И мы среди руин

Проснувшись, Энджел не сразу понимает ни сколько сейчас времени, ни где он находится. В комнате темно, и на секунду ему кажется, что он в пентхаусе, а затем реальность обрушивается на него будто скоростной поезд. — Блять, — неверяще выдыхает Энджел и, перевернувшись на живот, дотягивается до прикроватной тумбочки, чтобы щёлкнуть выключателем лампы. Тёплый свет заливает комнату, прогоняет темноту, вычёрчивая линии мебели и плотно задёрнутых занавесок. Рядом с лампой Энджел находит свой телефон, лежащий экраном вниз. Снимая блокировку с экрана, он внутренне замирает, практически ожидая найти там тысячи сообщений, но входящие пусты. Ноль. Ничего. Энджел садится в постели, растирая лицо ладонью. Он проверяет время — восемь вечера. Ему не хотелось спать, но, как оказалось, его тело было готово отключиться наглухо. Рядом, на стуле, лежит его одежда, теперь чистая и аккуратно сложенная. Энджел надевает бельё и юбку, одёргивает край объёмного худи и, чуть пошатываясь, выходит в коридор. Из гостиной тянется полоска света, и он идёт прямо к ней. Хаск лежит на диване с потрёпанной книгой в руках, Кекс дремлет у него на животе. Увидев Энджела, Хаск тут же садится; кот с недовольным урчанием скатывается с него, на редкость грациозно приземляясь на пол. — Ты проснулся, — констатирует Хаск, откладывает книгу на журнальный столик и протягивает к Энджелу руку, почти неуверенно. Этого лёгкого движения достаточно для того, чтобы Энджел поспешно сократил расстояние между ними и рухнул на диван, прямо в объятия Хаска. Он ненадолго зажмуривается, наслаждаясь касанием, грубоватыми руками на своей спине и тёплым солодовым запахом. Боже. Он ведь и правда думал, что больше никогда его не услышит. — Не планировал спать так долго, — бормочет Энджел, глупо тыкаясь носом в широкое плечо Хаска. — Думаю, тебе это было нужно. Энджел неопределённо мычит, наслаждаясь касаниями ладони Хаска, скользящей по его спине. Он почти готов задремать снова, прямо здесь, лёжа на нём, но реальность, которая никак не желала помещаться в его голову ранее, начинает наступать на пятки. Полное осознание произошедшего приходит медленно, толчками, и дыхание Энджела начинает учащаться. Ладонь Хаска останавливается. — Детка? Что случилось? Энджел со свистом втягивает воздух и садится, подобрав под себя ноги. Во рту появляется горький привкус, а перед глазами — брызги крови. — О чёрт, чёрт, чёрт, вот же блять, что я сделал, — выдыхает Энджел, вцепившись рукой в волосы. Хаск, нахмурившись, садится следом за ним. Его ладонь ложится на обнажённое колено Энджела, будто бы ему физически необходимо постоянно касаться хотя бы какой-то части его тела. — Энджел, — осторожно окликает Хаск. — Ты сказал, что он жив. — Да, он жив, но, возможно, лучше бы он был мёртв, потому что он же, мать его, не отстанет, он вытащит пулю из колена, кости срастутся, и… блять, — Энджел судорожно выдыхает. — Молли. Боже. Мне нужно к Молли, я должен отправить её подальше отсюда как можно скорее… Он пытается вскочить на ноги, но Хаск тут же ловит его и усаживает обратно. Руки обхватывают оба его запястья, удерживая — без давления и страха, но крепко. — Энджел, — повторяет Хаск, — мы съездим к Молли. Обязательно. Но сначала тебе надо успокоиться. Энджел пытается дышать, плавный длинный вдох и рваный выдох. Воспоминания крутятся в голове и их вновь слишком много, мыслей слишком много. Его жизнь перевернулась с ног на голову за какие-то сутки. — Вот так, — тихо хвалит его Хаск, ослабляя хватку на запястьях, но не выпуская их до конца. — Ты молодец. А теперь расскажи мне, что именно ты сделал. — Достал его пистолет, накрутил глушитель, — Энджел криво усмехается, вспоминая собственные спокойные, расчётливые движения, — дождался Вала. Выстрелил ему в ногу. А потом выбил из него всё дерьмо. Я… я не знаю, Хаск. Я вообще ни о чём не думал в тот момент. Мне кажется, я никогда в жизни не чувствовал столько ярости. Тогда, с отцом, всё было совсем по-другому. — Он что-нибудь говорил? Энджел нервно фыркает. — Нет. Не уверен, что он вообще мог. Я сказал ему, что если он попробует что-то сделать — я дам знать полиции обо всём, в чём он был замешан. Вал не мафиози, у него нет толпы наёмников и собственного наркокартеля, но он запятнал себя достаточным количеством дерьма. И он знает, что я знаю об этом. И ещё я сказал… я сказал, что убью его, если он сунется к Молли. — Хорошо, — Хаск кивает. Он окончательно выпускает запястья Энджела из рук, но тут же переплетает их пальцы. Тёплая сухая кожа, успокаивающее касание. Боже, как же сильно Энджел скучал. До воя, до судорог боли. — Хорошо? — Энджел морщится. — Хаск, это полное