Западня

В тот момент он не придумал ничего лучше, чем втолкнуть её в ближайшую каморку, шагнуть следом и прижать дверь локтем. Деревянная створка щёлкнула — глухо, будто нехотя. Ханджи возмущённо зашипела. Каморка оказалась ещё меньше, чем он ожидал. Узкая, как плохо собраный шкаф, слишком маленькая для двоих. Спина едва не вывалилась обратно в коридор, и только тренировки равновесия спасли от падения.  Под ногами ящики, вёдра, что-то железное — всё чужое, непонятное, пахнущее старым деревом и маслом. — Кухня. Столовая. Зал. — … — Располагайтесь, парни. До перехвата куча времени. Ханджи замерла. Ривай — тоже. Казалось, они вообще перестали дышать. Странная была каморка — слишком узкая. Настолько, что деревяшка за его спиной казалась шкафом, а не кладовой. Свет проникал тонкими, вытянутыми полосами, через резьбу старой дверцы. Полосы дрожали. Будто дверь нервничала вместе с ними. Голос почти у самой двери. Следом — шаги.  Обозначающие появление людей, от которых никто разумный не хотел бы быть в двух шагах. Железная утварь под ногами нервно дрожала, но наконец, подчиняясь неподвижности, успокоилась. Ханджи округлила глаза, радужки отлили красным деревом. Она смотрела куда-то за него, больше ужасаясь отчаянной попытке не шуметь и удерживать равновесие, чем тем, кто ходит за дверью. Её дыхание тонкое, нервное, частое. Другой рукой он осторожно упёрся в полку над её плечом. Пробуя балку на прочность.  Не всей тяжестью — настолько, чтобы удержаться, чтобы полка не хрустнула, чтобы не звякнула банка, чтобы не скрипнула дверь. Двигаться нельзя. Двигать ногами — тем более. Ханджи приподнялась на носках, пытаясь отвести лицо от его лба, чтобы хоть одним глазом увидеть, что происходит. Она держалась за полку так, будто от неё зависела жизнь, а не равновесие. Она не понимала, как он удерживается в такой тесноте. Видела ешё хуже, чем могла бы. Очки остались на макушке. Поэтому она смотрела так, как выходит смотреть в сумерках: больше угадывая, чем различая. Тишина за дверью продлилась недолго. Раздался смех. Воздух в каморке начал казаться живым — плотным. Ривай держался почти неподвижно.  Почти. Она чувствовала, как меняется его дыхание — не громко, а скорее ритмом. Она не слышала вдохов, чувствовала их. Её спина упиралась в полку. Тугие ремни скрывали острые края банок, но через них дерево давило, будто напоминая: шаг назад — вылетите отсюда. Ханджи встала на цыпочки. Старалась замереть и не давить на него. Не двинуться. Не вдохнуть слишком резко. Не позволить железу под ногами звякнуть. Она чувствовала его тело. Тёплое, напряжённое, настолько близко, что не была уверена, что это тепло её. Доска под ногой скрипнула. Это был звук, который мог бы выдать их. Ривай сдавил ей ногу. Не грубо — скорее как предупреждение: не шевелись. Оба затаили дыхание. Одновременно. Не сговариваясь. Но звук не выдал. Люди за дверью говорили. Разбирали оружие, смеялись, перекидывались пустыми фразами.  Шаги приближались, уходили. Стук сапог проходил так близко, что казалось — сейчас, вот сейчас в дверную щель ворвётся чужой взгляд. Ханджи почувствовала, как её сердце бьётся быстрее, разгоняясь в бешеном ритме. И она надеялась, что он не слышит это. Но он стоял так близко, что, казалось, слышат даже стены. Капля чего-то маслянистого медленно скатилась по банке над их головами. Она упала рядом с его пальцами. Он не дёрнулся — но испытал больше неприязни, чем рассчитывал. Ханджи видела его профиль. Свет из щели прорезал его лицо узкой полосой. Тень от ресниц легла на щёку. Медленно, почти незаметно он склонил голову — чтобы прислушаться.  Снаружи кто-то сказал: — Отнесите это на второй этаж, там больше места.  