе уставился в окно; стекло было исполосовано грязными дорожками. Она встала и распахнула его. Холод кинулся в лицо, воздух ядрено пах грязью.            Сзади что-то хлопнуло, и Фалька резко обернулась. Ничего, это сквозняк толкнул дверь. Не разбудил ли шум того? Мысль об этом оледенила; она наспех закрыла окно, оделась и выскользнула из комнаты.            В коридоре она остановилась, навострила уши. Из соседней комнаты не доносилось ни звука. Фалька выдохнула, тут же царапнула шею. Хуже всего сейчас было ненароком услышать тихий стон или тяжелый хрип, или неясный шепот. Как можно скорее она просеменила к выходу, переступая через засохшее синее пятно на полу, смешанное с таким же красным, и юркнула за дверь.            На улице мокро и прохладно. Прибитые листья лежали на асфальте печальными тусклыми пятнами. Отмалчивалась пустая проезжая часть.            Ноги сами несли в знакомое место.            Невольно мыслями она вновь вернулась в безмолвный дом, одиноко стоявший среди десятка таких же пустых и одиноких, уперлись в одну единственную дверь. Ей вдруг отчетливо представилось нутро этой комнаты: ребристые шторы, стоявшая посередине незаправленная кровать, на которой бездвижно лежали простыни и одеяла. И серое лицо, замурованное меж ними.            Фалька даже приостановилась, но наваждение растаяло и исчезло, оставив после себя неприятный отпечаток тоски, вины и страха. Страха за то, что тот, кто лежит там, на кровати-надгробии, все же покинет ее, а она и не сразу узнает об этом, ведь побоится взглянуть в глаза с застывшей в них печатью смерти. Страха за то, что она останется в одиночестве. В том одиночестве, из-за которого сходят с ума, от которого хочется наложить на себя руки.            Фалька запрокинула голову и рукавом утерла глаза. Не нужно. Не стоит думать об этом.       Отчего-то сомнения одолели ее теперь, когда она остановилась на повороте. Если сейчас свернуть, то останется пройти совсем немного и оказаться там, куда она шла изначально. Но если держаться прямо, то дорога уткнется в трассу.            Она стояла посреди пустой улицы и не могла решиться. Что-то тянуло ее пойти прямо и…            Нет, она не могла этого сделать. Ведь прекрасно знала, что стоит ей оказаться там, на широкой пустой дороге, и вновь увидеть две машины, как внутри схватятся онемение и любопытство. Она помнила, как неделю назад ее взгляд случайно зацепился за кособокую машину посреди пустой дороги. Стекла были выбиты, осколки покоились где-то внутри, ведь машину, очевидно, били снаружи. Из выбитого окна виднелось что-то белое и вытянутое; Фалька заставила себя думать, что это вырванная коробка передач. На этой же трассе вдалеке виднелся второй покалеченный автомобиль. Тогда вид двух машин почти не смутил. Но той же ночью изображение застыло перед сомкнутыми веками и высасывало ее до рассвета.            Любопытство было подавлено холодной рукой рассудка, и Фалька увильнула в сторону, теряя трассу из вида. Она знала, что стоит ей снова оказаться там, на бесконечной дороге, стоит ей опять увидеть две машины, как всю ночь она будет лежать, уставившись в темный потолок. Беспорядочный поток мыслей будет вновь и вновь уносить ее туда, где из темного выбитого окна выглядывало что-то тонкое и бледное.            И она будет думать о том, что это может быть чьей-то рукой.            Дорожка, по которой она сейчас шагала, была неровной и каменистой. Дома провожали взглядом пустых темных окон. Махнула на прощание распахнутая дверь. Пару минут по извилистой узкой просеке, и из-за деревьев выплывает убогое озерцо. Вот и все. Фалька ловко перебралась по скользкому стволу поваленного дерева на большой камень, там и устроилась.            Еще не зная дня, но предчувствуя его душой, она ощущала, что сегодня будет сложно. Теперь, сидя здесь, осознавая себя по-реальному ярко и болезненно, Фалька замерла в ожидании слез. Однако же, мгновенно отдав себе в этом отчет, опустила голову и вздохнула.            Покатился ветер. Она открыла глаза и подставила руки слабому солнцу. Тонкие пальцы побелели от холода; в них устало уперся пустой взгляд.             В тишину ворвался звук. Фалька тут же оказалась на ногах. Глаза безошибочно нащупали место, где за бедной порослью что-то инородное на секунду обозначило свое присутствие.            Звук повторился, на этот раз протяжнее и трескуче, и Фалька с холодом осознала, что похожий издавала старая лампа на чердаке. Минуту помедлив, она подкралась и прислушалась. Только сейчас ее слух выудил из шелеста ветра низкое вибрирующее гудение. Осознание того, что это сопутствовало ее присутствию здесь с самого начала, скрутило живот. Она сдвинула убогую растительность, в глазах потемнело. Занавес трав качнулся и встал на свое место.            Там, в грязи и песке, в прибитой дождем траве, наполовину погруженное в воду, лежало белое тело. Лежало бездвижно, выдавая себя единственно вибрирующим монотонным гудением. От прежней униформы остались одни ошметки; оборванным тряпьем она липла к голому скину, складки вспывали над мутной водой, словно головки медуз.            Фалька приросла к месту. Гудение не смолкало, а это значило, что воздух еще вентилировал и охлаждал перегревшиеся биокомпоненты, что синтетическая помпа еще гоняла тириум от одного искусственного органа к другому, а открытые оптические блоки все еще могли видеть ее скривишееся лицо и даже анализировать его. Два зрачка дернулись в ее сторону, уставились прямо и тихо. Фалька замерла, не уверенная, видит ли машина взаправду, или это еще исправный слуховой анализатор так точно определил местонахождение вторгнувшегося субъекта.            Время шло, стояла тишина. Она сделала маленький шаг в сторону андроида. Обе его руки отсутствовали, заместо них висели переплетенные косы оборванных проводов. Пустые глаза продолжали следить за ее лицом даже тогда, когда стопой она уперлась в белый андроидский лоб. Вверх по ноге тут же скользнула дрожь вибрации, содрогавшей покалеченное тело. Фалька надавила сильнее. Машина наблюдала. Несколько пузырьков вспыли на поверхность и лопнули, пока вода через отверстия в носу проникала внутрь. Фалька представляла, как она мелкими струйками наполняет тело, как тириум мешается с грязными каплями, как биокомпоненты искрятся и жужжат, пытаясь спастись от неминуемой гибели, а тириумный насос в груди все медленнее и тяжелее сокращает свои синтетические стенки.            Рот андроида вдруг раззинулся, выпустил яростное низкочастотное щелканье. Фалька отдернула ногу и пошла прочь. Но замерла. Утробный гул принял очертания, вылился в слоги, сложился в слова:       «...Восстанет торжественно снова любовь...»            Маятник осознания качнулся в голове.            «Где льется победная синяя кровь!» – докончила она про себя и обернулась, но белая голова уже скрылась под поверхностью мутной воды.