дерьмо. Если он захочет что-то сделать… — Я не думаю, что он сделает. Он конченный ублюдок, Энджел, но не идиот. Когда ты контролируешь кого-то так долго, когда годами относишься к человеку, как к вещи… мне не понять этого до конца, но, думаю, поступок вроде твоего шокирует. — Ты не можешь знать наверняка. — Я и не знаю, — Хаск пожимает плечами. — Как я и сказал, мне не понять этого до конца. Но, даже если я не прав, судя по твоим словам, наёмника на быстром наборе у него нет, а прямо сейчас с простреленным коленом он никуда не побежит. Так что у нас есть время. А потом мы что-нибудь придумаем, хорошо? Энджел медленно выдыхает, глядя на их переплетённые пальцы, на резкий контраст смуглой кожи Хаска с его собственной, бледной. Паника, охватившая его несколько минут назад, постепенно уходит, оставляя после себя неизбежный зуд тревоги. По крайней мере, теперь Энджел способен думать. — Прости, что оставил тебя с этим, — говорит Хаск, горечь оттенком звучит в его голосе. — Как я уже говорил, всё в порядке. И потом, — Энджел поднимает голову и криво улыбается ему, — не уверен, что ты смог бы меня остановить. Хаск одаривает Энджела долгим, внимательным взглядом, а затем подносит его руку к губам и оставляет на костяшках пальцев невесомый поцелуй. — Давай я отвезу тебя к сестре. По одной проблеме за раз, да? Энджел кивает.

***

Молли долго молчит, глядя в пустоту, пальцы руки, которой она опирается о круглый кухонный стол, отстукивают на потёртом дереве равномерный ритм. Энджел ждёт, не собираясь её торопить. Видит бог, им обоим нужно время. — Так это всё? — наконец говорит Молли. — Всё… закончилось? — Ещё несколько лет назад. — Вот ублюдок. Я могу поехать и добить его? — Нет, — Энджел невольно смеётся. — Это его убьёт. Молли невесело хмыкает и наконец поднимает на него взгляд. И впервые за долгие годы, впервые с того жаркого летнего дня, когда появились грохот, порох и медь, Энджел видит в её карих глазах облегчение. — Мы можем вернуться домой? — тихо спрашивает она. Энджел хмурится, рука сама собой ныряет в карман худи, но пачки сигарет там нет. Всю дорогу Энджел курил сигареты Хаска, всё ещё ужасные, но они вместе с владельцем остались в машине. Хаск не стал подниматься в квартиру. «Думаю, это только ваш момент», — просто сказал он. Энджел любит этого мужчину. — Да, — отвечает Энджел. — Мы можем вернуться в Палермо. Он сознательно избегает слова «дом», потому что оно разрушено для него. Вернее, было разрушено; он обрёл дом в другом месте. Там, где и не думал найти. И Молли, конечно же, это знает. — Но ты не хочешь этого, — говорит она. — Я хочу, чтобы ты уехала, потому что находиться здесь дальше рискованно. И ещё потому что ты хотела вернуться в Италию все эти годы. Так что… Энджел пожимает плечами. Он думал об этом всю дорогу до Бронкса. Мысль о возвращении вызывает в нём устойчивую тошноту, но это самый простой вариант. И к тому же… — Я не хочу отпускать тебя одну, — добавляет Энджел, глядя ей в глаза. — В тот пустой дом. В никуда, по сути. — А я не хочу, чтобы ты ехал туда, ненавидя всё, — отвечает Молли, и теперь её голос звучит твёрдо. — Ты никогда не любил Италию. И уж точно не полюбишь её теперь. О чём мы вообще говорим, если ты даже от своего имени отказался? Энджел открывает рот, чтобы возразить, но она наставляет на него указательный палец, и он замолкает. Ему хорошо известен этот взгляд. — Я не говорю, что это плохо, — продолжает Молли. — Всё в порядке. «Энджел» звучит прекрасно. Но это о многом говорит. Ты должен остаться. Или уехать, чтобы всем нам было спокойнее, но куда-то ещё. — Я не собираюсь оставлять тебя там одну, — упрямо повторяет Энджел. — Может быть, я могу поехать не одна. Элио всё время треплется о том, как он хочет на Сицилию. — Что? — Что? Молли довольно улыбается, вновь подпирая голову рукой. Энджел хватает ртом воздух. — Элио? Он старше тебя на десять лет! — На восемь. И это ты мне говоришь, серьёзно? …Туше. Энджелу нечем крыть. Всё, что он может, — это сложить руки на груди и пронзить Молли многозначительным взглядом. Элио. Чёрт побери, когда он упустил это из виду? С другой стороны, последний месяц он был действительно дерьмовым братом. Стыд сжимает всё внутри, когда Энджел вспоминает смазанную карусель дней, проведённых по большей части в без пяти минут отключке. — Ты не должен ехать со мной, — повторяет Молли, возвращая их к теме разговора. — Я взрослый человек, Энджи. — Я знаю, просто… мы никогда… чёрт, мы никогда не расставались надолго. Взгляд Молли смягчается. Энджел, вдруг ощутив себя растерянным, тянется через стол, чтобы накрыть её ладонь своею. Всё это — правда. Они были вместе с первого дня, до первого