Несколько человек удалились. Это мог быть их шанс. Но они остались стоять. Потому что ещё рано. Потому что любое движение — риск. Потому что они не знают сколько их.  Тень за дверцей изменилась, кто-то подошёл очень близко. Слишком близко.  Шаг — и доска ответила едва слышным колебанием. Кто-то остановился точно перед ними. Так, что Ханджи почувствовала, как у неё похолодели пальцы. Пришедший тяжело выдохнул. Запах табака и дешёвых специй просочился сквозь щели. Он что-то искал — судя по звуку металла, по скрипу крышек, по тому, как он перебирал посуду в соседнем ящике. Они молились — каждый по-своему, — чтобы ему не пришло в голову открыть именно эту дверцу. На удачу, это был шкаф с утварью. Мелкий, неудобный, не вызывающий интереса. Но человек не уходил. Он перекладывал что-то, гремел, отступал на полшага — и снова возвращался. Её ногу сводит судорогой, под давлением его тела. Железный ремень экипировки впивается в мышцу. Тихо, почти беззвучно, она выдохнула ему в ухо. — Моя но–га… Звук был настолько тихим, что любой другой бы не расслышал. Но Ривай расслышал. Ему нужна была опора. Опоры не было нигде. Он двинул коленом, медленно просунул между её ног — иначе рисковал отдавить конечность. Ханджи поперхнулась. Впилась пальцами в полку над головой. Почти сидела у него на бедре. Он на мгновение закрыл глаза — выдержит ли нижняя полка? И потихоньку перенёс туда вес. Если бы она хоть немного хрустнула ... Полка молчала. Ханджи прижалась сильнее — не намеренно, нога уже отнималась, а банка позади ткнулась в её спину так, что ей пришлось искать равновесие на нём. Он сжал её бедро. Получилось резче, чем должно было быть. Она вздрогнула. И замерла — идеально. В этот момент кто-то наклонился так близко, что тень его головы легла на щель. Его дыхание было слышно. Слышно до тех пор, пока он не сказал: — Глянь кладовую, есть чё пожевать?  Ривай напрягся.  Потянулся к ножу.  Она почувствовала это, вцепилась ему в плечо, останавливая, пока его локоть не опрокинул банку. — Так кладовая внизу. Тень отдалилась. Раздался звук — что-то тяжёлое отодвинули. Стул. Деревянные ножки заскрежетали по полу. А потом — плюх, человек сел в него. Увлёкся ковырянием какой-то консервы. Ривай мысленно убил его.  Их слишком много. Ждать. Только ждать. А как долго? Пять минут? Десять? До утра? Немногочисленные разведчики, что уцелели, могли начать искать их. Вероятно, сейчас они думают как выманить этих людей наружу. Ханджи думала о том же. Мысли метались, обрывались, сталкивались друг с другом.  Грудь её вздымалась быстро, но бесшумно. Она хватала воздух короткими, осторожными вдохами — будто боялась, что каждый лишний выдаст их. Он чувствовал это слишком близко. Настолько, что границы тела начинали растворяться.  Она дрожала, едва заметно, но дрожала. Это раздражало. Он опустил голову ей на плечо. Ханджи чуть вздрогнула, но не отстранилась; лишь разжала пальцы, вцепившиеся в полку. Её запах — сухая трава, чернила, пыль, ночь без сна. Дыхание сбилось. Коротко, нехарактерно. И снова стало ровным — отточенной привычкой прятать всё внутри. — По-ря-док… — прошептала она, почти беззвучно. Тёплый выдох на стекло. Тон получился слабо утешающим, почти несуществующим, но сейчас это нужно было обоим.  