АРЕНА ДЛЯ ДВОИХ
8 июня 2026 г., 21:48
С малых лет он усвоил одно: хочешь что-то получить — бери сам. Жизнь прикладывала лицом об асфальт до кровавых соплей, но Терик, утерев их рукавом рубашки, продолжал бороться за лучшую долю до сбитых костяшек. Он привык. Его детский мир был ареной, а слёзы — непозволительной роскошью. Жизнь научила отвечать ударом на удар, не отступать и не сдаваться, прогибать обстоятельства под себя. Но одному так и не научила. Любить. Даже не так. Она научила его, научила. Не привязываться, не впускать в сердце, не открывать душу.
Он посмотрел на руки. Шрамы на костяшках давно побелели. Тонкие, почти незаметные. Как зияющая внутри дыра, которую он многие годы пытался старательно скрывать. От всех других. Главное — от себя.
Когда Терику исполнилось семь лет, отец хлопнул дешёвой входной дверью и сказал, что больше не хочет их знать. Ни жену, ни сына. Он отслужил в сухопутных войсках США, прошёл немало горячих точек, получил ранение и был комиссован. Не справившись с гражданской жизнью, замкнулся, озлобился, начал пить. Ежедневно, до беспамятства. А потом собрал нехитрые пожитки и вернулся в Штаты, будто ластиком стирая из своей жизни семью.
Расплющенный по стеклу нос. Следы солёных дорожек по щекам. Пальцы мальчишеских рук, замершие на окне, словно тонкие распятия. Но тот, когда-то такой родной, уходящий, даже не обернулся. Тогда Терик ещё мог плакать, потому что детская душа была мягкой и беззащитной. Первая серьёзная рана принесла много боли. Как тут не зареветь?
Неуклюжий бычок-torito на колёсиках, словно сочувствуя, умастился в углу комнаты и уставился на своего маленького хозяина обсидиановым перламутром глаз, сделанных из двух пуговиц, которые мама когда-то отпорола от старого пальто. Один глаз сидел чуть выше другого. От этого взгляд выходил немного кривоватым. Наверно, так умеют смотреть только старые игрушки, помнившие лучшие дни. Папа сам вырезал его из мадроньо. Тогда они жили семьёй. Тогда они были счастливы. Безоблачное счастье испарилось вместе с отцом. Рана в душе зарубцевалась, покрылась коркой. Рубец к рубцу — вот и готова защитная броня. Так происходит взросление. Для Терика оно наступило из ряда вон рано.
Он остался с мамой в Мексике. Надо отдать ей должное: она тянула на себе всё — его учёбу, жильё, быт. А Терик… Терик выдюжил. Он стал не просто сильным — он стал лучшим. С отличием окончил школу, поступил на географический факультет университета в Штатах — о таком в его окружении не смели и мечтать. Позже Мичиганский институт экологических исследований позвал его на должность младшего научного сотрудника. Коллеги уважали. Называли блестящим специалистом. А за глаза — «ледышкой». Тер не обижался. Годами он собственноручно выстраивал эту непробиваемую стену, кирпичик к кирпичику, чтобы никто и никогда не увидел в нём того семилетнего пацана, который стоял у окна и смотрел, как отдаляется отец. Безвозвратно. Бычок-torito останется единственным свидетелем его слабости.
Терика давно накалили в горниле, выплюнув стойким солдатиком. Он решил остаться одиночкой, которого такая человеческая слабость, как любовь, никогда не превратит в бесформенный кусок олова.
С появлением Глазастика всё внезапно изменилось. Он сделался единственным маяком в глухом тумане прошлого, и этот свет теперь упрямо вел Терика вперед. Наверно, так случается. Так случилось и с Териком. Вот тебе и «ледышка». Терик усмехнулся.
Мысли невольно возвратились к Танди. Секс с ним не был похож на то, что Терик знавал раньше. В прошлом это была просто разрядка, механический процесс, как выпить воды, когда пересыхало в горле. С Глазастиком всё оказалось иначе. Буря. Танди порой бывал ломко хрупким, дрожал в объятиях, доверчиво прижимаясь, буквально растворяясь и тая в руках. А в следующую секунду мог стать дерзким, властным, требующим полного подчинения. И Терик, который всю жизнь привык доминировать, вдруг сдавался своей белокурой принцессе. Добровольно и без сожаления отдавался прохладным требовательным губам, тонким безупречно-изящным пальцам, натиску, сравнимому с солнечной вспышкой класса Х.
