Исключение из правил.

Ризли любил его. Нет, Ризли обожал его. До терпкой нетерпимости, до трясучки и посинения пальцев, до боли где-то ниже ключиц — тупой, ноющей, вечной, как сам океан. До четкого, животного желания взять, забрав все самое сокровенное и скрытое от глаз людских и не только, вывернуть его душу наизнанку и поселиться в ней навсегда. Ризли был очарован Гидро Владыкой. Его маневренная красота и излишняя аристократичность казались ему чем-то сверхъестественным до такой степени, что хотелось рвать на себе волосы, зацеловывать до беспамятства, оставляя жгучие следы на этой идеальной коже. И любить. Каяться во всех возможных, и не совсем, грехах, присягать в своей молитве до вечности, любить-любить-любить, пока от этого слова не останется одно лишь эхо в пустых залах его собственного сердца. Сама сюрреалистическая натура Нёвиллета заставляла делать это подсознательно. Это было что-то сродни бешенству, такое же пленительное, жаркое чувство, заставлявшее потеть и без того горячие ладони и немощно трястись. А в Ризли этого не было. По крайней мере, для него это казалось именно так. Хотя все, кто когда-либо встречался с Ризли — неважно, в рабочих обстоятельствах или нет, да хоть в судебных, Господи, — сказали бы, что герцог невообразимо красив и притягателен, как минимум. Но ведь «все» — это не Нёвиллет. Нёвиллет — исключение из правил, которое не пишут в языковых учебниках. То самое пакостное и одновременно прекрасное слово, натуры которого не изменить, но которое портит и одновременно красит своим присутствием всю общую картину. То, которое невозможно запомнить, выучить, внедрить в память настолько глубоко, чтобы потом не достать, — но если это всё-таки происходит, его потом не выкоренить. Оно въедается в мозг, как кислота в пенопласт, — выедает одним своим присутствием, ничего толком не сделав. Ему достаточно было произойти на этот свет, чтобы заставлять людей, а в конкретности, одного человека, чувствовать вышеописанные ощущения. Нёвиллет — всегда исключение из правил. А вот герцог для Судьи таковым не являлся. Для него Ризли был кем-то вроде друга, уж точно не партнёром и точно не просто коллегой, с которым можно говорить только по работе. Ризли значился как собакоподобная по характеру особа, которая может прибежать в любой момент и вытащить из любой ситуации кого угодно. Ему можно было излить душу настолько, чтобы становилось плохо от одного осознания, что кто-то вообще способен вобрать ее в себя, как пустой кувшин, и хранить тайну, пока не разобьется, то есть до конца жизни. Он не проломится, даже когда треснет, что уж там говорить. А вот Нёвиллет как раз был близок не надколоть, а разбить вдребезги, разбросать эти осколки по полу и пройтись по ним на своих изысканных каблуках, ломая окончательно и бесповоротно, без возможности когда-либо склеить. И это не потому, что Судья настолько много выговаривался ему, что у герцога самого начала ехать крыша, — напротив, Юдекс молчал. Ризли раскалывался как сосуд, потому что много лет его оставляли пустым, не удовлетворяя потребности. Он хотел бы, чтобы Нёвиллет показал ему свое нутро, раскрыл все самые страшные секреты и потаённые углы многогранной души. Но он ведь Гидро Дракон — ему нельзя. Кто, к черту, устанавливал эти правила? Ризли хотел быть им, быть с ним, слиться в единый комок энергии и никогда не отпускать, не разъединяться, разложить все по полочкам в их разумах и стать единым целым. Герцог мог хоть горы свернуть ради него. А Нёвиллет — нет. Ризли был для него всем: любовником, опорой, человеком, которому можно доверять. Но никак не любимым, которому хотелось солнце под ноги положить и стирать колени в кровь по собственному желанию, присягаясь на вечную любовь. Нет. Природой заложено, что не может Гидро Дракон любить кого-то искренне, по-настоящему. Его хотелось. Хотелось до жути, до дрожи в коленях, до закатывающихся глазниц куда-то на орбиту Сатурна. Тюремщик служил ему чем-то вроде успокоительного — так же расслаблял и снимал стресс. Но не больше. С ним было прекрасно засыпать, чувствуя человеческое тепло под боком, но всегда холодно просыпаться — он так же быстро уходил. Для Нёвиллета это был способ забыться, уйти от реальности, сбежать в забытье и не возвращаться до тех пор, пока все не закончится. Почти то же самое, что выпить чашку чая, что принесет заботливая Сиджвин, но глубже, где-то в самом сознании, мощнее и грубее. Нёвиллет может и хотел бы любить, почувствовать это щекочущее чувство где-то в лёгких, под ребрами, но для драконов это недоступно. Он физиологически не сможет это ощутить. *** — Вам нужно было что-то? Каждый раз начиналось с этого вопроса. А вопрос — с того, что Ризли выйдет наконец-то из своей подводной крепости наружу по просьбе из письма многоуважаемого судьи, войдёт во дворец Мермония и пару раз тихо постучит в дверь кабинета Нёвиллета, на что ответ будет всегда один: «Войдите». — Трудный день, — Дракон, будто не отвечая на вопрос, говорил, — у меня такой завал с документами. — У вас разве не всегда завал с документами? Вы меня только поэтому позвали? Ризли со своей фирменной полуулыбкой замечал это.Эта фраза всегда заканчивалась чем-то более неприличным, чем просто деловой разговор. — Нет, кхм, не только поэтому. — Судья замялся, — Вы не хотите чаю? — Не хочу. — Ладно. Подойдите сюда. Нёвиллет всегда говорил завуалированно,будто стеснялся, будто в кресле сидел сейчас не многовековой дракон, а маленькая девочка, которая боится сказать плохое слово при родителях. «Подойдите сюда». Не «подойди», а «подойдите». Даже в моменты наивысшей близости между ними стояла стена формальностей, которую Ризли яростно пытался разрушить плотью и кровью. Ризли молча подошёл, через стол наклоняясь и целуя мягко-мягко сначала в макушку, откуда росли волосы прекрасного цвета серебряной луны, а затем и в губы. Губы. Его прекрасные губы — создание звёзд, что Ризли хотелось съесть каждый раз, когда он их касался. Архонты, как же ему хотелось их сожрать, содрать всю кожу, выпить всю сладкую кровь, переварить в сознании раз и навсегда, запомнить. Укоренить бы ему всю сверкающую полупрозрачную кожу, которой он касался прямо сейчас, гладя подбородок и скулы, где-то глубоко в подсознании. Зацеловывать сладкие уста, оставлять яркие следы на линии челюсти. Нёвиллет ещё не осознал, насколько он прекрасен. — Не торопись. Закрой дверь. Верховный судья всучил ему в руку ключи от кабинета. Верно. Он всегда так делал, когда хотел. Жаль, что их не увидят. Ну и что в этом такого, что Юдекса вдруг заметят с членом Ризли в заднице, первый раз, что ли? Он не имеет права на секс? Управляющий Меропид, цокая и закатывая глаза, развернулся и закрыл их на ключ. Щелчок замка прозвучал как приговор, отсекающий их от внешнего мира, но не от внутренних переживаний. В этот раз он обошел стол. Нёвиллет встал со стула, уже сам целуя Ризли. Он оказался зажатым между подкачанным телом и столом. Понеслось. Горячие руки чувствовались по всему телу и нигде одновременно, зацеловано было всё: шея, лицо, запястья. Параллельно с них слетала одежда, от меховой накидки управляющего крепостью до любимых удлиненных дорогих сапог Нёвиллета с золотыми набойками, которые цокали каждый раз, когда он куда-либо шёл. Нёвиллет, кажется, сел на какие-то там очень важные ведомости в процессе, но кому это сейчас нужно, правильно? Это двое четко концентрировались друг на друге, и только. Кому как, а Ризли сейчас хотелось содрать эту одежду, порвать так, чтобы не сшили потом даже в самом элитном ателье, зацеловать ноги, чтобы Нёвиллету потом ходить было тяжело, чтобы засосы на шее потом было не скрыть ни под какими гольфами и любыми другими кашемировыми одеяниями, в которых Нёвиллет так любил разгуливать. Хотелось вжать хозяина кабинета в этот чертов стол, взять, да покрепче, чтобы потом синяки месяцами виднелись на бледной-бледной коже и не заживали. Взять, да пометить багряными метками-укусами, чтобы