Ривай не мог переставить ногу, но хотел, потому что ощущение росло, нарастало волной, с которой он ничего не мог поделать. Не боль. Не дискомфорт. А слишком ясное, слишком физическое понимание того, насколько они близко. Её бедро … Слишком плотно. Слишком прямо. Слишком неизбежно. Он нахмурился, будто выругался про себя. Хватило ещё пары мгновений, чтобы оттолкнуть это. Но мысли не слушались: цеплялись, возвращались, сгущались. За дверью стало шумно. Поисковая беготня стихла, сменилась беспорядочным бормотанием. — Эй, а это что? — Да верни на место, тебе че, скучно? — Заткнись, я просто смотрю. Ривай думал прорваться, но не с ней же. Его убьют. Её изнасилуют, потом убьют. Ханджи выдохнула. Бесшумно. Теплом. В его шею. Он закрыл глаза. Ненадолго. На одно мгновение. Шаги удалялись. И стало ясно: ничего больше не ищут. Облегчение было слабым, но ощутимым — оба выдохнули чуть свободнее. — На… до… удобнее… Ханджи двинулась: осторожно, будто боялась не их обнаружить, а задеть его ещё сильнее, чем уже задевала. Она подалась корпусом, в попытке найти баланс прижалась к нему там, где не стоило. Но этого хватило. Не вовремя, не в тему, не уместно. Он тихо выругался.  Пальцы с силой сжали ремень на её бедре. — Не двигайся. Ханджи подавилась от возмущения. Просто сказал. Будто в коридоре с ней стоял. Он подсадил её чуть выше — вынуждено меняя положение, чтобы так на нём не сидела. Её реакции хотя бы не были так очевидны или ей хотелось в это верить. Шкаф стал тесным. Воздуха — мало. Она прислушивалась. За дверцей кто-то засмеялся. Другой ответил — лениво, будто растягивая слова. Шаги перемещались по комнате: туда-сюда, не спеша, как у людей, которые решили задержаться. Внутри каморки воздух дрожал — не от их дыхания, а от шагов, что отдавались через полки. От редких звяканий оружия. От медленного скольжения света, когда лампа снаружи покачивалась под движением. Ривай заставил себя замереть, сложить себя обратно в привычную, непробиваемую форму — ту, что держалась даже в хаосе боя. Но теперь она давалась труднее. И тогда понял: любая попытка выбраться сейчас будет самоубийством. Надо дождаться ночи — когда толпа устанет, когда бдительность провиснет, когда даже самые упёртые начнут зевать и думать о постелях. Выскользнуть из дома и оставить этот затхлый воздух позади.  И ждать.  Просто ждать. Самое ненавистное из действий, особенно, когда всё горит. Снаружи кто-то перевёрнул стул, кто-то спорил о том, кому идти на караул. Дверь в комнату хлопнула, и тишина упала не полностью — а как тяжёлая ткань, оставившая зазоры, через которые всё ещё просачивался шум. Сколько прошло времени — сказать было невозможно. Минуты тянулись, как расплавленный воск: без формы, без начала, без конца. Его бедро заныло глухо, медленно, как усталость после ночного рейда. Сначала просто тяжесть, ноющая пульсация, потом затекание, которое расползалось по телу. Он не мог стоять так вечно — это было ясно. Но двигаться было ещё опаснее. Её грудь поднималась реже, чем ему казалось возможным. Может, она тоже считала каждый вдох. Слабая дрожь передавалась через ткань одежды, будто они были частью одной конструкции, собранной из неподвижности. Он закрыл глаза. И на миг — короткий, как вздох, как колебание ресниц — мозг отключился. Густое. Опьяняющее. Нахлынувшие ощущение было медленным, плотным, почти ленивым — тем, что затягивает, как глубина. Наслаждение близостью накрывало. Он приподнял голову, пытаясь поймать хотя бы тень её эмоций в свете узкой щели. Ханджи почувствовала движение — не кожей даже, а чем-то более инстинктивным. Прижала его обратно. Так и замерла. Пальцы осторожно перебрали нити его волос — почти несмело, почти не касаясь. Движение было настолько деликатным, что казалось: она трогает воздух. Её ладонь замедлилась в темноте, и от этого лёгкого, едва ощутимого жеста стало легче. Тёплая кожа. Запах масла и пыли. Тонкий, быстрый пульс под его щекой. Снаружи кто-то вёл странные беседы. Всё сложнее было разбирать слова. Кто-то вздохнул. Они слушали. Если бы заглянуть в щель этой двери: Ханджи с тревожными глазами, спутанными волосами, — и его голова у неё на плече. Неподвижная. С угрозой в глазах. Только