Анналы

      Десятый по счету вздох, вырвавшийся из груди Ян Чонина, был таким тяжелым, что, казалось, потревожил пыль на портретах великих исторических деятелей, висящих в коридоре института. Он стоял, прислонившись лбом к прохладному стеклу окна, и смотрел, как за ним медленно падают первые осенние листья. В ушах еще звенел скрипучий голос профессора Ким.              «Господин Ян, ваши познания в истории Средних веков напоминают мне карту, на которой вместо Европы — одно большое белое пятно с надписью: «Здесь водятся драконы». Неудовлетворительно».              Чонин сглотнул комок унижения и обиды. Он же учил! Он три ночи подряд пил кофе литрами и пытался вбить в свою многострадальную голову даты основания Второго Болонского конкордата и причины Шмалькальденской войны. Но под ледяным взглядом профессора все знания испарялись, оставляя после себя лишь панический ужас и желание провалиться сквозь землю вместе со всеми этими императорами и папами римскими.              Студент педагогического, будущий учитель истории, а не может сдать один-единственный, самый проклятый предмет. Ирония судьбы была настолько жирной и неоспоримой, что ей самое место в учебнике по логике в разделе «Яркие примеры абсурда».              Собрав остатки воли, Чонин побрел в деканат. Дорога казалась бесконечной, а его ноги были ватными. Секретарь в деканате, милая тетя Миён, посмотрела на него с бездной сожаления в глазах.              — Чонин, — начала она, перебирая его личное дело, — это уже четвертая пересдача. Так далеко можно зайти, понимаешь? Прямо до отчисления. Профессор Ким… он человек принципиальный.              «Принципиальный» был самым мягким словом из тех, что Чонин слышал о нем в курилке. Чаще употребляли «садист», «вампир» и просто «пидорас».              — Я понимаю, — прошептал он, чувствуя, как горит его лицо. — Спасибо.              Он вышел из деканата с ощущением, будто на него надели невидимый свинцовый плащ. Последняя попытка — послезавтра. А потом либо чудо, либо ему придется звонить родителям и объяснять, что их мечта о сыне-педагоге разбилась о непробиваемый череп какого-то франкского короля.              Комната в общежитии встретила его знакомым хаосом и запахом лака для волос и пиццы. Их «берлога» была типичным пристанищем двух студентов: две узкие кровати, два заваленных книгами и вещами стола, гитара в углу и гора несвежей одежды на стуле, которая давно стала самостоятельным элементом интерьера. Чонин был педантом, его половина всегда была почти стерильной. Половина Ли Минхо напоминала эпицентр стихийного бедствия после вечеринки в честь конца света.              Сам виновник этого художественного хаоса лежал на своей кровати, развалившись, как кот на подушке, подперев голову рукой и уткнувшись в телефон. Он был полной противоположностью Чонину в его текущем состоянии раздавленного червя. Беззаботный, свежий, в дорогих спортивных штанах и майке, обтягивающей его рельефную, накачанную годами танцев фигуру. Его волосы были уложены с небрежной точностью, которая на самом деле требовала двадцати минут перед зеркалом. Он был на два курса старше, на хореографическом, и выглядел соответствующе своему факультету.              Услышав скрип двери, Минхо оторвался от экрана и ухмыльнулся своей фирменной ухмылкой, одновременно дьявольской и обаятельной.              — Ну что, будущий свет просвещения? Принес нам очередную пятерку по истории? Или хотя бы троечку? — его голос звенел, как колокольчик, абсолютно не к месту.              Чонин не ответил. Он просто скинул рюкзак, который с грохотом упал на пол, и повалился на свою кровать лицом в подушку. Еще один стонущий вздох, на этот раз приглушенный перьями и тканью.              Минхо приподнял бровь. Такая реакция была не в стиле Чонина. Обычно он огрызался, парировал колкостями или как минимум бросал в него носком. А тут — тишина и агония. Это было тревожно.              — Эй, Йенни, — голос Минхо стал чуть мягче. Он отложил телефон и сел на кровати, повернувшись к соседу. — Да ладно тебе, подумаешь, экзамен. Не Великая французская революция, в конце концов.              — Для меня пострашнее будет, — прорычал Чонин в подушку. — Меня отчислят. А ты знаешь, что говорят про этого Кима? Что у него либо отсосешь, либо спишешь. Других вариантов не дано.              