дня, обмотав друг друга пуповинами в материнской утробе. — Всё будет хорошо, — тихо говорит Молли, и в этот момент желудок Энджела издаёт угрожающий звук. Молли смеётся, глядя на него. — Хочешь есть? — Возможно, — Энджел смущённо пожимает плечом, чувствуя, что испортил момент. Хотя, может быть, он, наоборот, спас его. По крайней мере невидимая пелена печали, начавшая затягивать кухню, исчезает на глазах. — Бездонный желудок, — ворчит Молли, но Энджел видит улыбку на её губах, когда она поднимается со стула. Открыв дверцу холодильника, она достаёт оттуда кастрюлю, из-под крышки которой тянет пряностями, и ставит её на плиту. — Ты не против, если я позову Хаска? — спрашивает Энджел, помахивая в воздухе телефоном. Чёрт, ему нужен новый телефон, просто на всякий случай. И одежда. И ещё куча всего. Он ушёл, положив в рюкзак только зарядное устройство и пару трусов. Ему не хотелось брать ничего из того дома, даже прикасаться к вещам, купленным Валом. Возможно, это было глупо. — Конечно зови, — отвечает Молли, щёлкая переключателем конфорки. — Думаю, мы должны ему больше, чем просто суп. — Это правда, — негромко отзывается Энджел, и в его грудной клетке всё сжимается от нежного прилива.

***

— О чём думаешь? — спрашивает Хаск, когда они проезжают через бесконечно длинный тоннель, спрятанный под Ист-Ривер. Энджел, половину дороги от Молли проведший, прислонившись виском к стеклу, моргает, отрывая взгляд от пролетающих мимо стен с кафельной облицовкой. Он смотрит на Хаска, рассудительного, устойчивого, на тёмную линию щетины, очерчивающую его подбородок и, успокоив себя этим видом, честно отвечает: — О том что я, наверное, всё-таки плохой человек. Хаск хмурится, бросает на него быстрый взгляд и вновь отворачивается к дороге. — С чего ты взял? Энджел громко хмыкает. — Ну как бы тебе сказать, сначала я пристрелил своего отца, потом чуть не отправил на тот свет токсичного бывшего. Едва ли это послужной список, с которым берут в рай. — В таком случае я тоже так себе человек. — Почему? — Энджел удивлённо приподнимает брови. Хаск одаривает его ещё одним быстрым взглядом, его губы изгибаются в улыбке. — Потому что, когда ты сказал, что это не твоя кровь, — отвечает он, чуть поворачивая руль, чтобы выровнять машину, — моей первой инстинктивной мыслью было: «я, блять, должен позвать его замуж». Энджел тупо смотрит на него секунду, две, три, а потом разражается громким смехом, наполовину нервным, наполовину — счастливым, потому что как бы хреново всё ни было, он чувствует счастье как маленький огонёк, запрятанный в грудной клетке, в стороне от тревог и сомнений. — Я бы согласился, — говорит он. — Да? — Да, Хаски. Конечно да. Ветер монотонно шумит за закрытыми окнами. Улыбка на лице Хаска становится шире. — Я что, сделал тебе предложение в своём дерьмовом джипе, пока мы едем по этому жуткому тоннелю? — Вроде того, — Энджел снова смеётся. — Нет, нет, забудь. Всё должно быть не так. Я куплю тебе кольцо с каким-нибудь огромным розовым бриллиантом, отведу в шикарный ресторан… — Ты вообще знаешь, сколько стоят розовые бриллианты? — Нет, — Хаск пожимает плечами. — Но я знаю, что ты заслуживаешь самого лучшего. Энджел стонет, принимаясь растирать лицо ладонями. Боже. Он сам не знает, чего заслуживает, но уж точно не этого. Слишком хорошо для него. Слишком невозможно. И кстати об этом… — Мы в любом случае не можем пожениться, — уже мрачнее говорит он, отнимая ладони от лица. — Моя виза — полное дерьмо, которое не выдержит пристальной проверки. А если даже и выдержит каким-то чудом, её больше некому продлять. С этого момента можешь считать, что я такой же нелегал, как и Молли. Энджел вздыхает, вновь прислоняясь виском к стеклу. Вспышку счастья сменяет усталость. Ему нужно разобраться с каким-то нереальным количеством вещей, и Валентино, мрачной тенью маячащий на горизонте, не делает это проще. Он чувствует облегчение, да, огромное, практически невозможное, но одновременно ощущает себя маленькой точкой, выставленной перед большим скалящим клыки миром. Рука Хаска ложится на его бедро. Энджел поднимает голову. — Мы разберёмся с этим, — обещает он. — Я поговорю с Сандешем, может, он знает хорошего иммиграционного адвоката. По одной проблеме за раз, помнишь? — Да, — растерянно отвечает Энджел. — Да. Хорошо. Хаск кивает, его рука остаётся лежать на бедре Энджела тёплым грузом. Мотор джипа размеренно гудит. — Хаски? — М-м? — Я тоже тебя люблю. Хаск коротко вздрагивает и на несколько секунд отрывается от дороги, чтобы взглянуть на Энджела. Тот улыбается ему, тепло и мягко. Впереди показывается выход из тоннеля, где огни ночного города встречаются с ярким подземным светом.