потом не отмыть, не убрать, чтобы каждый видел, чей он — этот Нёвиллет, чтобы не зарился на чужое. Любил он его. Не любил бы — не расстёгивал бы сейчас так нежно эту молнию на ширинке, другой рукой вжимаясь в любимые бедра, не облизывал бы губы в нетерпеливом ожидании, стал бы Ризли бережно, но так же грубо обхватывать за талию, прижимая непозволительно близко к себе, если бы не любил? Любил ведь. До смерти любил. И после смерти тоже любил бы. Но не сказал бы — не взаимно. Ризли стянул эти гребаные шортики на подтяжках, что каждый раз так вульгарно выделялись на утонченных ногах, а следом мягко обхватил член. Нёвиллет растаял окончательно и бесповоротно. Он и до этого плавился, будто лёд летом, но одно мгновение — и от него вообще ничего не осталось. Первый тяжёлый вздох раздался с тех элегантных губ, которые у Ризли съесть так и не вышло. Руки Нёвиллета оказались на его плечах, цепкие пальцы впились в мышечную ткань, оставляя полумесяцы от ногтей даже через ткань. Голова Дракона запрокинулась, обнажая уязвимую линию горла — молчаливое приглашение, повеление и признание в одном жесте. Ризли прижался губами к этому пульсирующему месту, чувствуя, как под кожей бьется жизнь, столь же древняя, сколь и недосягаемая. Он хотел оставить там отметину, не просто засос, а клеймо, шрам, который бы напоминал Нёвиллету о нем даже в те дни, когда их разделяют обязанности и металлические стены крепости. Его ладонь, грубая от работы с оружием и пергаментом, двигалась по тонкой, почти фарфоровой коже члена Нёвиллета с хищной нежностью. Каждый сдавленный стон, вырывавшийся из глотки Судьи, был для Ризли и молитвой, и пыткой. Он ловил эти звуки, словно драгоценные камни, собирал их в сокровищницу своей памяти, чтобы потом, в одиночестве, перебирать и терзаться их неискренней искренностью. — Тише, — прошептал Нёвиллет, но его бедра сами собой двигались навстречу каждому движению руки Ризли, предательски выдавая наслаждение. — Не хочу...не хочу стонать так громко. «А кому здесь слышно? — хотелось крикнуть Ризли. — Призракам в стенах? Или тем самым бумагам, которые ты мнёшь под собой?» Но он лишь сильнее прикусил свою губу, затаив в себе этот крик, и ускорил ритм. Он знал эту игру — Нёвиллет позволял себе терять контроль лишь при условии, что иллюзия контроля сохраняется. Он опустился на колени, и мир сузился до запаха кожи, тонкого аромата дорогого мыла и чего-то неуловимого, исконно драконьего, что сводило Ризли с ума. Он взял его в рот, и вкус был похож на грозу над океаном — солёный, электризующий, запретный. Руки Ризли впились в бёдра Нёвиллета, прижимая, не позволяя уйти, удерживая сиюминутную реальность, в которой Верховный Судья Фонтейна был не божеством, а просто телом, дрожащим под его губами и языком. Нёвиллет изогнулся, его пальцы сплелись в серебряных волосах Ризли не то чтобы нежно, а с отчаянной силой утопающего. Его дыхание превратилось в прерывистые, влажные вздохи, и каждый из них обжигал Ризли изнутри сильнее любого гидро элемента. Это была его вода, его источник жизни и яд, медленно его убивающий. — Ризли... — его имя, сорвавшееся с запекшихся губ дракона, прозвучало как последняя молитва перед падением. И Ризли пил эту молитву, как причастие, чувствуя, как тело под ним содрогается в финальном, безмолвном крике. Он принял всё, каждую каплю этого мимолётного самообмана, в котором он был нужен, желанен, единственен. Но на этом Ризли не остановился. Чувство, что этого вечно мало, что нужно больше, глубже, жёстче, гнало его вперед. Он поднялся с колен, его глаза горели мрачным огнем. — Теперь ты, — его голос был низким и хриплым от сдерживаемой страсти. Он развернул Нёвиллета, пригнув его к столу. Дракон не сопротивлялся, его тело было гибким и податливым, но в этой податливости была какая-то отстранённость, сводившая Ризли с ума. «Вернись, — умолял он мысленно, проводя пальцем по его позвоночнику. — Вернись ко мне. Хотя бы сейчас». Он не стал готовить его