Блистательные

Дорогие машины, личные джеты, лучшие отели и самые щедрые рекламные контракты — о да, они были блистательными мальчишками. Золотыми, бриллиантовыми, платиновыми — и все в одном флаконе. Такое бьет в голову в любом возрасте и при любых обстоятельствах. Самый молодой гонщик Формулы-1 и поразительно молодой пилот по стандартам Феррари. Да, черт возьми, они были блестящими. Вот только ни разу ни рожденными с готовностью к такими привилегиям и такому давлению. Кем когда-то был этот почти святой сейчас мальчишка в красных одеждах? Да той еще сукой. Кому как ни Максу знать. О, он понял все еще в их тринадцать в день пресловутого «инчидент», понял, с какой катастрофой придется иметь дело. А что дело у них будет общее не подлежало сомнению даже в бездумные тринадцать. Карты, шлемы, трассы, подростковая ненависть, адреналин и пристальный взгляд отца — Макс не знает, как не сломался. Макс знает только, что подраться с Леклером хотелось всегда и непреодолимо сильно, а в четырнадцать кулаки решают быстрее мозга. Они могли бы стать друзьями, правда могли бы, потому что никакие другие сверстники не понимали отсутствие товарищей и жизнь в дороге так хорошо, как они. Могли бы, если бы злость и азарт не затмевали все мысли. А Макс устал терпеть это наглые зеленые глаза, это беспечное выражение на лице, эти чертовы попытки убрать его в стену, по делу и без. Он ведь тоже мог кого угодно убрать об стену, а для особо наглых ему даже карт не нужен, кулаки подойдут лучше прочего. Леклер не помогал, сам так и напрашивался на драку — что ж, путь получит. Кто же знал, что этот изнеженный мальчишка и драться то не умел. Макс так и застыл с занесенным кулаком — придавливая собой Шарля, а Шарлем — грязный пол гаража. Мальчишка закрывал руками голову, бестолково валяясь на полу, даже не пытаясь ответить. И Макс видел уже совсем не потерявшего в конец страх соперника, он видел другого мальчишку — такого же слабого и беспомощного под прицелом совсем других сильных рук с поставленным ударом. Макс знал не понаслышке, как надо бить. Макс никогда не дрался. Макс всегда получал от того, кто сильнее. И сейчас его начинало тошнить. Он поднялся и протянул руку Леклеру. «Я тебя не ударю». Шарль выглянул с опаской, с опаской же ее принял. Что-то горькое с привкусом масла и жженой резины повисло в воздухе между ними. Протянутая рука, перемирие. Уважение? Нет, пока только общая тайная. Узнай об этой потасовке их родители — им не жить. Общая тайна и обещание. «Я никогда тебя не ударю», — непонятное для Шарля, вызывающие только замешательство. «Я никогда тебя не ударю», — целая вселенная для Макса в звучании его собственных слов, клятва перед собой, противником и всем миром, что он не станет таким как он. В конце концов Шарль понял. А Макс только годами позже — когда осознал, почему после хреновых заездов Леклер всегда оказывался где-то рядом. Ни чтобы мозолить глаза, напротив. При свидетелях выговоры отца всегда были… не мягче даже, лишь чуть менее жесткими. Они научились уважать в друг друге соперников. А в юности от признания равенства до товарищества не так много шагов. А до постели оказалось не многим больше. Где-то они продолбались, продолбались масштабно и со вкусом, когда вдруг осознали, что в этом диком мире скоростей под триста километров в час они видят рядом только друг друга. Разные этапы, разные команды, разные страны, семьи, разные, разные, разные… а они в одном номере упиваются одним и тем же спиртом до беспамятства. Как? Да черт знает как, для Макса имел значение только предвещающий ад блеск в зеленых глазах. И так годами. Что бы не происходило, подиумы или катастрофы, они всегда оказывались в зоне видимости друг друга. А на таких скоростях она чертовски узкая. Макса называли безумцем, на Макса выливали помои, Макса ненавидели, а он все равно знал, что победил — потому что у победы был вкус шампанского, и никакие разумные доводы не могли убедить его, что этот вкус после совместных подиумов не мерещиться Максу на коже одного несносного мальчишки. О да, у победы был вкус премиального шампанского и шалых улыбок Леклера, у победы был дьявольский блеск в глазах и совсем неприличный саундтрек — и пока все это было, Ферстаппен плевать хотел на мнение большинства. Он совсем ни сразу научился не слышать и не принимать близко к сердцу, он совсем не родился невозмутимым и безразличным. Он не рождался уверенным и непобедимым. Но были те, кто любовью и болью научили его таким быть. Как и Шарль отнюдь не всегда умел так мягко улыбаться и со светлой тоской отвечать на вопросы о потерях. Он не