***

Энджел целует Хаска, как только они переступают порог квартиры, и в ту секунду, когда их губы встречаются, он перестаёт понимать, почему не сделал этого раньше. Щетина колет щёки, во влажном поцелуе смешаны сигареты и сладкая жвачка, которую Энджел жевал половину пути до дома. — Отведи меня в постель, — тихо просит он, и этой короткой просьбы достаточно для того, чтобы Хаск подхватил его под бёдра, отрывая от пола. Энджел цепляется за его плечи, прижимается губами к виску, щеке и чувствительному месту под мочкой уха, переплетает длинные ноги на пояснице, вжимаясь всем телом. Всё это даже не про возбуждение, а про жажду безопасного слияния, про острую тоску, заполнявшую длинные дни, про любовь, поселившуюся в его костях, пропитавшую клетки тела. Простыни чистые и холодные, Энджел греет их своим телом, выскальзывая из одежды как можно скорее. Он позволяет Хаску снять с него носки, позволяет обхватить пальцами ступни, погладить шрамы, прижаться губами над выступающей косточкой лодыжки. Впервые за годы Энджел чувствует себя красивым целиком. Он цепляется за плечи и бёдра, жмётся ближе, глупо шепчет, ловит отголоски влажного дыхания и сладкое трение тел. Раздвигает ноги, раскрывается навстречу, зарывается пальцами в густые волосы с проседью, стонет отчаянно громко, несмотря на тонкие стены, несмотря на то, что время давно за полночь. Хаск наполняет его идеально, прекрасное давление изнутри, заставляющее губы раскрыться на выдохе, а бёдра — задрожать. Это оно, оно, то соединение их тел, в котором Энджел так остро нуждался, устойчивое, важное, самое лучшее на свете. Хаск толкается мучительно медленно, перекатывающееся движение бёдер, вжимающихся в Энджела, накручивает на пальцы его светлые волосы, не чтобы дёрнуть, а чтобы запутаться в них. — Такой красивый, — шепчет Хаск у его мокрого от пота виска, — божественно красивый. Такой хороший. Энджел громко всхлипывает от похвалы, жаркая волна прокатывается по телу, концентрируясь внизу живота. Это, наверное, глупо, он слышал о своей красоте тысячи раз, но быть красивым для Хаска — это другое. Он хочет быть красивым для него. Он хочет быть хорошим для него. Он хочет всё, что тот решит ему дать. — Так замечательно принимаешь меня, — продолжает Хаск, толкаясь глубже, — так прекрасно справляешься с этим. И это немного, в хорошем смысле, слишком, потому что бёдра Энджела начинают мелко дрожать под ладонями Хаска, а жа́ра становится больше; волна сворачивается в водоворот, стекает вниз, к напряжённому члену, зажатому между их телами. — Кончишь для меня, детка? Сделаешь мне такой подарок? — Да, — сбивчиво, едва осознавая собственные слова, бормочет Энджел, — да, да, да. Хаск рвано выдыхает у его уха, толкается всё быстрее, его живот трётся об истекающий смазкой член Энджела. Равномерные, идеальные по скорости движения, и спина Энджела выгибается тетивой, пальцы вцепляются в волосы Хаска, и он кончает, как и обещал, долго, слепо, в одной длинной волне удовольствия. Как сквозь вату он слышит грубый стон Хаска, громкие шлепки бёдер, и поворачивает голову, чтобы прижаться к его щеке полуосознанным поцелуем. Хаск останавливается ровно за мгновение до того, как всё в Энджеле становится неприятно чувствительным. И здесь, сейчас, мир уже вовсе не страшный.