«Не впускай в душу!» — в сотый раз предостерегал он себя. Но сердце, за годы борьбы за себя со всем миром, казалось, превратившееся в Айолоко, предательски таяло, как этот самый некогда крупный мексиканский ледник. Танди просочился в душу и пророс в сердце. Опыт Терика подсказывал: чем ярче горит пламя, тем быстрее оно выжжет всё вокруг. За такое «ослепительно ярко» судьба выставит счёт. Она не делает подношений, лишь выдаёт аванс под заоблачные проценты. На время. В его мире за каждый шаг вперёд и вверх приходилось платить годами одиночества, как за выживание на улицах — шрамами на костяшках.
«Что ты потребуешь в этот раз?» — прошептал он в пустоту, обращаясь то ли к богу, в которого не верил, то ли к самой жизни, которая никогда не давала поблажек.
Он и сам не понимал, зачем взвалил на себя бремя обязательств за межпланетное недоразумение, да ещё, в придачу, и за его «кису». Эта зараза опять упёрла кусок копчёного свиного окорока. И хоть бы хны. Потянулась, мимикрируя под коврик, выпустила нехилые коготки.
Терику пришлось взять внеплановый отпуск. Хмурый Боб проворчал что-то про «несвоевременные капризы», но заявление подписал: документы для Танди нужно было дожидаться на месте.
Они сняли домик в уединённом месте недалеко от курорта Тумбес — благо, в Перу таких хватало. Выбрали подальше от побережья, чтобы не привлекать лишнего внимания. Слишком экзотично выглядел Танди, а Нулла в роли домашней кошки точно вызвала бы вопросы. Пума в переноске — то ещё зрелище для падких на сенсации доморощенных блогеров и папарацци.
А сама пума, похоже, и не думала возвращаться к дикой жизни. Она по-прежнему хвостиком ходила за Танди и с тем же упорством воровала ветчину. Терик уже не злился, хотя никогда бы в этом не сознался. Он молча покупал мясной деликатес и тайком раскладывал ломтики в самых неожиданных местах: за диваном, на подоконнике, даже на ящике для обуви. Пусть ищет.
Их дом стоял на отшибе, обдуваемый солёными ветрами Тихого океана. Среди выжженной солнцем травы и постоянного шума прибоя реальность Мичиганского института казалась далёким, почти нереальным сном. Брэндон действительно сотворил чудо: новёхонькая ID-карта на имя Эндрю Ньюмана выглядела идеально. По крайней мере, пока не заглянешь в глаза новоиспечённого «мистера Ньюмана». Там, в глубине зрачков, иногда проскальзывало нечто совсем нечеловеческое.
— Эндрю! — позвал Терик из кухни, проверяя запасы питьевой воды.
Тишина.
— Эндрю-ю-ю Ньюман, официальный гражданин, твою мать, к тебе обращаюсь!
Белобрысое недоразумение проскользнуло с тенистой террасы в залитую ярким перуанским солнцем кухню. В его взгляде плескалось явное пренебрежение ко всей этой человеческой бюрократии.
— Это имя невку-у-у-сное, — протянул он, растягивая гласные. — Оно пахнуть бумагой и скукой. Я — Танди.
— Ага, полиции это объяснишь, — отрезал Терик, хотя в глубине души ему нравилось упрямство Глазастика. Оно делало пришельца настоящим. Живым. Своим.
К огромной радости обоих животные больше не докучали и не устраивали массовых миграций вокруг Танди. Что именно произошло тогда на побережье, так и осталось загадкой. Для Терика — уж точно. У Танди была своя версия. Но он не то что озвучивать — даже думать об этом, кажется, боялся.
Глазастик адаптировался на удивление быстро. Смышлёный малый. Порой эта прыткость пугала Терика и вызывала острые уколы ревности. Ему нравилось быть покровителем. Защитником. Единственным важным существом в жизни пришельца. С Нуллой он кое-как смирился, но делить внимание Танди с кем-то ещё точно не входило в его планы.
Вечером, когда океанский бриз начал приносить долгожданную прохладу, Терик уселся на пороге, а Танди устроился у его ног, положив белобрысую башку ему на колени — совсем как в день их знакомства.
— О чём ты думать? — тихо спросил новоявленный Эндрю Ньюман, легко касаясь старых шрамов на руке Терика, перебирая его пальцы.
— О том, что я влип, — честно ответил тот. — По самое не хочу.
Танди приподнял голову, неестественно, по-птичьи выгибая шею, чтобы было легче заглянуть в карие глаза, сложил домиком белёсые брови, пробуя незнакомое слово на вкус. Пальцы привычно потянулись к интерпретатору за ухом. Подумав, он отдёрнул руку. Его человек просил учиться говорить без устройства.
— Влип? Это значит, что ты не мочь уйти? Приклеиться к чему-то?
Терик опустил взгляд на светлые косички, подсвеченные закатным солнцем, привычно ухнул в синь глаз своей принцессы и усмехнулся уголком рта.
