Второе дыхание любви

Октябрь в Берне выдался на редкость капризным. Целую неделю шли дожди и город словно был накрыт серым одеялом. Листья, которые еще недавно радовали глаз яркостью красок на деревьях, теперь сникли и прилипли к мокрому булыжнику. Казалось, солнце навсегда забыло дорогу в этот уютный уголок Швейцарии. Но потом, словно по волшебству, тучи рассеялись. После дождя небо стало голубым и чистым. Солнце, такое долгожданное и яркое, щедро дарило городу своё тепло. Берн ожил. Люди, соскучившись по свету, потянулись в парки. Смех детей, шелест листвы под ногами, тихий гомон разговоров – все это сливалось в обычную и простую человеческую радость. Штольман тоже решил прогуляться в одном из парков, пройтись по мокрым дорожкам, полюбоваться красоте уходящей осени, да и просто отдохнуть. Он присел на скамейку. Яков с интересом наблюдал за проходящими мимо парами, за играющими детьми и улыбался их беззаботности. Вдруг у его ног приземлился небольшой красный мячик. К нему подбежала девочка лет пяти, с двумя хвостиками и огромными серо-голубыми глазами. Штольман сразу узнал её – девочку из кафе. Ребенок тоже узнал его и поздоровался: — Добрый день, мсье. Девочка подошла к нему, держа в руках пожелтевший лист дерева. — Добрый день, — улыбаясь, ответил Яков. — Мсье, а почему листики падают? — спросила она, глядя на него. — Наверное потому что природа так работает. Как только наступают холода, они умирают, и дерево их больше не держит. А теперь им просто надо отдохнуть до следующей весны. — ответил мужчина, чему-то улыбаясь. — Ты здесь с мамой? — О нет, мсье. Мама на работе. Я здесь с фрау Ирмой. Обычно я гуляю с дедушкой и бабушкой, но сегодня они ушли в гости, — весело ответила девочка, а потом, посмотрев на него, уточнила: — Вы снова грустный. Но уже по-другому. — Как это? — спросил Яков и приподнял бровь. — Ваше сердце грустит, но теперь как-то по-другому, как будто то, у вас, что-то светится внутри, — просто сказала она. Девочка присела рядом с ним на скамейку и продолжила: — Ваше сердце сейчас похоже на сердце моей мамы. Она всё ещё грустит, но уже не так сильно, как было раньше. Я это вижу. — Девочка призадумалась. — А что такое любовь, мсье? — вдруг спросила она. Мужчина немного растерялся. Такой неожиданный вопрос от такого маленького человечка. Он задумался, как объяснить это сложное чувство простыми словами. — Любовь – это очень сложно объяснить. Это когда тебе очень хорошо с кем-то, — начал он. — И ты хочешь, чтобы этот человек был радостным. Тебе хочется дарить ему подарки, угощать. Даже когда его нет рядом, ты всё равно о нём думаешь. — Девочка внимательно слушала, не отрывая от него своих больших глаз. — А вы тоже о ком-то думаете? — спросила она. Штольман снова растерялся, не зная, что ответить. Конечно, он думал. Он думал о самой прекрасной женщине, которую любил и которую потерял. — Думаю, — честно сказал он. Почему-то ему не хотелось обманывать ребенка. — И вам хорошо, когда вы думаете о нём? — Да, мне хорошо. — Тогда надо думать об этом человеке всегда, и ваше сердце будет радоваться, — серьёзно сказал ребёнок. — Так говорят мама и бабушка. Штольман не нашёлся что ответить. Они ещё немного посидели в тишине, наслаждаясь теплом солнца и чистым осенним воздухом. Затем девочка встала, сделала книксен, сказав: — До свидания, мсье, — и, забрав мяч, побежала к стоящей невдалеке женщине. Он проводил её взглядом, и в этот момент в его голове мелькнула удивительная картина. Он представил себе дочь, которую мог бы иметь с Анной. Какой бы она была? Любопытной, задающей миллион вопросов обо всём на свете? А каким бы он сам стал отцом? Ему хотелось верить, что хорошим, заботливым. Эта мысль, что такой ребёнок мог бы стать плодом их любви, на секунду заставила его замереть, окутанного волшебством и восхищением. Но реальность, как всегда, оказалась неумолима. Он тут же отдернул себя. Нет, он был бы ужасным отцом. И даже если у Анны…. Нет ребёнку лучше не знать, что его отец негодяй. Лучше расти