пальцы двигались, почти изящными движениями. В медленном ритме, который будто таил в себе угрозу. Может быть, ещё немного — и она что-нибудь придумает или заметит момент, когда можно будет выскользнуть. Она пыталась забыть о том, что стояла в ещё менее удачной позиции, чем он. Спиной к полке. На расстоянии одного неловкого движения от того, чтобы снести что-нибудь — банку, коробку, старую тряпку. Она сосредоточилась на его теле, не знала где проходит граница, где можно опереться, а где лучше не смещаться ни на миллиметр. Их тела реагировали на каждое микродвижение ярче. Слишком ярко. Приходилось следить друг за другом — не потому, что хотели, а потому что невозможно было не следить. Любой сдвиг превращался в цепную реакцию: она смещалась — он ловил её в стабильность. Прислушивались оба. Разгадывали дыхание, угадывали импульсы, читали напряжение мышц. Каждая её реакция проходила через него, каждый её вдох отражался у него под рёбрами. Он втягивал воздух — а пахло только ей. Она чуть повернула голову — на этот раз не чтобы прижать его, а чтобы коснуться щекой его лба. Совсем легко. Как будто проверяла, можно ли так. И поняла, что можно. Ривай уткнулся носом ей в шею. Не резко, не требовательно — позволил себе сдвинуться ближе, проверить ещё одну границу. Пытался понять, где заканчивается необходимость. Она не отстранилась. Дрожь пробежала по её спине — короткая, но отчётливая. За дверью стало весело. Шумно. Какой-то идиот включил граммофон — и Ханджи мысленно благословила его за это. Музыка, пусть глухая и дребезжащая, всё-таки размывала напряжение. Стало чуть проще дышать. Чуть менее опасно. Ривай собирался с силами. Удерживал неподвижность тела, будто превратился в статую. Никогда бы не подумал, что это может быть настолько сложно: просто стоять неподвижно. Настраивал себя держаться до последнего. Дать время своим. Дотянуть хотя бы до ночи, пока его нога окончательно не отнимется. Никто не выдержал бы этого долго. Тренировка, дисциплина, привычка к выживанию — всё это сказывалось. Но даже для него пределы были не бесконечными. Время растекается. Отматывается от него, уходит куда-то вбок. Как будто минуты перестали существовать в обычном смысле — лишь давление, тепло, шум, темнота. Странное ощущение: отлипать уже не хотелось. Он забывался на короткие мгновения — не отключался, но терял нить. Проваливался в промежутки между ударами сердца, между звуками за дверью, между собственными мыслями. Это было опасно.  Ему уже начинало казаться — нет, ясно ощущаться, — что она пахнет вкусно. Как феромон.  Тепло и терпко. Теплее, чем надо, чтобы сохранять ясность. Его тело не было создано для неподвижности в тесноте, для этого нескончаемого равновесия между полкой и её телом. Мышцы задрожали — тонко, почти незаметно, но тревожно. Нужно было двигаться. Хоть чуть-чуть. Микродвижениями.  Иначе он свалится — и всё. Он двинулся. Медленно, осторожно, чтобы не задеть ни одной банки на полках. Попробовал найти другое положение — и тут же пожалел об этом. Ханджи вздрогнула. С губ сорвался выдох. Не стон, не звук, просто дыхание. Но … другое. Он замер. Напряжение в теле откликнулось на её реакцию. Не шевельнуться, не вздохнуть громко, не сорвать момент. Стало ощутимо плотнее. Её реакция возбуждала. Он повёл ладонью — осторожно, будто убирая невидимую пыль с её бедра. Пальцы задержались дольше, чем требовалось. Его возбуждение её будоражило. И так по кругу. Как цепная реакция. Ханджи не смотрела на него, и не могла. Слушала, как меняется ритм его дыхания. Чувствовала, как напрягся его корпус. И он понял, — слишком ясно, — она ждёт реакции, которой он не станет отрицать. Может быть, она ждала, когда его природа возьмёт