***

Выйдя из кабинета стоматолога в холл, где ждёт Хаск, Энджел широко улыбается ему, указывая двумя пальцами на свои зубы. Белые. Без проблеска золота. Отсутствие скайса во рту ощущается странно — Энджел привык время от времени касаться его языком. Встав с кресла, он целую минуту крутился у зеркала, рассматривая свой рот. Вероятно, в глазах врача Энджел выглядел полным придурком, но ему было всё равно. — Поздравляю, — Хаск широко улыбается, поднимаясь с кресла. — Выглядишь прекрасно, детка. — Я чувствую себя прекрасно, — сообщает Энджел и, подойдя к нему, оставляет поцелуй на его щеке. Кончик языка во рту в очередной раз скользит к зубу и ничего не находит. По шее Энджела пробегают приятные мурашки. — Я рад это слышать. Хаск, всё ещё улыбаясь, проводит ладонью по волосам Энджела, откидывая со лба отросшие светлые пряди, а затем берёт его за руку. — Пойдём. Я с утра написал Сандешу по поводу тебя. У него сейчас перерыв, он тут неподалёку. Поговорим с ним. — Что ты ему рассказал? — с тревогой спрашивает Энджел. — Описал ситуацию, без имён и в общих чертах. У него есть какая-то идея. Энджел хмурится, но позволяет увлечь себя к выходу из клиники. Эйфоричная радость освобождения сбавляет обороты. Реальность всё ещё сложна и неприятна, мысль о том, чтобы говорить о произошедшем с кем-то, говорить с копом, отдаёт кислым привкусом тревоги, но рука Хаска по-прежнему в руке Энджела, и её твёрдое касание не даёт ему свалиться в очередной штопор. На улице тепло и пахнет весной, солнце оставляет поцелуи на кончике носа Энджела. Ему везёт с погодой: на термометре за пятьдесят градусов, ветер не забирается под юбку, и он, в целом, не мёрзнет. Но ему всё ещё нужно одолжить у Хаска денег и купить себе хотя бы один комплект одежды. Минуя ряды домов, они проходят по солнечной улице в Квинс-Бридж-Парк и сворачивают на набережную, где на одной из скамеек их ждёт Сандеш. Энджел ёжится, бросая взгляд через канал на высотки Манхэттена. Он не уверен, что когда-нибудь сможет смотреть на них без содрогания. — Эй, привет, — здоровается Сандеш, салютируя им бумажным стаканчиком с кофе. — Хороший денёк, а? — Ага, — вяло отвечает Энджел, усаживаясь на другой край скамейки. Хаск, поздоровавшись с Сандешем, встаёт за спиной Энджела, положив руку ему на плечо. Тот полуосознанно тянется к ней, пробегается пальцами по костяшкам, успокаивая себя. Мимо проходит компания шумных подростков. — Давайте к делу, у меня десять минут до конца обеда, — говорит Сандеш, поворачиваясь к Энджелу. — Хаск сказал, что у тебя проблемы с иммиграционным статусом. Липовая виза, да? — Вроде того, — Энджел поводит плечом, не зная, как много он может рассказать без опасности для себя. — И что ты был жертвой преступления. Энджел вздрагивает и оборачивается к Хаску, вопросительно подняв брови. Тот пожимает плечами и негромко поясняет: — В общих чертах, я же тебе сказал. Пальцы Энджела стискивают край юбки. Он вновь смотрит на Сандеша, стараясь сконцентрироваться на расслабленном выражении его лица и блеске полицейской фуражки в солнечном свету, но высотки всё равно маячат на границе зрения как напоминание, назойливое пятно на чистом стекле. — Да, — признаёт Энджел. Сандеш щёлкает пальцами и указывает на него. — Вот что я тебе скажу, — деловым тоном начинает он. — Ю виза — твой лучший вариант. Слышал о ней? Энджел хмурится, копаясь в памяти. Он изучал иммиграционные программы, когда впервые задумался о переезде из Палермо, но студенческие всегда были его приоритетом. В воспоминаниях что-то смутно шевелится, но не даёт ясности, и Сандеш, видимо, уловив это, поясняет: — Она создана для жертв преступлений. В основном для людей, которые что-то знают, но боятся сообщить властям из-за своего нелегального статуса. Тебе тоже подойдёт. Работает очень просто — ты даёшь показания, рассказываешь всё, что видел. Мы ловим плохих парней благодаря тебе, государство говорит «спасибо» и выдаёт билет в легальную жизнь. Если всё сработает, ты получишь статус на четыре года. А там сможешь подать на грин-карту. Сандеш замолкает, чтобы отпить немного кофе. Пальцы Энджела, так и комкающие ткань юбки, сжимаются сильнее. Он вновь оглядывается на Хаска, молчаливо