Степные псы

      День, откровенно говоря, не задался.       Город-на-Горхоне был не особо приветлив к новоприбывшим, в чём Данковский убедился, ещё не успев сойти с поезда. Дышать становилось всё тяжелее, погода обещала быть мерзкой, но самым отвратительным во всей ситуации оказался не воздух и не метеорологические прогнозы. Это население самого города. В частности несовершеннолетнее. Стоило моргнуть, как чемоданы его были оперативно изъяты в пользу коллектива, и вместо того, чтобы обустраиваться и отдыхать после дороги, Даниил бегал марафоны по всему городу, по крохам собирая свою одежду, таблетки и оборудование, попутно теряя остатки достоинства. И, в конце концов, это собирательство и наводка от сердобольной девочки, тем не менее прикарманившей пузырёк с седативными, принятыми за горькие конфетки, привели его обратно к поезду.       Он плёлся вдоль поезда достаточно долго, чтобы заметить тусклый, невзрачный свет, исходящий из одного из старых вагонов. Никакой надежды это уже не давало, но, оглянувшись назад, Данковский понял, что прошёл уже так далеко, что идти обратно было бы дольше, чем дойти до этой точки света в вечернем сумраке, и нехотя потащился дальше.       Когда он наконец добрался до пункта назначения и взобрался по ступенькам, в нос ему ударил резкий запах затхлости, гари, спирта и каких-то трав. Нутро вагона было залито светом от нескольких керосиновых ламп, выхватывающих из темноты топчан из стопки старых одеял, какие-то ящики и, кажется, тряпичную собачью голову. Почти всё освещение приходилось на тяжёлый деревянный стол с подгнивающей столешницей, под одну из ножек которого была подложена тонкая, потрёпанная книга. Стол был застелен отрезом грязновато-белого, сотни раз застиранного хлопка, а поверх этой горе-скатерти лежал исхудалый рыжий пёс. Ухо его было разодрано в клочья, а хвоста и вовсе не было. Зато был склонившийся над ним, настолько же исхудалый рыжий подросток, с выражением предельной концентрации на лице лезвием соскабливающий остатки шерсти с куска пёсьей бочины. Данковский, и без того утомлённый событиями дня, несколько секунд лишь окаменело наблюдал за происходящим, пока его взгляд не зацепился за металлическое поблёскивание, слишком чистое, слишком безупречное для этого вагончика. Этого отшиба. Пожалуй, для всего этого треклятого города.       Его инструменты. Практически новые, идеальные, теперь же беспорядочно разложенные на каком-то цветастом подносе, чей край уже пошёл ржавчиной. Возмущение захлестнуло всю его суть с новой силой, но не успел он открыть рот, как малолетний расхититель имущества сам развернулся к нему.       - Чё вылупился? - пацан засосал носом смачную соплю, - Съеби отсюда нахуй.       Пёс, чья морда была плотно стянута ещё одним, меньшим отрезом хлопка, не дающим даже шанса раскрыть пасть, всхлипнул, беспомощно дёргая лапами, привязанными к ножкам стола. Впрочем, эффекта на подростка это не возымело.       - Во-первых, отпусти собаку. Во-вторых, это мои инструменты.       Данковский искренне пытался сохранять хоть какие-то спокойствие и самообладание, но буквально всё сегодня было настроено против него. В том числе и этот нагло ухмыляющийся юноша.       - Теперь мои. Я же их нашёл, - он повернулся обратно к мелко подрагивающему псу. - И псину я тоже не отпущу. Заебал он меня кромешно, воет, блять, и воет.       Напряжение и разочарование дня достигли своего апогея. Сжав кулаки так, что ногти впились в кожу чуть не до крови, Данковский, еле как не срываясь на крик, выругался на латыни такими словами, которым захлопали бы стоя Овидий и Цицерон. Но тощая, сгорбленная фигура даже не дёрнулась.       - Дядь, лингва латина, конечно, нон пенис канина, но ты или уёбывай, или помогай давай.       - Non penis canis est, - сквозь зубы процедил разъярённый, взъерошенный бакалавр медицины.       - Чё? Кто у тебя пенис ест? Столичные, блять...       На несколько мгновений Данковский от ярости забыл даже, как дышать, и просто ловил спёртый воздух ртом, как рыба. Пацан к тому времени уже щедро натирал выбритый участок спиртом. Ощущение, что сейчас может случиться что-то непоправимое, наконец вывело бакалавра из гневного ступора.       - Ты что делаешь? Убивать вздумал? - Данковский сделал шаг вперёд, готовый в любой момент отшвырнуть парня от стола.       - Хотел бы убить, так отравил бы. А этому гнойники надо убрать.       - Что "убрать"? Здесь условия кошмарные. Ни о какой стерильности и антисептике не может быть и речи. Животное умрёт от сепсиса.       - Дядь, вот ты вроде умный должен быть, а такой долбоёб, - фыркнул подросток. - Вокруг давно смотрел? Я тебе где ан-ти-сеп-тику эту твою посреди степи найду? К тому же, эта псина и так, блять, умрёт от сепсиса, если с гнойниками ничего не делать. А так может быть хоть шанс будет...       - Ты меня вообще слышишь? Ты убьёшь эту собаку. Эта смерть будет на тебе.       - Чё ты взъелся, хуепутало? Ну собака и собака. Хоть десять, срать я хотел. Я хотя бы буду знать, что я попытался чё-то сделать, а не смотрел, блять, как псина медленно дохнет у меня под вагоном. Говорю же, заебал он выть. Я уж которую ночь нормально не сплю.       Плывущий от усталости и абсурда событий дня разум Данковского уже не имел никаких сил к сопротивлению или переговорам с мелкими террористами. А этот явно не собирался отказываться от своих планов. Может, если его по голове огреть… Бакалавр отбросил эту мысль практически моментально – на сегодня конфронтаций с детьми уже хватило по горло. Было ясно, что лучшее, что он мог сейчас сделать для хрупкой жизни на деревянной столешнице – остаться.        - Ты уверен, что там абсцессы? – Данковский отложил свои пожитки и плащ в сторону и сделал ещё шаг вперёд, приближаясь к столу.       - Дак ты пощупай. Один такой рванул уже – точно гной. Только тот прямо сверху был. А эти какие-то… даже не торчат толком. Но я-то знаю.       За неимением лучших вариантов, бакалавр протёр руки спиртом из стоявшей у подноса бутыли и коснулся собачьего бока точёными пальцами. Под разгорячённой кожей действительно ощущалось что-то вроде пузырей. Собака жалобно взвыла и снова задёргалась.       - Действительно, симптоматика крайне схожая. Гиперемия, флюктуация, явный болевой отклик при п…       - Ну, убедился? – парень бесцеремонно прервал уже было начавшуюся лекцию. – Они чё-то глубоко там. Не совсем уж, ясен хуй, но сами если и рванут, то, наверное, уже внутрь. И тогда вообще пиздец.       Данковский резко развернулся и где-то с минуту рылся в своих вещах, вернувшись с зажигалкой, какой-то ампулой, бутылью с прозрачной жидкостью и стеклянным шприцем, скорее напоминающим аксессуар в пыточной. К тому времени подросток, явно не очень-то терпеливый, уже прицелился кончиком позаимствованного скальпеля в, как ему казалось, подходящую точку.       - Стоять. Сначала анестезия.       Лезвие остановилось в сантиметре от кожи собаки.       - Чё, с собой принёс что ли? Ну, ебашь… Орать меньше будет.       Подросток почти нехотя отложил инструмент, скрестив руки на груди. Данковский, припоминая что-то про дозировки для животных из статей, прочитанных когда-то «просто для информации», пытался по делениям на шприце, добирая нужное количество физраствора, получить препарат нужной концентрации. Голова просто не работала, а цифры скорее пустились бы в вальс в его голове, чем выстроились в какую-либо логичную систему. И это было заметно.       - Ты там чё, в счетоводы подался? На глаз хуярь. Не прогадаешь, - раздался поганый, хищный смешок.       Бакалавр не отреагировал, продолжив свои ментальные расчёты. Не потому, что не хотелось съязвить в ответ, а потому, что если бы он сейчас отвлёкся, то потерял бы всю предыдущую нить вычислений, пусть и нехитрых. Измотанность тела и сознания даже сложение превращала в дифференциальные уравнения по воспринимаемой сложности, да и к тому же, делать на глаз он не умел. А вот дать в глаз очень и очень хотелось.       - Вот так у вас обращаются с теми, кто предлагает помощь?        Наконец разобравшись, Данковский прожигает огнём от зажигалки иглу, и суёт зажигалку пацану, чтобы тот прожёг остальные колюще-режущие предметы. Когда игла чуть-чуть остыла, он ввёл обезболивающее, настолько аккуратно, насколько был сейчас способен. Почувствовав иглу под кожей, собака, было, завырывалась, но тряпки держались достаточно крепко.  Шприц с тихим стуком лёг на столешницу.       Спустя несколько минут Данковский ещё раз коснулся нежного, болезненного собачьего бока. Пёс больше не взвывал.       - Чё, уже можно? – в голосе подростка с руками, чуть мокрыми от спирта, сквозило нездоровое оживление.       Данковский, было, хотел отобрать у него свой же скальпель, сделать всё сам, проконтролировать всё, что мог контролировать в текущей ситуации, но парень оказался быстрее. Надрез. Не самый ровный. Ещё один, раскрывающий подкожную клетчатку. И ещё один, после которого гной наконец нашел свой выход наружу, склизкой, мерзкой струёй стекая по голому боку.       - Первый пошёл.       Один за другим, все абсцессы оказались вскрыты – быстро, бесцеремонно, без какой-либо застенчивости или сомнения. Данковский решил всё-таки не вмешиваться. Лезть на детей в этом городе опасно, особенно когда у них есть лезвие и явно нет тормозов. Жизнь бродячей псины была ему менее важна, чем своя собственная.       Потом – гной. Очень много гноя. Казалось, он никогда не закончится, сколько ни дави. Данковский уже перестал смотреть. От спёртого воздуха и какофонии запахов, к которым теперь примешивался ещё и запах старых нарывов, его мутило, и он приложил все усилия к тому, чтобы абстрагироваться от происходящего. Подумать. Осмыслить. Систематизировать внутреннюю информацию. Зачем приехал? Что будет дальше? Поток мыслей захлестнул его и топил в своем отчаянном течении, пока на поверхность его не вытянул хрипловатый голос.       - Дядь, а чё, есть перекись?       Бакалавр аж вздрогнул от неожиданности, но тут же оправился.       - Есть.       С тяжёлым вздохом он покопался в вещах, отыскивая ещё одну прозрачную бутыль. Не успел он вернуть её себе, как её снова забрали. И снова паршивый ребёнок.        Бакалавр сидел на каком-то ящике и уже лишь пассивно наблюдал за процессом. Всё это время он как-то не задумывался, почему какой-то чумазый шкет вообще знает, что делать с нагноением, хотя бы в теории, а базовая терминология не вызывает у него вопросов. Буквально часы назад абсолютно такие же спиногрызы пытались убедить его, что микроскоп должен показывать будущее. Что-то здесь явно не сходилось.       - Ты откуда вообще знаешь про такие вещи?       Вопрос прозвучал достаточно внезапно в повисшей тишине.         - Какие вещи? – парень с измученным, но заинтересованным видом продолжал промывать дыру в собаке перекисью.       - Алгоритм обработки абсцессов, например.       - А, это. В книжках почитал. С картинками.       - Сюда завозят медицинскую литературу? - Данковский выглядел искренне удивлённым.       - Завозят. Ну, как... Когда привезли, сказали, мусор для растопки печей. А я чё… Пока никто не видел, себе забрал. А то мне книжек никто не даёт. Никаких.       На пару секунд он задумчиво уставился в собачьи глаза, в которых подрагивали блики керосинок, но тут же вернулся к работе. Отчего-то тянуло говорить.       - Научил меня Хан читать, а нахуя, спрашивается? Если все книжки, со сказками там или приключениями, младшим отдают, а они не делятся. Чё я, буду к стенке пиздюка прижимать за какую-то бумагу что ли? Они меня потом сами прижмут. Вот у меня и эта, блять, как его… библиотека тут. «Консервация фруктов и овощей», переписи мебели в каких-то там управлениях, какая-то хуета про выплавку чугуна, толковый словарь… И это вон. Там… много. И хотя бы есть картинки.       Данковский не ответил, лишь смотрел, как перекись наконец отходила чистой, а в рану вошел кусок неясного происхождения трубки, промытой спиртом. Кое-как оттолкнувшись от ящика, он встал и подошёл к столу, чтобы помочь перевязать пса и справиться с остатком ран. Всё-таки сидеть безучастно ощущалось так же неловко, как и вмешиваться, нависая над каждым действием.       Так был обработан первый очаг. Потом и второй, третий и, наконец, четвёртый. Работа шла не быстро, но и без задержек, если не считать усталые позёвывания двух пожизненно уставших человек.  Пса, наконец, освободили, и парень посадил его на привязь внутри вагона, подстелив ему ещё одну хлопковую простыню. Тот, тяжело дыша, улегся на здоровый бок, и тихо, почти не шевелясь, смотрел на своих горе-спасителей. За стенками вагона стояла глубокая ночь.       Данковский посмотрел на подростка повнимательнее. Сжатые губы, напряженная поза, словно в вечной боевой готовности. Вид такой, словно он никогда в жизни не был по-настоящему сыт.       - Тебя… как зовут? – вопрос прозвучал неестественно аккуратно, как будто перед ним оказался не малолетний бандит, а загнанное животное.       - Лиза.       - Инструменты верни, Лиза. Они мне нужны.       - Да хуй с тобой, забирай. Считай, в обмен на помощь. Ну, и на перекись, - пожав плечами, ответил парень.        Данковский, познав нрав местных жителей, искренне ожидал большего сопротивления, но претензий, естественно, не имел. Он торопливо переложил свои железки на их законное место, удовлетворённый тем, что их хотя бы удалось вернуть. Сейчас он был чересчур выпотрошен, чтобы быть злым или препираться с младшими.       - Мне пора идти.       Бакалавр с силой моргнул и слегка тряхнул головой, пытаясь отогнать сон, вот-вот грозящийся забрать его сознание, подбирая свой плащ с одного из ящиков.       - Чё, прям щас попиздуешь обратно? Ты, блять, пока дойдёшь, уже светло будет.       Лизка задумался. Шестерёнки в его голове явно скрипели.       - Ложись рядом. Не хоромы, но, чай, одну ночь не подохнешь. Только, блять, не пинайся.       Теперь задумался уже Данковский. Предложение было довольно неожиданным, но, как ни странно, логичным. Путь до этого вагона был долог. Он безумно устал. За окном было темно, а Горхонск был явно из тех городов, где ночью по улице шатаются только желающие нажить себе проблем. Совокупность этих факторов заставляла стопку одеял на грязном полу вагона выглядеть даже привлекательно, пусть эти одеяла и придётся делить с каким-то костлявым шкетом. От таких мыслей привыкший к тепличным условиям бакалавр внутренне поморщился, но реальность вносила свои коррективы. Да, где-то в городе его ждала вполне себе цивилизованная кровать, но… лучше синица в руках, чем журавль в небе, верно?       Данковский поставил свои вещи обратно на пол.       - Gratias tibi ago. Но не пинаться не обещаю.