— Да, именно. Приклеился… Но не к чему-то, а к кому-то, — обречённо вздохнул, — Это значит, что я не хочу уходить.
Танди медленно приподнялся. В его глазах отражались первые звёзды: холодные, яркие. А во взгляде было столько ответной, всепоглощающей любви, что Терику на мгновение стало трудно дышать. Впервые в жизни он бескомпромиссно любил.
Его любили взаимно.
Приглашение от Брэндона пришло сразу, как только документы Танди, вернее уже Эндрю Ньюмана, оказались у них на руках. Терика перемены не пугали. Наоборот — он их ждал. С прежней работы уволился без единого сожаления: для него переехать из одного штата в другой было делом пары недель. Тем более, что Брэн предлагал условия заметно лучшие, а сама работа обещала быть куда интереснее прежней.
Больше всего Терик боялся потерять Танди. Он отчётливо понимал: теперь денег потребуется в разы больше. Их «стая» хоть и была небольшой, но это всё равно означало ответственность не только за себя. К тому же, он хотел больше помогать маме. Она ни в какую не соглашалась переезжать в Штаты, упрямо твердя, что не собирается бросать друзей, работу и свою привычную жизнь.
Все условия Терик обговорил с Брэндоном еще «на берегу». Тот поначалу предлагал поселиться в его огромном компаунде, но Терик отказался. Очень не хотелось делить с кем-то личное пространство. Брэн не стал настаивать, лишь понимающе хмыкнул и пообещал подыскать достойное жильё неподалёку. Оплата аренды, как и договаривались, входила в контракт. Через два дня в аэропорту Педро Канга Родригес их будет ждать зафрахтованный Брэндоном бизнес-джет, который унесёт в новую жизнь.
***
Дом из светлого кирпича с белыми оконными рамами и маленькой верандой, густо увитой плющом, показался Терику настоящим земным раем. Их собственным раем. Хотя он сильно сомневался, что его инопланетное чудо имеет малейшее представление о рае, впрочем, как и он сам. Горшки с лавандой и геранью добавляли фасаду ярких красок. Листья платана, ещё зелёные, но уже тронутые золотисто-оранжевой осенью, перемежались с кучерявой кроной клёна. На заднем дворе беззаботно щебетали воробьи и кардиналы. Новый дом был великолепен. Брэндон действительно расстарался. Здесь в каждой мелочи чувствовался старый дух Филадельфии, перемежающийся с современным уютом. Просторная гостиная с окнами в пол, натёртый паркет, мягкий узорчатый ковёр. Уютный диван, книжные полки, на стенах — пейзажи с видами гор. Небольшая, но отлично оборудованная современной техникой кухня с массивным деревянным столом у окна. В спальне пастельно-голубые стены идеально сочетались с покрывалом на широкой кровати. Узкая лестница с тонкими белёными перилами вела на мансарду. Танди сразу же цепко ухватился взглядом именно за неё — лестницу, уходящую под самую крышу. Терик ничего особо не разглядывал. Он смертельно устал. Сейчас хотелось только горячего душа и рухнуть в постель. Что он и сделал, по-хозяйски подгребая к себе Глазастика, уткнулся носом в светлые косички и закрыл глаза. Детально он изучит дом завтра. Обо всём остальном они подумают завтра. Завтра, всё завтра!***
Утро ворвалось в сознание Терика запахом гари и пронзительным ультразвуком детектора дыма. Он подскочил, на ходу натягивая вчерашние штаны, неряшливым комом валявшиеся у кровати, и вылетел из спальни. Врезаясь в косяки, Терик ринулся в сторону кухни. Влетел в нее, припечатавшись напоследок плечом в распахнутую дверь. На плите что-то неистово скворчало и изрыгало сизый дым. Видимо, Танди всё же решил устроить обещанный сюрприз, которым давно грозился. Глазастик стоял посреди кухни в нелепом фартуке с надписью «Bon appétit», беспомощно раскинув руки. В его огромных глазах плескался ужас. Битва инопланетного пришельца с полосками бекона была проиграна всухую. Терик, обогнув пришельца, на ходу врубил вытяжку и выскочил во двор, откуда доносились непонятные звуки. На газоне, блаженно урча и лениво помахивая хвостом, раскинулась Нулла. И всё бы ничего, но вот только на их «кошке», обхватив её за шею тоненькими ручками, вольготно устроилась маленькая девочка. Заметив Терика, малявка обернулась, нисколько не удивившись и не испугавшись незнакомого дядьки, солнечно, от всей своей маленькой души улыбнулась. — Привет, я Лесли! — к счастливой