ища поддержки. Тот, выглядя абсолютно спокойным, кивает, и это придаёт Энджелу сил. — Чисто теоретически, — говорит Энджел, — что будет, если тот, против кого я дам показания, даст показания против меня в ответ? — В каком смысле? — Сандеш хмурится. — Ну… скажем, я тоже совершил серьёзное преступление? Не здесь, в Италии. Сандеш поднимает голову на Хаска и возмущённо взмахивает стаканчиком с кофе. — Да блять, Хаск, во что ты меня втягиваешь? — Не ной, тебе же сказали, что чисто теоретически, — не моргнув глазом, отбивает тот. Сандеш вздыхает и щиплет себя за переносицу свободной рукой, а затем вновь оборачивается к Энджелу. — Тебя ищут? В Интерпол подали запрос? — Нет, насколько мне известно, — Энджел качает головой. — Всё… сложно. Тогда никто не собирался привлекать полицию. — Тогда кому какое дело? То, что было в Италии, останется в Италии. Ты сейчас здесь, так что мы говорим про американский закон. У нас нет полномочий вести это расследование, мы занимаемся своим делом. Но даже если взять невозможную ситуацию, в заявлении на визу есть специальная форма, где ты можешь сознаться во всех грехах. В ответ тебе говорят — ага, хорошо, мы поняли, у тебя были проблемы. Но нам важнее, чтобы ты помог здесь и сейчас, так что, пока тебя не ищет Интерпол, мы в это не лезем. Примерно уловил суть? — Да. — Это небыстрый путь. Скорее всего, придётся ждать несколько лет, потом начнутся суды, но на твоём месте я бы цеплялся за этот вариант зубами, — Сандеш бросает взгляд на наручные часы и поднимается на ноги. — Всё, мне пора. Если что-то надумаете, дайте знать. Он выбрасывает стаканчик из-под кофе в урну, по-свойски хлопает Энджела по плечу и, бегло попрощавшись, удаляется. Хаск кричит ему вслед что-то о бесплатном пиве, но Энджел не вслушивается — он так и сидит, комкая несчастную юбку и глядя прямо перед собой. Тёплая ладонь Хаска покидает его плечо. Всё это звучит… здорово. Очень здорово. Минус Валентино, минус все тревоги, плюс виза. Идеально, можно сказать. Но… — Что думаешь? — спрашивает Хаск, опускаясь на скамейку рядом с Энджелом и заглядывая ему в глаза. Тот моргает, выныривая из своих мыслей. Рука, наконец, разжимается, выпуская ткань. Вздохнув, Энджел разглаживает юбку. — Я… ну, это хорошо. — Но? — Это отбросит меня назад. К нему. Звучит прекрасно на словах, но, чёрт побери, несколько лет ожидания? Суды? Рассказывать о том, что он делал со мной, что я о нём знаю? Энджел судорожно выдыхает и зарывается пальцами в волосы, чуть дёргая за пряди. Налетевший ветерок приносит с собой запахи воды и тины. Он смотрит на высотки, в этот раз прямо, впитывая их острые углы и стремящиеся попереть небо верхушки. В животе сворачивается противный ком. — Я трус, да? — тоскливо говорит Энджел. — Ты всё сделал за меня. Приносишь мне решение на блюдечке, а я говорю, что не хочу судиться с ним. — Нет, — твёрдо отвечает Хаск. Энджел переводит на него расстроенный взгляд. Он боится найти на лице Хаска осуждение, практически ждёт разочарования, но не видит ни того, ни другого. Хаск всё ещё смотрит открыто, прямо и как-то обезоруживающе честно. Нежно. — Ты не обязан ничего делать, Энджел. Это просто вариант. — Но что если я обязан? — с отчаянием спрашивает Энджел. — Что если это то, что я теперь должен миру? Запереть его навсегда, не дать ему возможности навредить кому-то ещё. Хаск качает головой, а затем тянется к Энджелу, берёт его за руку, заставляя выпустить пряди волос из нервных пальцев, и притягивает к себе. Энджел прижимается щекой к его плечу, отворачиваясь от высоток. Его взгляд, покинувший здания, теперь находит краешек неба и ветви деревьев, на которых набухают почки. — Это не твоя битва, — говорит Хаск, укладывая подбородок на макушку Энджела. — И ты не обязан её вести. Хочу ли я засунуть этого мудака за решётку, чтобы ты мог вздохнуть свободно? Да. Но стоит ли оно того, чтобы ты вновь переживал всё, что с тобой случилось, если сам не готов через это пройти? Определённо нет. Уголки глаз Энджела начинает предательски жечь, и он поспешно опускает веки, громко шмыгнув носом. — Чего ты хочешь, детка? — спрашивает Хаск, поглаживая его по спине. — На самом деле? — Оставить прошлое в прошлом, — честно