верх. Может быть, ставила над ним эксперимент. А может её уже воротит от него. Она не предсказуема. Только её тело отзывалось не маскируясь под случайность. Перестало скрывать, что ей нравится. Сейчас ей странно нравилось, что он — тот, кто обычно не ломается, тот, кто выдерживает всё — выдерживает и её. А может, наоборот: не выдерживает. И так было даже лучше. Ей бы понравилось пробовать его на прочность. Её тянуло к этой грани. В этом было что-то опасное по своей честности. Ему пришла странная мысль: какая западня опаснее, та что за дверью или та, что давила ему не бедро? Она не считала себя привлекательной для него. Да и не думала об этом. Ей, по правде говоря, было плевать, что он думает. Она искренне не верила, что может быть хоть для кого-то притягательной. Но это не имело ничего общего с правдой. Она была идеальна. Она почувствовала перемену. В том, как он дышит. В том как напряглась его рука, почти незаметно, но достаточно, чтобы назвать это намерением. Взгляд — к вороту её рубашки. А потом ниже. Впадина между ключицами. В тот момент она не должна была это понять. Не видеть, не угадывать. Но… её ладонь мягко прошла по его волосам. Жест получился странно успокаивающим, будто попросила его в неё не вцепиться. И всё равно. Нарушила его границу. И ему хотелось, чтобы она её нарушала. … до судороги. Его тело всё равно уже полностью затекло — ноги, спина, руки, всё, что он упорно держал под контролем. Он двинулся. Мягко вдавливаясь в неё откровенным стойком. Голова на минуту другую перестала соображать вообще. Глаза закрылись сами собой — тянущий восторг, от которого оба морщились. Она выгнулась к нему, будто её тело само решило: ближе.  Всё изменилось. Напряжение, которое держало их в судорогах перешло во что-то более откровенное. Двигаться было легче, чем стоять неподвижно, но от этого подобия секса растянутого на бессмысленные соприкосновения тел, терялся рассудок. Ривай просто катал её на себе — поддерживал, удерживал, чуть подстраивался под мягкий ритм. Мышцы наконец перестали стонать, начали поддаваться ему. Стало легче. Ладонь на её бедре почти горела — от жара, от бессилия, от хреновой сдержанности, от жажды двинуться дальше, скользнуть выше или ниже. Ниже. Он перехватил пальцы за её ремень — как за якорь. Там же удерживал мысли. И всё равно поднял её чуть выше, так чтобы это уже нельзя было изменить, потому что хотел быть ближе. хотеть так.  жутко.  Ханджи цеплялась за звуки за стеной — за треск граммофона, за пьяный смешок, за хлопающие по полу сапоги. Всё это удерживало её в реальности, хотя тело существовало по своим законам. Горячим. Рвущимся. Распаляющимся. И именно в этой попытке удержаться она догнала мысль, что повисла в воздухе: он остановится? не хочет? Его звало внутрь неё — это было физически ощутимо, тяжело, мучительно. Больно. Закрытыми глазами он видел как разворачивает её спиной к себе, вдавливая в полки. Рвётся ремень. Гремит посуда. Выдох — тихий, словно шипение. — За–м–ри. На–хер. Но она сказала это так, что остановился бы кто угодно. Ханджи потянулась к его ремню. Локоть очень волновал её, но если плотно опереться им на саму себя … Он замер. Всё внутри — тоже. Ночь накрыла дом глубоко и плотно, будто кто‑то протянул над крышей тяжёлое полотно. Люди выдохлись — напились, вымотались, свалились кто куда. Граммофон, наконец, захлебнулся и умолк. Вышли бесшумно. Он повёл её за собой во тьму. Во дворе пахло ночной землёй, камнем, далёким дымом. Холодный ветер огладил лица. Его тело ещё помнит её — тепло кожи, дрожь дыхания, то напряжение, в которое они были вжаты.  Её глаза блестели в темноте. И для одного мгновения, для первых свободных шагов, всё казалось ему …возможным.