viceversa

      Ночью… Что-то такое случилось этой ночью. ___            Фалька лежала на спине и сверлила взглядом потолок. Дождь стучал по крыше, с журчанием катилась вода, плюхалась по грязи, и в этих звуках ей слышались тихие шаги за окном.            Ей все чудилось голубое свечение на противоположной стене, но Фалька отдавала отчет своему воспаленному сознанию и не верила ничему. Все крутила и сжимала в руках холодную монетку. Старенькую, юбилейную. Закрыла глаза, поднесла кулак с зажатой монетой к губам и прошептала беззвучно: «Я тебя согрею». И дыхнула, выполняя обещание. Глупая детская привычка, рожденная в тоскливых ночах, когда ноги мерзли под одеялом, а на душе было неспокойно и так больно, как бывает больно только детям, и хотелось звать маму. Как и теперь, тогдашняя Фалька испуганно искала помощи у посторонних предметов, с надеждой глядела на раскрытую ладошку; но в те времена любая вещь казалась огромной в пухлой детской руке.            Я тебя согрею. А ты меня успокой.            Со вздохом она встала и подошла к окну, одним пальцем сдвинула жалюзи. Никого. За окном никого не было. Фалька присела на стул, взгляд упал на тетрадь. Раскрыла ее, пролистала на ту страницу, где перистыми мазками расположилась недорисованная птичка. Темнота оканчивала и оживляла карикатуру, Фалька долго не сводила глаз с рисунка. Из-за стены раздались неразборчивые звуки.            Окоченение обвило тело, уперлось в одни глаза, которые продолжали видеть и отсылать увиденное в мозг. Почти шевелящаяся, почти живая птичка.            Не может. Не сможет сделать это сегодня.            Только не в эту ночь, когда почти слышно мысли, а на душе влажно и бездвижно. Только не в эту ночь, когда ливень за окном внимал и пытался что-то сказать. Только не в эту ночь, когда на стене слабо пульсировал фантомный голубой свет фантомного диода.            Звук из-за стены не прекращался. Что-то там дало о себе знать и звало теперь ее к себе, а у нее не было шанса и права отказывать в этот единственный раз.            На одеревеневших ногах, словно ведомая на эшафот, она подплыла к двери.            Фалька высунула голову в темный коридор. Мысли тухли, тело холодело, словно оставленный в лесу, затоптанный людьми костер. Та, другая, дверь была заперта. И тяжело вдруг стало представить, что за этой дверью есть пространство, что в пространстве есть тело, а в теле вздрагивает и пенится слабая истощенная жизнь. Что именно эта жизнь теперь давала о себе знать.             Всплыла далекая мысль, вправду ли в соседней комнате все еще раздаются шумы, или это кровь так громко стучит в ушах? Дрожащие пальцы обвили холодную ручку двери. Замок тихо щелкнул и поддался. Дверь отворилась. И совершенная темнота внутри. Она не была здесь три дня. Ровно столько прошло с ее вылазки в лагерь. Тогда она долго топталась у двери, билась в дрожи и настраивалась, а затем быстро зашла, оставила еду у кровати и так же стремительно вылетела. А потом долго плакала на своей кровати, не думая ни о чем конкретном, просто удушаясь в слезах.            Лицо враз обдало кислым запахом застоявшихся результатов человеческой жизнедеятельности.            Фалька сделала шаг, еще один и еще. Мрак был густым, словно застывшее желе, и пробираться через него было холодно и тяжело. Он смыкался за ее спиной, впитывал в себя, а она плыла и не сопротивлялась. Дверь позади осталась приоткрытой, маленькая ненадежная щелочка обратно в хрупкий искусственно созданный мир. Теперь его искусственность ощущалась и поражала.            Уже у изголовья кровати. Ровно четыре шага от двери до сюда. Нога ее зацепила что-то на полу. Пакет с продуктами.            «Он ничего не ел», – мысль была холодной и спокойной, словно мертвец в гробу.            Зубы стучали. Духота душила ее. Быть может, дяди уже вовсе нет? Его тело уже заполнилось другой жизнью, маленькой и проворливой; эта жизнь копошилась теперь внутри, заманивая Фальку сюда.            Она потянулась к белым простыням и одним движением одернула их.            Он был.            Вместо него в одеялах не пряталась ни маленькая проворливая жизнь, ни обглоданные ей кости. Гниль не приклеилась запекшейся коркой к тонким тканям, и ее жирные пятна не блестели в единственном залезающем сюда лунном луче.            Из-под одеял виднелось лицо. Совсем чужое.            