признаётся Энджел. — Уехать, может быть. Не чтобы сбежать, а чтобы начать сначала. Я хотел жить в Нью-Йорке, очень хотел, Тиш, всё это, но здесь случилось так много плохого, что я даже смотреть без содрогания в сторону Манхэттена не могу. — Тогда мы так и сделаем. Энджел хмурится, распахивает глаза и чуть отстраняется, чтобы взглянуть на Хаска. Всё то же нежное спокойствие. Ничего больше. — А ты сам? — спрашивает Энджел. — Разве ты хочешь уехать? — У меня здесь ничего нет. Только Кекс, который прекрасно помещается в переноску. — Боже, — стонет Энджел, вновь утыкаясь в его плечо. — Как ты можешь быть таким? — Каким? — Идеальным. Хаск смеётся, хрипловато и чуть печально, его губы быстро касаются макушки Энджела. Со стороны пролива гудит катер, отбивающий волны, стремящиеся к набережной. — Я просто старый алкоголик. — Нет. — Да. — Нет, — Энджел легонько ударяет его кулаком под рёбра, вызывая тихое ойканье и, следом, ещё один смешок. Хаск вздыхает. Где-то вдалеке начинает громко лаять собака. — Тогда решено, — говорит он после паузы, — уедем. Осталось только решить куда. Весь мир наш, м? — Да. Теперь, кажется, да.

***

Энджел вытягивает перед собой руки, сжимающие две магазинных вешалки с парой джинсов, хмурится, затем по очереди прикладывает их к себе. — Какие лучше? — спрашивает он, оборачиваясь к Черри. — С высокой талией или с низкой? Черри выпускает изо рта трубочку, вставленную в пластиковый стаканчик с непонятной зелёной жижей, и пожимает плечами. — Ты во всём выглядишь охуенно, сучка. Серьёзно. Энджел тяжело вздыхает. Выбирать одежду самому так сложно. Наверное, стоило всё-таки притащить с собой Хаска. — Если возьму с высокой талией, ему понравится? — спрашивает он. — Хаску? Боже мой, откуда мне знать, что там его заводит? С губ Энджела срывается мученический стон. Он сойдёт с ума прямо в этом молле, совершенно точно. Черри делает шаг вперёд, кладёт руку ему на плечо и чуть встряхивает его. — Энджи, — говорит она, глядя ему в глаза. — Честно? Я думаю, он будет ронять слюни, даже если ты завернёшься в мусорный пакет. А если нет, то пошёл он на хуй. Ты можешь выбрать то, что тебе самому нравится больше. Теперь можешь. Энджел на несколько секунд зависает, переводя взгляд с её лица на джинсы и обратно. Точно. Он может выбрать сам. Вал всегда просто приносил ему с две дюжины пакетов, кидал их на кровать, и Энджел работал с тем, что есть. Или присылал Валу фотографии в те редкие моменты, когда выбирался в магазин сам. Хаск не требовал ничего такого. Если так задуматься, Энджел и не мог представить, что потребует. — Да, — произносит он, переварив ударившее по голове осознание. — Точно. Тогда с высокой. Ненавижу низкую посадку. Черри, отпивая из стаканчика, показывает большой палец. Энджел, полный непривычного трепета, бросает поверх одной из вешалок джинсы, не понравившиеся ему с самого начала, после чего уносится в сторону примерочных. Пятнадцать минут спустя они с Черри выходят из магазина в просторный холл, залитый искусственным светом. Энджел несёт несколько плотно набитых пакетов с одеждой. Никаких дорогих брендов, кашемира, шёлка, муара и натуральной кожи, но это ощущается не как потеря, а как освобождение. Не сговариваясь, они садятся на скамейку между искусственным эвкалиптом и торговым островком с кофе. Смесь запахов зёрен, тканей, цветов и чего-то неуловимо сладкого витает в воздухе, переплетаясь с ненавязчивой тихой музыкой. Черри грызёт край трубочки. — Что вообще ты пьёшь? — с подозрением спрашивает Энджел. — Матчу. Пент подсадил. Будешь? — Угх, это то дерьмо со вкусом тины? Спасибо, не надо. Лучше бы это была водка с соком как раньше. Черри закатывает глаза и больно заряжает ему локтем под рёбра. Энджел возмущённо вскрикивает, одной рукой потирая бок, а другой показывая Черри средний палец. Та смеётся и ставит наполовину опустошённый стаканчик рядом с собой, потеснив пакеты с одеждой. — Так что вы решили? — спрашивает Черри. — Уезжаете? — Да. Завтра провожу Молли и будем собираться. В Колорадо, для начала. Потом в Канаду. Там хорошие программы для граждан Штатов. — Мне будет не хватать тебя. Энджел оборачивается к ней, тепло и печаль сливаются в