мордашке прилагались очаровательные ямочки на щеках и оттопыренные уши. — Ваша соседка. И вот... Ручонка, обнимавшая пантеру, как у начинающего иллюзиониста, эффектно вынырнула из-под Нуллы. На ладони лежало нечто бесформенное, густо облепленное шерстью животного. Терик подошёл ближе, пытаясь сфокусировать не до конца раскрывшиеся глаза. Этим «нечто» оказались жалкие останки какой-то выпечки в фольгированной формочке. Лесли на мгновение потупилась, но выдержки ей было не занимать — ни капли смущения. — Это маффин! Я испекла специально для вас. Добро пожаловать в наш район! — она излучала столько тепла и счастья, что не было сил злиться на наглую захватчицу их пумы и ругать её за беспардонное появление на чужой территории. — Я так рада, что вы тут поселились. Раньше было скучно, а теперь — классно! Буду заходить к вашей кисе и к вам. Её безапелляционности позавидовал бы даже Пол. Чёрт бы его побрал — не к добру вспомнился. — На, угощайся, — Лесли протянула свой кулинарный «шедевр» Терику. — Только вначале подуй посильнее. Волосики налипли. И с этим своим, инопланетянином, поделись. Терик вздрогнул и невольно сделал шаг назад. Всё это время он из кожи вон лез, чтобы спрятать, завуалировать внеземное происхождение Танди. Где, чёрт возьми, он просчитался? В какой момент всё пошло не так, что даже маленькая девочка с первого взгляда раскусила его парня? — Испугался? Такой большой, а боишься! Я же пошутила! — Лесли звонко рассмеялась, глядя на его окаменевшее лицо. — Он яйца на сковородку прямо в скорлупе покидал! Я в окошко видела. Ну точно инопланетянин! Как в мультике! Терик зажмурился. Нулла тут же повторила за ним, в точности скопировав его гримасу. Вот уж у кого жизнь действительно удалась. — Ладно, я побежала! А то мама потеряет! — Лесли панибратски чмокнула пуму в нос и легко вскочила на ноги. — Но ты не грусти, я вернусь. Тут у меня проход потайной через изгородь! Она помахала грязной рукой и покатилась мячиком прямиком к живой изгороди, словно проделывала этот маршрут уже сотню раз. Ноги Терика стали ватными. Он постоял ещё секунду, глядя ей вслед, потом вернулся в дом. На кухне Танди, пританцовывая, пытался отмыть сковородку, так и не сняв нелепый фартук, щедро залив водой весь пол. Терик покосился на его босые мокрые ступни с непривычно длинными пальцами, на новенькую посудомоечную машину и тихо выдохнул. Вдох… выдох… — Я хочу тебя, — хрипло произнёс он, притягивая Глазастика к себе и жёстко обхватывая за талию. — Прямо в этом фартуке. Его шёпот обжёг чувствительное ухо пришельца. Терик настойчиво оттеснял Танди спиной к спальне, не давая ни секунды на раздумья. — Нет ничего более сексуального. Это самое вожделенное зрелище в моей жизни. Танди наклонил голову, недоумённо косясь на «Bon appétit» у себя на груди. Его человек издевается? Вроде нет… Потом он радостно поправил ажурные завязки и с готовностью поддался, обнимая Терика за шею. «Значит, не зря старался, готовил завтрак по-человечески! Удалось-таки порадовать, — подумал он с искренним удовольствием, — Какие же земляне интересные!» Терик обожал длинные инопланетные пальцы и до сих пор порой зависал на них. Любил, когда они были глубоко в нём, дарили неземное, иной раз чуть болезненное наслаждение. Да и не только пальцы, что уж душой кривить. Но сегодня Терик хотел быть ведущим. Он выласкивал каждый дюйм тела своего Глазастика: медленно, жадно, разнеживая до дрожи. Особое внимание уделял проколотому соску с маленьким синим колечком из неизвестного металла. Он давно хотел спросить, откуда оно, из какого мира… Но каждый раз ему становилось не до вопросов. Сейчас Танди выгибался под ним, обхватив ногами, тихо стонал, таял и отдавался полностью. А Терик любил. Брал. Рывком он подтянул желанное тело Глазастика, забросил его ноги себе на плечи, изменив угол проникновения. Заглянуть в глаза. Закушенная от наслаждения нижняя губа, капельки пота на висках, перекошенное в порыве страсти лицо, участившееся дыхание. Тер внутри. Повести бёдрами, глуша остатки собственного удовольствия. Толкнуться в обволакивающую жаркую глубину. Влажные шлепки, срывающиеся всхлипы, хриплое дыхание любимого. Кажется, оргазм выбил последние остатки разума. Танди, подрагивая, излился на живот.