Разве могло это лицо принадлежать ее дяде? Разве может такое издавать хоть какие-то звуки?            Из-под простыней донеслись какие-то шорохи, а лицо исказилось гримасой. Бледная кожа поползла складками, натянулась, сухие губы, изорванные и запекшиеся, задрожали, а глаза распахнулись. Но Фалька не успела увидеть невидящее выражение, которое застыло в них, ведь уже выбежала из комнаты, захлопнув дверь.            Упала на свою кровать, до боли вжалась лицом в матрац и разрыдалась. Страшно и холодно. Скоро закончится, скоро закончится – бурила голову чужая, отвратительная мысль. Только эта мысль предложила ей сейчас объятия, такие же отвратительные и холодные, и все-таки успокаивающие. ***            На голову плавно накатило кружение. Неестественно яркий утренний свет резанул по приоктрытым воспаленным глазам. Налитые веки тяжелели, их щипли ночные слезы.            Фалька безвольно лежала на кровати.            Звуки поступали гулкие и неясные, как будто через слой ваты. И горькая тошнота застыла в горле. Дом молчал. Быть может, весь запас звуков он истратил этой страшной ночью. Ночью… Что-то такое случилось этой ночью.            Из-за жалюзей сочился желтый свет. Фалька с трудом встала, подошла к окну, пальцем сдвинула пластину. Снаружи было мокро, в вытянутых лужах белыми бликами дрожал свет. Если бы не облезлые деревья и каша из листьев, можно было бы подумать, что сейчас лето.            Но притворно веселая погода оказалась обманчивой. Это Фалька поняла, когда выскользнула на улицу, и в лицо ей ударил морозный воздух. Она потопталась немного у двери, силясь вспомнить, где берет свое начало неприятное чувство одиночества и потери в груди, откудо шло отвращение к собственным рукам. Спустилась по лестнице террасы и в тонком скрипе ступенек ей услышалось что-то далекое и волнующее; но странное наваждение тут же растаяло, ни оставив после себя ни следа.            Она бездумно направилась вдоль дороги, вертя головой из стороны сторону, как бы в глубокой растерянности. Как будто все переменилось. Как будто стало тихо и далеко. Какая-то часть стерлась, какая-то проявилась. От холода немела кожа и сводило дыхание. Фалька смотрела на лужи, которые шли рябью и искрились.            За спиной послышались шаги. Она не обернулась.            Надо уйти куда-то, чтобы не слышать своих мыслей и случайно не поддаться порыву остановиться и посмотреть назад. На повороте она замешкалась. Вдалеке за трассой огромными колоннами виднелись высотные здания. Они выглядели так, будто находились совсем близко и стоит пересечь дорогу, попетлять по улицам, как упрешься в основание огромных башен и будешь смотреть на их верхушки, высоко задрав голову и вздрагивая от волнения. Но это не так. Небоскребы были далеко-далеко. Небоскребы... Скрести небо. Фалька прилипла мыслью к этим двум словам. Ничего не произошло.            Все вокруг молчало, даже шаги за спиной затихли, словно не мешали ее мыслям клеиться к далеким высоткам. Фалька обернулась.            Немой провожатый стоял ровно и бездвижно и смотрел на нее прямо и пусто.            Было тихо. Перед глазами плыли кадры: выпущенная на лоб темная прядь, расслабленно опущенный кончик рта, бусинка солнца в зрачке, вскинутый уголок белой рубашки. Она медленно приблизилась к машине. Протянула руки и поправила воротник.            Усталые охровые глаза встретили стеклянные – глубоко каштановые, с темными крапинками.            Внезапное желание расплакаться стянуло грудь и удивило Фальку, но слез в глазах совсем не было. Только душа саднила и все хотелось сплюнуть с корня языка тошнотворный вкус ночи.            Она смотрела, стоя близко-близко, и все искала в стеклянных глазах ответ на свой еще не готовый вопрос. Так сильно хотелось узнать правду о том, что еще не начало свое существование.            «Бессмысленно, бессмысленно», – повторяла она про себя, блуждая взглядом по бесстрастному лицу, когда на периферии вдруг что-то мелькнуло. Фалька сдвинула взгляд к правому уху андроида, где на виске переливался желтый диод.            Она вдруг опомнилась и попятилась назад, безумно глядя на него. Анализирует, собирает данные, коллекционирует паттерны, заносит в базу знаний, исследует динамику, делает выводы. Вот что он такое.            Она развернулась и пошагала прямо, пропустив поворот.            Сегодня она приняла решение пересечь трассу.