Я неспроста...

Урок истории был в самом разгаре, когда в класс ворвалась секретарша директора. — Собель есть? — её глаза нашли мои — К директору. Живо! Десятки глаз проводили меня к выходу. Пока я шел по коридору, в голове проносились возможные варианты развития событий. Отчисление? Вызов родителей? Полиция? Перед самым кабинетом директора из-за угла внезапно появился Джимми. Он был бледен и тяжело дышал, словно только что пробежал марафон. — Держи, — прошептал он, сунув мне в руку сложенный в несколько раз листок. — Там всё... Всё, что успел найти. Скриншоты переписок... Такой тупой, даже не скрывал... Я молча взял бумагу, не останавливаясь. За секунду до того, как моя рука легла на ручку двери, я почувствовал, как Джимми хватает меня за локоть: — И ещё... кое-что про Софию. Она знала. С самого начала знала про его похождения и закрывала глаза. Пока это не задело её лично. Я кивнул, уже представляя, как буду использовать эту информацию. Джимми исчез так же незаметно, как и появился. Кабинет директора пахло старым деревом, пылью и властью. За массивным столом сидел господин Дэвис, а по бокам — завуч и школьный психолог. — Собель, — начал директор. — Твое пребывание в «Сакуре» началось, мягко говоря, экстраординарно. Избиение учащегося в первый же день. — Господин Дэвис, — мой голос прозвучал тихо, но твердо. — Я приношу извинения за применение силы. Но был вынужден вмешаться, когда стал свидетелем разложения моральных устоев школы. Я положил на стол листок, полученный от Джимми. — Райдер не просто портил репутацию Софии. Он совращал и шантажировал учениц этой школы. Вот доказательства. Пока директор и завуч изучали скриншоты, их лица менялись от скепсиса к шоку, а затем к отвращению. Особенно красноречивым был скриншот, где Райдер хвастался, что "Завуч слишком занята своими делами, чтобы следить за нами". — И это ещё не всё, — продолжил я, видя их замешательство. — София прекрасно знала о его поведении, но покрывала его. Пока это не стало угрожать её собственной репутации. Завуч резко подняла голову: — Какие у тебя есть доказательства? — Достаточные, — холодно ответил я. — Но думаю, нам всем будет лучше не выносить этот сор из избы. В кабинете повисла тягостная пауза. Директор переводил взгляд с меня на бумаги и обратно. Наконец он тяжело вздохнул: — Твои методы... неприемлемы. Получаешь выговор и два дня отработки. Но... — он посмотрел на меня с странным выражением, — впредь подобные «проблемы» решай через администрацию. Дверь директора закрылась за мной с мягким, но окончательным щелчком. Сделав несколько шагов по пустому коридору я остановился, прислонившись лбом к прохладной поверхности стены. И только тогда я позволил себе выдохнуть. Не рывком, а медленно, ощущая, как напряжение по каплям покидает тело. В ушах все еще стоял гул — отзвук собственного голоса, такого спокойного и убедительного, такого лживого. Мрази. Все они — слепые, самодовольные хуйланы. Проглотили историю о «моральном разложении» и «защите чести». Как будто дело было в чести. Я сжал кулаки, чувствуя, как под тонким слоем ледяного спокойствия клокочет знакомая, черная ярость. Мое топливо. Мое сердце. Ярость не на Райдера, не на Софию. Ярость на саму структуру, на этот прогнивший каркас, который они все называли «жизнью». Иерархия. Ранг. Это болезнь. Метастазы которого проникли во всё. Они порождают таких, как Райдер — уверенных уебанов, которые так любят свою безнаказанность. И таких, как София — холодных, расчетливых сук, плетущих свои сети. Они — её идеальные продукты. Я выпрямился, заставив мышцы спины напрячься, и пошел вперед. Шаги отдавались эхом в пустом коридоре. Я ловил на себе взгляды, которые тут же отводились, слышал затихающий шепот. Но я — хирург. Мой скальпель — это правда, которую они так боятся признать. Мой долг — не наказывать, а иссекать. Вырезать пораженную ткань, пока болезнь не съела всё живое. Райдер был лишь первым, самым очевидным нарывом. Его нужно было вскрыть. Публично. Чтобы все увидели гной, что течет по венам этого места.

***

Райдер вернулся в школу через неделю. С гипсом на руке и с пустым взглядом. Теперь он был не королем, а изгоем. Шепот, который раньше был восхищенным, стал злым и язвительным. Смешки, которые он когда-то вызывал своим появлением, теперь звучали ему вслед, полные презрения. Кульминацией стал день, когда София, его бывшая королева, устроила спектакль в самом центре школьного фойе. Она подошла к нему, окруженная своей свитой, и ее голос, холодный и чистый, прорезал утренний гомон. — Я не могу быть с тем, кто так легко разбрасывается доверием, — заявила она, глядя на него сверху вниз, словно на что-то неприятное. — Ты не просто изменил мне. Ты осквернил все, что было между нами. Отныне ты — никто. Она развернулась и ушла, оставив его одного в центре всеобщего внимания. Ее репутация «сильной и независимой девушки» взлетела до небес. Его репутация была растоптана в грязь. Он пытался держаться, носить маску безразличия, но она трескалась с каждым новым унижением. И однажды, после уроков, я увидел, как группа старшеклассников окружила его у спортивной площадки. — Что случилось? Не с кем поебаться? — ехидно спросил один из них. — Все твои сучки наконец-то поняли, что ты — ебучий говноед? Райдер что-то пробормотал, пытаясь пройти, но его грубо толкнули в плечо. — Слышь, хуесос, разговор не окончен! И тогда в Райдере что-то сорвалось. С диким, почти бессмысленным криком он бросился на обидчика, отчаянно молотя своей единственной здоровой рукой. Это было жалкое, неэффективное зрелище. Его быстро скрутили, прижали к стене, смеясь над его беспомощной яростью. Я наблюдал за этой сценой из окна пустого кабинета химии. Мое лицо оставалось невозмутимым. Я развернулся и ушел, не дожидаясь развязки. Но позже, уже ближе к вечеру, я вернулся в тот же кабинет за забытым учебником. Дверь была приоткрыта. Я вошел и замер. В полумраке, у самого окна, сидел он. Спиной ко мне. Его плечи мелко и отчаянно вздрагивали. Слышались тихие, сдавленные всхлипы, которые он пытался заглушить. Он плакал. Тот самый самоуверенный задира, король школы, был сломлен и ревел, как маленький мальчик. Я смотрел на него, и что-то холодное и тяжелое шевельнулось у меня в груди. Не жалость. Нечто более сложное и неприятное. На мгновение мне показалось, что я вижу не Райдера, а кого-то другого. Какой-то старый, забытый образ самого себя, такого же потерянного и одинокого. Он... просто ребенок. Сломанная игрушка, которую выбросили в мусор. Мысль пронеслась, острая и нежеланная. И на секунду в моих глазах, всегда таких холодных и уверенных, мелькнула тень. Тень сомнения. Но это длилось лишь мгновение. Нет. Внутренний голос прозвучал резко и безжалостно, словно удар хлыста. Хирург не должен жалеть пораженную ткань. Он должен ее удалить. Я развернулся и бесшумно вышел из кабинета, оставив Райдера наедине с его горем. Он так и не узнал, что я его видел.

***

Но той ночью я долго лежал без сна, глядя в потолок. И в тишине моей комнаты эхом отзывались тихие, сдавленные рыдания. А в самом основании моей души, там, где когда-то был только твердый лёд, теперь зияла первая, почти невидимая трещина.