И мы среди руин

Ничего не меняется на кладбище — тот же покой, нарушенный лишь далёким гудением автострады, редкие люди; только очертания города вдалеке упираются теперь в синее, а не серое небо. На могиле Дороти лежат лилии звездочёты, которые Хаск, как обычно, купил по дороге. Он не садится на землю в этот раз, стоит напротив холодного камня и долго молчит, глядя на переплетения букв, складывающихся в имя. Где-то в стороне щебечут птицы. — Мы уезжаем, Дотти, — наконец говорит он. — В Колорадо, для начала. Энджел очень просил, цитирую: «показать ту дыру, в которой ты родился». Хаск хмыкает и качает головой. — Накопим деньги, соберём документы и уедем в Канаду. По крайней мере, пока план такой. Там есть отличные актёрские школы, а для меня работа всегда найдётся. Многое надо решить, у него проблемы с наркотиками после всего, что он пережил, а мне бы хорошо бросить пить, но, думаю, мы справимся. В любом случае, я… я не смогу навещать тебя так же, как раньше. Он замолкает, потирая переносицу. Внутри сжимается и болит, эта боль вечна, но возможно — возможно — на вечно открывавшейся ране наконец появляются плотные рубцы. — Но я ещё приеду, — тихо добавляет Хаск. — Обязательно приеду. А ты… Энджел говорит, что ты давно простила меня. Иногда я почти верю, что это правда. И он улыбается, устало, печально, но улыбается. Наклоняется, проводит кончиками пальцев по вырезанным в камне буквам, поправляет ароматный букет и, шепнув короткое прощание, разворачивается, чтобы зашагать в сторону выхода с кладбища. Сегодня у Хаска нет времени на паломничество, но, если говорить честно, впервые он не ощущает, что оно необходимо. Все их места, тысячи воспоминаний, всё это хранится в голове и сердце. И они куда надёжнее перестраиваемых улиц. Он прикуривает сигарету, заводит мотор и трогается с места. Когда машина наезжает на выбоину в асфальте, в коробках, плотно забивших багажник ещё со вчерашнего вечера, что-то позвякивает. Добравшись до дома, Хаск паркует джип неподалёку от подъезда и поднимается в квартиру. Большая часть старой мебели на месте — она с самого начала принадлежала арендодателю, — но десятки мелочей, делавших это место жилым, исчезли. Энджел сидит на полу в гостиной, играя с Кексом цветным пёрышком на верёвочке. Рядом с ними стоит открытая переноска. Услышав звук открывающейся двери, Энджел оборачивается, и на его лице расцветает улыбка. Веснушки под разноцветными глазами напитались солнцем и стали ярче. Хаск обожает каждую из них. — Готов? — спрашивает Хаск, прислоняясь к дверному косяку. — Ага, — Энджел тут же поднимается на ноги, — только упакуем мистера. Он забрасывает в переноску пёрышко, и Кекс, всегда бесхитростный, бежит за ним. Энджел, воскликнув довольное «ах-ха!», закрывает дверцу, получая в ответ разочарованную трель. — Всё в порядке, дорогой, мы достанем тебя оттуда, как только сядем в машину, — воркует Энджел, проходя мимо Хаска с переноской в руках. Тот чуть сторонится, пропуская его. Энджел начинает спускаться по лестнице, его голос постепенно становится тише. Хаск в последний раз оглядывает квартиру и закрывает за собой дверь. Без сожалений.