без него. Все его мечты тут же растворились, оставив лишь неприятное ощущение того, что ничего не сбылось и уже не сбудется. Он встал со скамьи и быстрым шагом пошёл навстречу своему настоящему. ****** К полудню Штольман наконец-то добрался до участка. Он многое успел и знатно поработал: всего за пару дней выследил и задержал дерзкого воришку, который умудрился обчистить два часовых магазина. Усталость, конечно, давала о себе знать, но чувство удовлетворения от хорошо сделанной работы перевешивало. Он как раз погрузился в рутину бумажной волокиты, когда дверь кабинета распахнулась, и на пороге возник дежурный. — Герр Штольман, к вам тут какой-то парень заявился. Говорит про убийство, руки у него все в порезах. Никого к себе не подпускает, только главного инспектора требует. И, честно говоря, выглядит он не совсем в себе, — доложил тот. — Убийство, говорите? — Штольман слегка приподнял бровь. — Что ж, ведите его сюда. Посмотрим, что за история. Спустя несколько минут дежурный ввёл в кабинет юношу. На вид ему было не больше шестнадцати. Непричесанные, отросшие волосы свисали спутанными прядями. Лицо, достаточно миловидное, было измазано следами слёз. Худощавый, в мешковатом, грязном плаще, он выглядел совершенно потерянным. Яков тут же заметил свежие порезы на его руках, которые тот старательно прятал в карманах. — Ты что-то хотел мне рассказать? — как можно мягче спросил Яков. Юноша кивнул головой и как-то нервно произнёс: — Он задушил девочку, я всё видел. Мне страшно. А вдруг они узнают, что я видел. Молодой человек говорил быстро, как бы заговариваясь. Часто тряс головой и пытался втянуть её в плечи. Его взгляд был направлен в пол. — Меня зовут Яков Штольман. Присядешь? — Яков старался говорить как можно спокойнее. — Нет, не задавайте мне вопросов. Просто… — он стал ожесточенно тереть лицо, оставляя на нем кровавые разводы. — Я вообще не должен говорить. Послушайте, эта девочка, которую убили, она в овраге, за папиным домом. Он помог её закопать. Я не могу, я не могу… — он стал нервно оборачиваться. Штольман заметил в его руке небольшой нож, который парень достал из кармана плаща. — Девочку. Он душил её. Она кричала. Она бежала. Он догнал её на поляне и душил. — юноша закрыл глаза. — Мне страшно. Я все время вижу её. Он узнает. — Я хочу помочь, но, пожалуйста, не навреди себе, — снова тихо уточнил Штольман. — Ты можешь мне все рассказать, и тебе нечего бояться. — Мой отец помогал хоронить её. Они закопали её в овраге. В старом мешке. — молодой человек обхватил свою голову руками и стал раскачиваться. — Я… Они не знали, что я видел, как они её закапывали. — А где дом отца? — спросил Яков. — Нет, я не могу, не могу, нет, не могу… — снова нервно тряся головой, зашептал юноша. — Когда это случилось? — тихо спросил мужчина. Юноша на секунду замер, а потом, посмотрев на Якова ясными глазами, произнес: — Два года назад, осенью. — Как тебя зовут? — спросил Яков. Молодой человек молчал. Яков продолжил: — Каждое расследование я начинаю одинаково. Ты должен сообщить мне, как тебя зовут, чтобы я смог помочь тебе. — Марк. Марк Геймер. — мальчик снова закрыл глаза и затряс головой. — Мне страшно, страшно. Он найдет меня и убьет. Штольман вышел из-за стола, подошел к молодому человеку. Он положил руку на его плечо, но мальчик побледнел, его затрясло, и Яков убрал руку. — Я постараюсь помочь тебе. Дай мне нож. — Марк медленно протянул Штольману маленький нож. — Он положил её и задушил. У нее были длинные волосы, каштановые. Я никак не могу это забыть. Я больше не могу терпеть. — А сейчас ты поедешь в больницу, тебе там помогут. Ты отдохнешь. А потом я приду, и ты снова мне все расскажешь. Хорошо? Ты веришь мне? Я помогу тебе. — Штольман пытался говорить как можно мягче, понимая, что это просто необходимо. Юноша поднял голову и кивнул. Яков тихо приказал дежурному отправить юношу в больницу и, написав быстро записку, попросил передать её доктору Колесникову. Когда дверь за дежурным и юношей закрылась, он задумчиво