умел быть искренним, не знал, что проявление чувств — не слабость. Зато профессионально умел скалиться во всю роскошную улыбку и проглатывать любые слова журналистов. А потом влетать в номер Макса и вжимать его в стену так, что мыслей не оставалось у обоих. О, Шарль умел отдавать и брать с таким азартом, будто в нем не было и капли порядочности. «Боги, и этими губами ты маму целуешь?» Противится им — значит получать перегрузку сильнее, чем на входе в поворот на скорости ветра. Макс стальным не был, Макс самозабвенно потакал своим редким слабостям. «Конечно, — пробормотал Шарль, соскальзывая на пол, — отца то уже никогда не поцелую». Макс стальным не был, Макс был идиотом. Он рывком поставил Шарля на ноги, а когда не помогло — впечатал в стену уже его самого. Леклер подрагивал. Леклер избегал смотреть в глаза. «Ни отца по крови, ни по Богу». Детали сложились во что-то по смертоноснее корыта из титана и карбона, он понял, что это способ Шарля выбить мысли, и, что хуже, осознал мысли о чем. Они не переспали в тот вечер. И во все другие, когда Леклеру хотелось не думать и не чувствовать. Макс отвел его в зал, и они бегали до изнеможения, боксировали до черных точек перед глазами, а потом еще столько же. Дважды. Чтобы заглушить не попытки думать и чувствовать, а саму способность. Шарль едва переставлял ноги, и Макс практически тащил его до номера. Макс укладывал его, как безвольную куклу. Макс думал, когда, к вящему ужасу, получалось, только о том, какой грязи они сегодня избежали. А это была бы настоящая грязь, первая и единственная, вопреки всему, что мог бы наговорить мир, если бы узнал. Молодые, красивые, успешные, богатые, знаменитые — к этому бы справедливо добавилось избалованные, неблагодарные, распутные и развязные. Добрый мир бы их возненавидел и перемолол в своих жерновах похлеще Формулы. Макс прекрасно отдавал себе отчет в том, что творившееся между ними годами — абсолютная, невменяемая, девиативная катастрофа. Отдавал себе отчет, даже когда редкими, самыми беспросветными ночами, засыпал с чужим теплом и шелестом дыхания на руках. Ненормальная, странная и переломанная катастрофа. Понимал, когда вдыхал изученный годами запах и не видел, а чувствовал мягкую улыбку. Катастрофа. Но честная. Искренняя. И чистая. Теперь точно чистая. И не было другого названия для того, что было между ними, да Макс и не искал. Зачем? Зачем ярлыки, когда есть обязательство прийти непременно и обязательно, если кроет. Прийти, если клинит, прийти если плохо и если хорошо. Не только потому, что к агрессивному психопату с сознанием победителя никто не сунется; не только потому, что к мальчишке с сучьим характером и плеядой ранних потерь никто не рискнет подойти. Отнюдь. Они приходили и звали, потому что были на самом деле друг другу нужны. Какое громкое заявление. А как же «победители ни в чем не нуждаются»? Как же самостоятельность, самодостаточность и эгоцентричность, которой Макса всегда учил отец? Да черта с два. Отца не хотелось видеть рядом, когда ломало и выворачивало, он не должен был знать, какой ценой дается то, что полагалось за бесценный результат его воспитания. «Ты недостаточно стараешься». «Я знаю. Я буду стараться лучше». Оставь меня. «И этого тоже будет недостаточно». «Я знаю. Я знаю. Оставь меня одного». Оставь меня. Пожалуйста. Макс никогда не просил. Макс не собирался начинать. Но, видит бог, в душном и наэлектризованном воздухе очередного безличного номера он готов был пойти на многое. Он бы никогда себе этого не простил, как не простил бы его отец. И этот клубок колючей проволоки грозился порвать ему все внутренности. Макс уже блевал кровью, Макс прекрасно знает, какого это. Отец был свидетелем. Отец всегда уходил. Ушел и сейчас в отвращении и разочаровании. Шарлю случалось становиться свидетелем. Он всегда оставался. Остался и сейчас. Молча, рядом. Сначала у ног, головой у колен. Потом наравне, на соседних подушках дивана. И только потом опуститься смог Макс, сойти с пьедестала своих уставов и идеалов, признать в себе человека. Положить голову на колени и позволить себе успокаивающую ласку рук в волосах. Потому что сколько не делай доспехов и орудий — они все еще люди. Все еще хрупкие, слабые. Все еще мечтающие и нуждающиеся в заветных словах о гордости, поддержке. Черт с ней, с любовью, черт с ним, с признанием всего мира, когда нужно признание одного человека. «Макс, ты делаешь более, чем достаточно». Как же тихо. Как же больно. Как же не от того. Молодость в воздухе и на колесах, молодость в перелетах и переездах. Километры асфальта, литры пролитого шампанского