одно, стискивая его грудную клетку. Он придвигается ближе к Черри, прижимается плечом к её плечу. — А мне тебя. Ты приедешь? Она громко фыркает. — Конечно приеду, даже не надейся отделаться от меня так просто. — Не надеялся с нашей первой встречи. — О чёрт, — Черри смеётся. — Ты был таким жалким. Сидел в этой круглосуточной прачечной. — Я? — Энджел задыхается от возмущения. — Я торчал там только потому, что Вал меня выставил за дверь! А ты пришла пьяная, с размазанной тушью, вся в соплях от того, что тебя бросил бывший, и с полным пакетом грязного белья! — И пятью косяками. — Боже, да. Мы так обдолбались. — Мне пришлось украсть чипсы из магазина напротив, потому что ты ныл, что хочешь есть. Энджел смеётся, искренне, заливисто. Черри оборачивается к нему, улыбка расцветает на её лице — печаль, нежность и оттенок сотни воспоминаний. — Я бы свихнулся в этом дерьме без тебя, — отсмеявшись, признаётся Энджел. — О, я знаю. Он вздыхает и роняет голову ей на плечо. Черри прижимается щекой к его макушке. Мимо ходят люди, кофемашина на торговом островке начинает гудеть, и Энджел вдруг ощущает прилив умиротворения. Наверное, это и есть свобода — в выходной день сидеть с лучшей подругой посреди молла и ни о чём не думать. Не бояться. Больше не бояться.

***

Энджел обнимает Молли так долго, что напряжённые пальцы начинают болеть, но он не считает это поводом отпустить её. Над их головами вновь и вновь гудят двигатели самолётов, машины с шумом ползают по многочисленным развязкам и возмущённо сигналят, колёсики сотен чемоданов отбивают ритм по асфальту перед терминалом вылета. — Нам пора идти, — раздаётся мягкий голос Элио, и Энджел немного ненавидит его в этот момент. Он с неохотой отстраняется от Молли. Та громко шмыгает носом, глядя на него; её глаза влажно блестят от непролитых слёз. — Ты взяла беруши? — спрашивает Энджел, звуча сипло и немного сдавленно. — Опять без них будешь ныть, что тебе не уснуть. — Чёрт, — ругается Молли. Энджел цыкает языком и лезет в карман худи за маленькой коробочкой с яркими берушами, чтобы вложить её в руку Молли. — Всегда забываешь, — говорит он, и она смеётся, качая головой. — Что я буду без тебя делать? — Вот именно. Они смотрят друг на друга несколько секунд, и Энджел старается вложить в этот взгляд всё. Ты моё сердце. Я всегда буду рядом с тобой. Очередной самолёт над их головами идёт на взлёт. — Если ты захочешь, чтобы я приехал, просто скажи мне об этом, — говорит он, когда гул двигателей чуть стихает. — Одно слово, и я беру билеты, хорошо? — Да, — Молли трёт глаза тыльной стороной ладони. — И ты. Энджел кивает. Пальцы его левой руки, так и цеплявшиеся всё это время за пальто Молли, с усилием разжимаются. Он выпускает ткань, тепло чужого тела покидает кожу. Энджел знает, что ему понадобится время, чтобы примириться с этим. — Напиши мне, как всё пройдёт, — просит он, наверное, в тысячный раз. — Хорошо, — в тысячный же раз терпеливо соглашается Молли. — Если повезёт, проскочим мимо иммиграционной службы и даже улетим нашим рейсом. — Если не повезёт… — Всё будет в порядке, Энджел. Она улыбается ему, широко и грустно, а затем делает шаг вперёд, заключая его в ещё одно объятие — на этот раз точно последнее перед уходом, как они оба чувствуют. Энджел гладит её по спине, вдыхая привычный запах фруктового шампуня. — До встречи, Мария, — шепчет он ей на ухо. — Передавай привет Палермо. Энджел размыкает объятия, усилием воли заставляя себя не цепляться за ткань пальто в этот раз. Мария отступает назад, к Элио, который кладёт руку ей на плечо и кивает Энджелу. Они разворачиваются к дверям терминала. — Держи свои руки подальше от моей сестры! — кричит Энджел им вслед, шутя только наполовину. Элио, обернувшись, салютирует ему двумя пальцами. Толпа людей поглощает два силуэта прямо перед дверями. Энджел всё равно смотрит на них ещё с полминуты. Отступить назад оказывается не менее тяжело, чем разжать руки. Аромат фруктового шампуня оседает в носу призраком. Сморгнув выступившие в уголках глаз предательские слёзы, Энджел отрывает взгляд от дверей и отворачивается от терминала. Хаск стоит в пятнадцати футах от него, весь — терпеливое ожидание. Энджел делает шаг к нему.