подошел к окну. — Да он же ненормальный! — вскричал помощник Якова, Карл Лейбниц. — Подождите, возможно, здесь все не так однозначно, — глядя в окно, произнес Штольман. — Вы верите ему? Верите в этот бред, что он рассказывал, инспектор? — удивился Карл. — Как ни странно это звучит, но я ему верю, — и, повернувшись к помощнику, продолжил: — Поднимите всю информацию на Марка Геймера: его семью, где жили, чем занимались и что делают сейчас. Молодой помощник удивленно кивнул, но спорить не стал. ****** День доктора Анны Викторовны Колесниковой выдался по-настоящему напряженным. Утро началось с двух сложных операций, проведенных в паре с доктором Шварцем. Затем последовал нескончаемый поток первичных приемов. Только к пяти вечера, когда Анна Викторовна наконец-то смогла перевести дух, ей передали записку. Знакомый, ровный почерк Штольмана мгновенно заставил сердце забиться чаще: «Анна Викторовна, прошу вас оказать помощь этому юноше. Возможно, он свидетель убийства». Несмотря на внезапное волнение, Анна Викторовна собралась и отправилась встречать своего нового пациента. Юноша, выглядел измучено, был бледным и казался совершенно сломленным. Однако, то ли вид Анны, то ли её спокойный, ровный голос смогли его успокоить. Он не сопротивлялся, когда его раздевали, и даже когда Анна с предельной осторожностью обрабатывала его свежие и старые раны на руках. Он молчал, погруженный в свои мысли. Внезапно, словно вспышка молнии, перед глазами Анны возникло видение. Она уже почти закончила перевязывать его руку, когда мир вокруг померк, и перед ней предстала картина: девушка с лицом, искаженным ужасом, мчалась по залитой луной поляне. Следующий миг – и она уже лежала на земле, широко распахнув глаза, а чьи-то руки сжимали её шею, лишая воздуха. Она отчаянно боролась, но силы были неравны. Затем, в другом видении, двое мужчин, завернув тело в старый мешок, закапывали его в яму, в овраге. Анна резко вынырнула из этого кошмара. Дыхание сбилось, голова гудела. Немного придя в себя, она закончила с юношей и, передав его санитарам, погрузилась в размышления об увиденном. Лиц мужчин она не разглядела, но образ девушки запечатлелся в её памяти навсегда. Выходя из дверей больницы, она столкнулась со Штольманом. — Анна Викторовна, рад вас видеть. Надеюсь, с нашим пациентом все в порядке? Могу я его навестить? — спросил Яков, слегка склонив голову. — Яков Платонович. С юношей все хорошо, легкие ранения, которые, по всей видимости, он нанес себе сам. Он немного не в себе, голоден и нуждается в помощи. Поговорить с ним вам не удастся, он спит. Лучше сделать это позднее. Он правда видел убийство? — уточнила Анна. — Пока всё непонятно. Но почему-то я ему верю. А вы, я так понимаю, что-то видели? — спросил Штольман, так как заметил задумчивое выражение её лица. Анна кивнула и рассказала о своем видении, добавив, что хорошо запомнила лицо девушки и обязательно нарисует её портрет. — Я буду рад вашей помощи, Анна Викторовна. Мой помощник сейчас выясняет все об этом молодом человеке и его семье. Думаю, завтра мы будем знать больше. Только очень прошу вас, — Штольман внимательно посмотрел на Анну, —воздержитесь от необдуманных действий и поступков. Убедительно прошу вас ничего не предпринимать самостоятельно. — Так как вы отвечаете за мою безопасность? — серьезно спросила Анна, глядя инспектору прямо в глаза. Штольман промолчал. Они стояли у полицейской повозки, и разговор подошел к концу. Яков уже собирался предложить проводить Анну домой, как вдруг из подъехавшей кареты выскочил мужчина. Он быстро направился к девушке. — Анна Викторовна, как я рад вас видеть! — воскликнул он, подойдя к ней и поцеловав руку. — Я так рад, что вы согласились встретиться со мной. Анна одарила его своей лучезарной улыбкой. — Конечно, Андрей Петрович, я ждала вас. Мы же договаривались. Затем она перевела взгляд на Якова, стоявшего рядом. — Позвольте представить вас друг другу. Клюев Андрей Петрович, друг нашей семьи. — Мужчина широко улыбнулся и кивнул. — А это Штольман Яков Платонович, мой... — Анна на долю секунды запнулась, — ...