Я неспроста...

Четыре тысячи триста двадцать минут.

Семьдесят два часа.

Три дня.

Я лежал на кровати, вглядываясь в потолок. Трещины образовывали причудливые узоры, похожие на карту разрушенного города. Каждый раз, когда я закрывал глаза — передо мной вставал Маркус. Его тело, застывшее в неестественном изгибе, искаженное болью лицо. И тот оглушительный хруст, что до сих пор отдавался в висках. Звук ломающейся системы? Или просто ломающихся костей? Я уже не мог отличить. На четвертый день дверь распахнулась. Отец стоял на пороге, в руках он сжимал свежий номер газеты. Его пальцы белели от напряжения. — Вставай, — его голос был пустым, как взгляд. — Полиция будет здесь через пятнадцать минут. Я медленно поднялся. Ноги были ватными. Газета легла на стол с глухим шлепком. Кричащий заголовок: «Ученик-убийца? Террор в «Сакуре». Рядом — мое школьное фото, улыбающееся и чужое. И под ним — размытый снимок Маркуса на носилках, его лицо залито кровью. — Они уже вынесли приговор в прессе, — сказал отец. В его глазах не было ни гнева, ни прощения. Только усталость, тяжелая и бездонная. Такая же, как у меня. Когда они вошли — двое в штатском и один в форме — я уже стоял в прихожей, одетый, готовый. Холод металла наручников обжег запястья. Отец молча смотрел, как меня уводят. Последнее, что я видел — его лицо в дверном проеме. Оно медленно распадалось на части, как и все, к чему я прикасался.

***

Камера предварительного заключения пахла одиночеством, отчаянием и слабым запахом хлорки. Я сидел на жесткой койке, следя, как луч света с улицы медленно ползет по серой стене, отмеряя время, которого у меня больше не было. Где-то за этими стенами жил город. Тот самый город, где я пытался стать хирургом, вырезающим рак, а стал мясником, рубящим по живому. Первый допрос. Следователь — мужчина с глазами, видевшими слишком много, — был вежлив, но непреклонен. Его кабинет был уставлен папками, каждая — чья-то сломанная жизнь. — Расскажите о ваших отношениях с Маркусом Соколовым, — его голос был ровным, без эмоций. Молчание. Мой единственный ответ. Адвокат, немолодая женщина в строгом костюме, тихо кивала: — Не отвечайте, пока мы не изучим материалы дела. Все изменилось, когда в кабинет привели директора моей старой школы. Он принес мое личное дело — толстую папку с моим именем на обложке. Его руки слегка дрожали. — После... инцидента с его братом, — директор избегал моего взгляда, уставившись в стену позади меня, — мальчик стал проявлять нездоровую агрессию. Мы были вынуждены настоять на переводе. Для его же блага. Следователь медленно листал страницы. Шуршание бумаги было громким в тишине кабинета. — Травля? — переспросил он, поднимая на директора взгляд. — Со стороны одноклассников? В деле есть упоминания. — Подростковые конфликты, — пожимал плечами директор, и на его лбу выступил пот. — Ничего серьезного. Обычные школьные разборки. Я смотрел на него и видел не человека. Еще один винтик в том самом механизме, который перемолол моего брата и выплюнул его из системы, как бракованную деталь. Такую же, как я.

***

Мне разрешили одну встречу. Я ожидал отца, но в дверях появилась Лиза. Она выглядела постаревшей на десять лет. В ее когда-то сияющих глазах теперь была только усталость. — Я сказала им всё, — её голос был тихим, но твёрдым. — Про Джимми. Про то, как София манипулировала всеми. Про её связи. Про то, как она давила на всех, чтобы выгородить себя и представить тебя маньяком. Я молчал. Слова застревали в горле комом. — Я думала... я думала, ты хочешь справедливости, — её голос дрогнул, и она на мгновение закрыла глаза. — Но ты стал хуже их, понимаешь? Джимми в психушке, он не узнает даже своих родителей. Маркус, возможно, никогда не сможет ходить. Врачи говорят, повреждения спинного мозга необратимы. Она посмотрела на меня, и в её глазах была не ненависть, а жалость. Хуже ненависти. — Какая разница, кто начал первый, если ты закончил это, уничтожив всех? После её ухода я долго сидел в камере, глядя в стену. Её слова висели в воздухе, тяжёлые и правдивые, как гири на весах моей совести. Если она еще осталась.

***

Финальный допрос. Следователь положил передо мной тонкую серую папку. Его лицо было невозмутимым. — Мы закончили расследование, — сказал он. — Прокуратура утвердила обвинение. По всем пунктам. Он открыл папку. Три фотографии легли на стол между нами, как карты в пасьянсе. Первая: Джимми в больничной палате. Его глаза были пусты, взгляд устремлен в никуда. На руке — катетер, подключенный к капельнице. Вторая: Маркус в реанимации. Его тело было опутано трубками и проводами, лицо серое, восковое. Монитор над койкой показывал ровную линию. Третья: Райдер в аэропорту. Он стоял у стойки регистрации с одним чемоданом, его плечи были ссутулены, а на лице — маска отрешенности. Билет в одну сторону. Бегство. Следователь смотрел на меня, его пальцы были сложены домиком. — Вы действительно считаете, что всё это было неспроста? Я смотрел на фотографии. На Джимми, которого использовал как инструмент и сломал. На Маркуса, чью жизнь превратил в ад. На Райдера, которого изгнал из страны, из жизни. Я начал войну с системой и стал её самым страшным проявлением. Я хотел сломать иерархию и стал её вершиной — тем, кто решает, кто будет жить, а кто — сломлен. Тем, кого когда-то так ненавидел. И впервые за всё время я не нашёл ни одного оправдания. Ни для себя. Ни для войны, которую начал с таким пылом. Слова, которые когда-то казались такими важными — «справедливость», «возмездие», — теперь были пустыми. Я молчал. Потому что никакие слова уже не имели значения. Правда была передо мной. В трёх фотографиях. В трёх сломанных жизнях. В тишине, что повисла в кабинете. И она была ужаснее всего, что я мог себе представить.