долго, лишь смочил пальцы слюной и собственными соками, оставшимися на губах. Вход был тесным, почти болезненным. Ризли чувствовал, как всё внутри Нёвиллета сжималось, сопротивлялось, и это сопротивление было подобно крику его души — «не входи, не владей, не становись частью меня». Но Ризли вошёл. Одним медленным, неумолимым движением, заполняя его собой, пытаясь силой заполнить ту пустоту, которую Нёвиллет носил в груди. Нёвиллет вскрикнул — коротко, глухо, и затем стиснул зубы. Его пальцы вцепились в край стола, костяшки побелели. Ризли замер, давая ему привыкнуть, чувствуя, как безумное напряжение медленно покидает это стройное тело, сменяясь дрожью принятия. — Боже, — выдохнул Ризли, начиная двигаться. — Боже, как же ты... Он не договорил. Слова были бессильны. Все его чувства — обожание, ярость, отчаяние, преданность — он вкладывал в каждый толчок. Он держал Нёвиллета за бедра, вжимая его в стол, пытаясь стереть границу между ними. Он хотел не просто обладать, он хотел раствориться. Он припал к его спине, губы прижимались к лопатке, шепча несвязные слова любви, проклятий и молитв, которые тонули в звуке их дыхания и скрипе дерева. Нёвиллет молчал. Но его тело говорило за него. С каждым движением Ризли оно отвечало встречной волной, спина выгибалась, тихие, сдавленные стоны вырывались наружу. Он откинул голову назад, и его затылок лег на плечо Тюремщика. Это было высшей степенью доверия, наивысшей близостью, на которую он был способен. И для Ризли этого было одновременно и слишком много, и безжалостно мало. Герцог чувствовал, как нарастает волна внутри него, горячая и неумолимая. Он обхватил Нёвиллета рукой, вновь касаясь его, желая увлечь его за собой в эту бездну. Его движения стали резче, отчаяннее, почти яростными. — Посмотри на меня, — хрипло попросил он. — Прошу, посмотри. И Нёвиллет, словно повинуясь, повернул голову. Его глаза, обычно ясные и бездонные, как океан, были затуманены наслаждением, и в их глубине Ризли увидел то, что так жаждал, — искру, отблеск чего-то настоящего, неконтролируемого. В этом взгляде не было любви, о которой он мечтал, но было признание. Признание его власти, его присутствия, его неотъемлемой роли в этой странной, болезненной экзистенции. Этого было достаточно. С тихим мычанием, больше похожим на стон, Ризли достиг пика, впиваясь зубами в плечо Нёвиллета, помечая его в самой глубине своего существа. Через мгновение дрожь пробежала и по телу дракона, он снова замкнулся в молчаливом, мощном спазме, отдаваясь финальной волне. Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием. Ризли не двигался, боясь разрушить хрупкий миг, чувствуя, как бьется сердце Нёвиллета у него под рукой. Один, два, три... Затем тело под ним напряглось, и он понял — момент ушел. Он медленно вышел. Они одевались, не глядя друг на друга. Ритуал был завершен. Меховая накидка легла на плечи, сапоги защелкали каблуками по мрамору. Нёвиллет, уже почти собранный, с невозмутимым лицом подбирал разбросанные бумаги. — Спасибо, — тихо произнес он, глядя куда-то мимо Ризли, в окно, на внезапно возникший дождь над Фонтейном. — Это... помогло снять напряжение. Ризли лишь кивнул, чувствуя, как та самая боль ниже ключиц сжимается в тугой, холодный комок. Он снова стал «чем-то вроде успокоительного». Чашкой чая. Способом забыться. «Люблю ведь», — с горькой усмешкой повторил он про себя, поворачивая ключ в замке и выходя в пустынный коридор. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, отделяя его от того, кого он не мог ни выкоренить из сердца, ни сделать по-настоящему своим. А Нёвиллет, оставшись один, провел пальцами по едва заметному укусу на шее, поймав в отражении оконного стекла призрак того, кого никогда не сможет полюбить, но без кого уже не мог забыться. В его груди, там, где должны были быть легкие, щемяще заныла знакомая пустота — та самая, которую только что так яростно и тщетно пытался заполнить Ризли. И она, как всегда, оставалась нетронутой.