viceversa

      Было что-то заземляющее в том, как упорно человеческая мысль липла к всяким мелочам. Фалька слушала чужой разговор с рассеянным любопытством. ___            Извилистая тропка вела меж растянутыми палатками, которые торчали сморщенными тругольниками.            Фалька озиралась. Конечно же она слышала о «перелетных лагерях». О них рассказывали шуршащие обрывки с приемника и каналов.            Раньше она вообще часто залипала в телик, однако вскоре все дружно решили, что лавочку пора прикрывать. В середине ноября ошалевшие от победы девианты распотрошили ключевые узлы связи. Уже спустя неделю извне прилетел ответ: федеральное правительство занялось глушением всех частот, окольцевало Детройт, сомкнуло блокаду. Странно это – ощущение всех этих слов на собственной шкуре. С того момента город оборвал связь с внешним миром. И опустилась тотальная тишина.            На привязанной меж стволами веревке висела одежда, неподалеку вверх вздымалось серое облако дыма. Вокруг костра с ором бегали три мальчишки. Хоть что-то неизменно.            Лагерь был похож на странный любительский кеймпинг внутри города и находился в пяти километрах от ее дома. Путь сюда был долгим и небезопасным, но она уверяла себя, что вероятность встретить здесь враждебную машину мала. Да и выбора не оставалось. Она надеялась обменять найденное в чужих домах тряпье на еду.            Фалька стояла посреди всей этой свистопляски и все не находила в себе смелости отвлечь кого-то и высказать свою просьбу. Ей хотелось есть. Печальная человеческая потребность привела ее сюда.            Она приметила, что почти все встречные что-то жевали. Видимо, где-то перелетным лагерем был встречен непочатый магазин. Фальке так ясно вдруг представилось пустое помещение, широкое, с низкими потолками. Там обязательно стояла темнота, все лампы висели стеклянными звездами под потолком и копили в себе мрак; замерли на полу разбросанные товары. И атмосфера там стояла космическая, словно магазин был кораблем, бороздящим вселенское пространство, а за окнами – космос. И заряженно висел зеленоватый воздух.             Хватит.             Фалька вздохнула и несмело подошла к развалившейся напротив стола женщине. Стол был устлан продуктами. Разумеется, никаких ценников. Две тысячи тридцать восьмой год, пик цивилизации, бартер.       – Здрасьте, – она переступила с ноги на ногу и опустила лицо. – У меня есть одежда.            Лицо женщины содрогнуло сочувственное понимание. Фалька стянула рюкзак, с трудом расстегнула молнию.            Радость и облегчение отеплили душу, когда женщина нагнулась и достала мешок, начала совать в него жалкие тряпки, даже не разглядывая. Покончив с этим, она поспешно принялась пихать Фальке продукты со стола, то и дело жалостливо причитая: "Девочка... сиротинушка, бедненькая..."            Но Фалька и не слышала, какими там штепелями ее облепляют. Она остолбенело прижимала к себе хрустящую пачку печенья, пакет с присушенным хлебом, блестящие маленькие упаковочки, а сердце обливалось счастьем, гордостью за себя, за то, что придет она домой не с пустыми руками. Воображала, как возвращается обратно, уставшая и довольная, а на душе спокойно и тепло. И в доме так же.            Хлопочущая тетя потом еще глядела на нее некоторое время, качала головой, вздыхала, затем поцеловала в обе щеки. На том и попрощались.            Набитый рюкзак тяжелел сзади. Получилось. И вправду получилось. Фалька высоко задрала голову, давая высохнуть слезинкам, выступившим в уголках глаз, и пошагала туда, где горел и дымился костер.            Тихонько она подсела на деревянный брус, улыбнулась кому-то; ее душой овладело спокойствие. По небу растекались грязные цвета заката, его резали обдрипанные макушки деревьев. В воздухе пахло сырыми грибами.             Тихий шелест чужих разговоров убаюкивал, уютно трещал костер, а люди вокруг казались давними знакомыми. Сквозь полузакрытые веки она любовалась на танцующие языки пламени.       – ...погляди, погляди. Видишь, а? Вся салфетка мокрая.       – Так это жир.       – Да какой там жир. Вон по телику показывали, что за жир это. Накачивают мясо водой, чтоб весило больше, вот и весь твой жир.       – Вода на руках не липнет, а это пальцы клеит.       – Говорю я тебе. Послетали с катушек. Сами жрут вон как, а нас шлаком пичкают.            Было что-то заземляющее в том, как упорно человеческая мысль липла к всяким мелочам. Фалька слушала чужой разговор с рассеянным любопытством. Затем цеплялась за другие голоса, словно переключаясь между каналами радиопередачи.       –...да перестань ты, не видно ничего.       – Точно?       – В сотый раз да.       – Ужасно не удобно.       – А как ты хотела. Зато вот тебе твой девятнадцатый век, про который ты так читать любишь. Тряпочки, фартучки; один денек носишь, потом выстирываешь. Сушишь, снова подкладываешь. Так оно и было.       – Это-то ладно, я боюсь только, что протечет...            Плавно переключилась на другой канал:       –...к двери оборачиваемся – а там эти.       – Эти? Прямо из этих?       – Из этих, не из этих – какая разница. "Костылек" ведь у меня был, ха-ха.       – Да этот твой "костылек" последний раз стрелял в двадцатом веке.       – Не веришь – спроси у пластмассок, которым я бошки размазжил. Ни одна гадина красным мигнуть не успела...            Кто-то поворошил костер палкой, огонь затрещал с новой силой, заплевался желтыми искрами.            Взгляд Фальки уткнулся в темноту между деревьями, темные брови сошлись к переносице. Она сощурилась, силясь разглядеть странный тоненький блик, как вдруг сердце ее похолодело. Таинственный свет чуть дрогнул, раздвойнился, принял очертания, и она различила голубую полосу и такой же маленький треугольник.                «Униформа Киберлайф» – словно от удара кнута опалилось сознание. Она не подскочила с места, дпже не шелохнулась. Просто вперилась диким взглядом в голубые значки, не в силах издать ни звука. Уже почти пересилила себя, разомкнула сухие губы, чтобы выдавить голос, как вдруг сидящий рядом старик шикнул на нее. Фалька в ужасе перевела взгляд от светящейся в сумерках униформы на его спокойное морщинистое лицо.       – Это андроид, – констатировала она шепотом.       – Да, – согласился старик, медленно почесывая седую бороду, словно нарочно тянул время. – И черт с ним.            Над лагерем тихо колыхось переплетение десятков голосов людей. Словно большая мошкарара они облепляли тепло и свет. Рыжий огонь освещал человеческие лица, и эта подсвеченная разность выражений глаз, форм носа, линий морщин находила странный отклик в наблюдавшей Фальке. Так было чуждо, так немыслимо осознавать, что каждое лицо – жизнь, и такой жизнью могут жить всегда.       – И чего ему надо? – Спросила она, как будто совсем безучастно.       – Кто ж его разберет. Как прицепился двое суток назад, когда остановились здесь, так и ошивается до сих пор. Только ни слова не говорит, ходит по пятам, наблюдает все. Мы его гнать пробовали, разок палками поколотили, так он как истукан глядит, ну точно умалишенный. Так и плюнули – хай ходит. Никому худа не сделал и дай бог.            В хриплый голос старика все больше пробивалась охота вести разговор; Фалька слушала как-то растерянно. Она вообще была растеряна в последнее время. Смутная вина, странное бессилие вновь притянулись к груди. Фалька безотчетно заламывала пальцы.       – Вам страшно? – С неожиданным, каким-то даже болезненным любопытством спросила она, вглядываясь в лицо старика. Вопрос можно было сгладить, можно было немного перекроить его в осторожное «И не боитесь вы?» или «И как не страшно вам?», но ей захотелось вдруг спросить именно так. Что ответит он? Он поглядит на нее? Он еще ни разу не глядел на нее.       – Чего бояться уж тут, – непринужденно продолжал старик, не глядя на нее, как будто не замечая. Что он должен был заметить?            О чем вообще она думает? Это все глупости. Ей хотелось задавать вопросы. Ей хотелось, чтобы задавали вопросы ей. Хватит.       Фалька встала, натянула рюкзак и кинула последний взгляд туда, где  в темноте двумя значками висели полоса и треугольник.            И медленно пошла прочь от костра, от света, от людей.