и телефонные номера на собственном счету. Гонки, подиумы, дисквалификации, забастовки. Молодость в регулярном риске для жизни и чистых эмоциях. Для зрителей — жизнь в вечном празднике. Для коллег — не проходящее напряжение. Чертовы двадцать лет, в которые ты не понимаешь ни себя, ни мир, и счастье только, если вера осталась. А вера с Шарлем у них была одна на двоих — та самая, с запахом масла и жженой резины. С евангелиями телеметрий, с ангелами хранителями, говорящими на языке физики. Макс просматривал сотни графиков, держал в уме десятки траекторий, и ни одна из этих кривых не вносила ясности там, где она так требовалась. «Запутанные души, линии на сближение». Шарль невесело усмехался его словам, Шарль теперь часто усмехался без доли веселья. В нем поубавилось наглости в жизни — прежний невыносимый мальчишка остался только на треке. А как быть наглым, как быть колким и ершистым, если все его трагедии распяли как бабочек и уложили под стекло экранов на всеобщее обозрении. Нет, ни как. Уместнее спросить зачем. Все, что должно было быть хоть немного личным, переходило с острия на острие чужого языка, от комментатора к журналисту, с прямой трансляции на запись. У него не осталось ничего личного. Ни-че-го своего. Ну, может, разве что уши? Мизинцы на ногах? Но никак не семейные трагедии. Спасибо ФИА за наличие хотя бы физической защиты, коль информационная не предусмотрена. И смешно, почти даже весело было смотреть, как такое свободное и восхитительно прозрачное медийное пространство самой федерации периодически и мешало. Шарль вполне искренне улыбался, когда видел Льюиса, замотанного в десяток украшений, так безвкусно, но так искусно и театрально продвигающего свою позицию. Правда, и из этой улыбки веселье быстро пропало. «Нетронутые уши, скромные украшения». И это стало их очередной локальной шуткой, потому что в каком, черт возьми, абсурде они живут, если могут развесить по себе ВВП небольшой страны и люди это одобрят. В каком безумии, если вчерашнего мальчишку нарекают «il predestinato», а у него самого, такого же вчерашнего мальчишки, пару титулов чемпиона мира за плечами. Макс треть жизни спал со своим соперником — разве это не безумие? Макс встретил свою любовь, Макс обзавелся дочерью, Макс все еще поддерживает того, кого не должен, и получает такую же поддержку в ответ. Приходит, когда видит в зеленых глазах кромешный ад, даже если прямо в гаражах и прямо после гонки. Приходит, даже если все, что может — сесть на корточки напротив и повторить: «Это не твоя вина». Повторять столько, сколько будет нужно. Тогда их нашел Сайнс — и исчез так же безмолвно, как и появился. Сайнс многое видел. Как в свое время многое видел и Феттель. Вопреки всем словам о неподдающимся законам физики скоростям распространения слухов в паддоке, двадцать человек могли рассчитывать на молчание друг друга. Только в одном, помимо желания выиграть титул, пилоты были едины — в уважении к личной жизни друг друга. И это тоже было смешно до абсурда — потому что, когда на кону такие привилегии и такие суммы, двадцать лучших гонщиков мира все равно нуждались в честности соревнования и справедливости победы. Потому что любили это чертово безумие больше жизни. «Как взрослые, ментально стабильные и уверенные в себе личности, какой совет вы дадите подрастающему поколению гонщиков и фанатов автоспорта?» Журналист философствует, у журналиста еще есть интерес к происходящему. А у Макса есть только желание рассмеяться в голос. Он думает про себя, смотрит на Шарля, смотрит на Расселла. Уверенные? Да он не уверен даже, что через неделю не приложится о стену, оставив девушку — не жену даже — с двумя детьми хоронить его разметавшиеся по трассе останки. Кто здесь ментально стабильный — психопатичный чемпион мира, живой мученик или человек, вокруг которого, если он хоть на секунду перестает шутить, температура падает на пару градусов? Макс Расселла понимает едва ли, Макс знает про его жизнь какие-то крупицы. И этого достаточно, заблуждения отсутствуют полностью — за ледяными глазами, за голливудской улыбкой бесов как в самом богами забытом углу преисподней. Макс Рассела понимает едва ли, зато все они понимают друг друга бес слов. Шарль невесело усмехается. Шарль знает, какие колкости готовы сорваться с языка товарища, Джордж не дурак, Джордж чувствует. И перехватывает внимание журналистов раньше безопасными и выверенными ответами. А Макс думает. Чувствует запах масла, резины, больших денег и думает. «Запутанные души, линии на сближение». «Нетронутые уши, скромные украшения». «Какое мы имеем к этому отношение?»