наш давний знакомый и друг. — Штольман кивнул и протянул мужчине руку. Обменявшись рукопожатием, Клюев продолжил: — Я пригласил Анну Викторовну на выступление знаменитого иллюзиониста Джона Маскелайна*. Он проездом в Берне и дает одно единственное представление. Я уверен, что Анне Викторовне будет весьма интересно и поучительно присутствовать на представлении. Анна Викторовна, — обратился он к Анне, — Поспешим, не хотелось бы опоздать. С этими словами мужчина помог Анне сесть в карету, сказав при этом несколько слов. Девушка оглянулась на Якова и на секунду их глаза встретились. В его взгляде она увидела, как ей показалось, боль, разочарование, обиду и ревность. Но Штольман тут же отвел взгляд. Клюев, кивнул на прощание, дал команду кучеру, и карета тронулась. Яков нервно сжимал рукоятку трости. Его охватило ужасное чувство ревности. Этот молодой человек был красив, богат и явно принадлежал к высшему обществу. Это так ясно бросалось в глаза. Яков заметил, что Клюев нравится Анне. Мысленно мужчина пытался успокоить себя, убеждая, что Анна должна быть счастлива. Но собственническое желание обладать ею единолично заглушало здравый смысл, вызывая острый гнев и злость. Яков смотрел вслед удаляющейся карете, пока она не скрылась за поворотом улицы. Воздух вокруг него казался густым и тяжелым, от сказанных слов и подавленных эмоций. Андрей Петрович. Как давно они знакомы? Друг семьи. Анна легко и непринужденно произнесла эти слова, словно она говорила их не один раз. Понятно было, что его место рядом с ней было лишь временным, случайным и не настоящим. Он вспомнил, как Анна запнулась, представляя его. Эта секундная пауза, эта едва уловимая ошибка в её речи, теперь казались ему оглушительным признанием. "Мой... наш давний знакомый и друг". Слово "мой" было сказано ею, но было тут же, мгновенно, заменено на более далёкое "наш". Это было как удар под дых. Он хотел быть "её", а не просто "нашим" знакомым. Он хотел быть тем, кто держит её руку, кто приглашает её на представления, кто вызывает у неё ту самую лучезарную улыбку, которая сейчас была обращена к другому, а не к нему. Яков медленно повернулся и побрел прочь от места, где только что стоял. Каждый шаг отдавался тяжестью в груди и во всём теле. Он изо всех сих пытался понять свои чувства, убедить себя, что Анна имеет право на свою жизнь, на свои встречи и свои чувства. Он должен был отпустить её. И ему казалось, что он отпустил её. Но встреча в Берне свела на нет, все его старания, всю его силу воли. Это собственническое чувство, это дикое, первобытное желание обладать ею, не поддавалось логике. Внутри что-то кричало, хотелось только одного — справедливости, хотелось вернуть то, что, как ему казалось, принадлежало ему по праву. Гнев нарастал, к нему присоединилось отчаянье. Яков хотел кричать, разбить что-нибудь, выплеснуть эту бурлящую внутри ярость. Но он был Штольманом, он был человеком, который привык держать свои эмоции под контролем. Он искал истину, а не поддавался страстям. Но сейчас для него правда была очень жестокой и беспощадной. Анна отдалялась, и он ничего не мог с этим поделать. Он стоял у самого края набережной и смотрел на темную воду. Мысли разлетались, как испуганные воробьи. Штольман вообще ничего не мог сделать, чтобы Анна была с ним. Ему уже давно надо было переставать мучить себя. Прошлое не вернёшь. А настоящее вот оно здесь. Все его действия и поступки были другими. Он другой. Его жизнь — не светские рауты и не выступления иллюзионистов. Его настоящая жизнь — это разгадывание тайн и расследований. Яков сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Это было не просто чувство безумной ревности, это было ощущение потери. И теперь он понимал, что эта потеря может быть окончательной. Но где-то глубоко внутри все еще жила надежда. Вот только на что?———————————————————— Джон Невилл Маскелайн* (1839—1917) — британский иллюзионист и изобретатель.