Минхо рассмеялся, громко и искренне.              — Ну, первый вариант я бы с радостью тебе уступил, но что-то мне подсказывает, что твои таланты лежат в другой плоскости.              Обычно после такой фразы Чонин бы покраснел, фыркнул или бросил в него чем-нибудь. Сейчас он лишь бессильно пошевелил пальцами, лежа плашмя. Минхо нахмурился. Серьезно? Его действительно это задело. Их странное соседское сосуществование давно переросло в какое-то интуитивное понимание друг друга. Они жили вместе уже второй год, и их сосуществование было отлажено до мелочей. Они, не сговариваясь, покупали туалетную бумагу, когда заканчивалась предыдущая, молча оставляли друг другу еду в холодильнике, если задерживались, и Минхо всегда знал, когда Чонину нужно было побыть в тишине, а Чонин — когда Минхо после неудачного дня нужно было выговориться, сидя на полу посреди своего творческого хаоса. Они могли неделю спорить из-за немытой кружки, но Минхо без слов приносил Чонину кофе, когда тот засиживался за конспектами до трех ночи. А Чонин, в свою очередь, молча сбегал в магазин за спортивным напитком и бананом, когда Минхо возвращался после изматывающей восьмичасовой тренировки, едва волоча ноги. Они были как кошка и собака, но живущие в одной конуре и знающие все привычки друг друга.              — Слушай, — Минхо перебрался на край своей кровати, так, чтобы быть ближе к Чонину. — Да ты же реально выучил все это. Я видел, ты зубрил, как одержимый. Твои конспекты выглядят так, будто их писал средневековый монах-переписчик во время приступа каллиграфии.              — Не помогает, — голос Чонина был слабым. — Я там просто тупею. Все эти даты, имена… У тебя вот пируэты и пиаффе в голове укладываются, а у меня битва при Бэннокберне — нет.              Минхо усмехнулся.              — Пируэты — это мышечная память, дружок. А твои даты… — он сделал паузу, и в его глазах вспыхнул знакомый Чонину огонек авантюризма. — Их можно и не запоминать. У меня есть для тебя кое-что.              Он потянулся к тумбочке и вытащил маленькую, размером с горошину, черную штучку и такой же миниатюрный микрофон на проводе.              — Микронаушник. Бери, не благодари.              Чонин наконец оторвался от подушки и сел. Его лицо было помятым, а глаза — уставшими. Он посмотрел на устройство в руке Минхо, потом на его самодовольное лицо.              — Ты с ума сошел? — спросил он без особого энтузиазма. — Я никогда не списывал. Никогда. Я не хочу получать зачет враньем.              Минхо вздохнул, как взрослый, объясняющий ребенку, почему трава зеленая.              — Чонин, милый, смотри. Ты либо идешь на принцип, идешь ко дну с высоко поднятой головой и партией билетов в руке, либо ты используешь то, что дает тебе жизнь. А жизнь, в лице твоего гениального соседа, дает тебе шанс. Мое дело — предложить. А уж твое — принять. Выбор за тобой.              Он положил микронаушник на тумбочку между их кроватями, как выкладывают козырную карту.              Чонин смотрел на эту маленькую черную точку, которая казалась ему воплощением всего греховного. Но в ее бездушном пластиковом корпусе вдруг забрезжил свет. Последний шанс. Не отсосать, конечно, но смухлевать. Пойти против своих принципов.              Он снова повалился на спину, уставившись в потолок, по которому ползла трещина, очень похожая на очертания Италии.              — Отстань, Минхо. Я подумаю.              Минхо, удовлетворенный тем, что вытащил соседа из ступора, снова ухмыльнулся и взялся за телефон.              — Думай, думай. Только помни, Италия без Сицилии — не Италия. Как и студент-педагог без зачета по истории средних веков — не студент.              Чонин лишь закрыл глаза, пытаясь заглушить внутренний вой морали и голос инстинкта самосохранения, который уже начинал шептать: «А почему бы и нет?».              Гордость — штука неудобная и крайне непрактичная. Она сидела в боку у Чонина, как заноза, которую нельзя вытащить, лишь глубже вгоняя ее при каждом движении. Он всегда всего добивался сам. Пусть с пятого раза, пусть с потом, кровью и слезами, выгрызая каждую пятерку зубами, но сам. И этот раз, этот проклятый, последний шанс, не должен был стать исключением.              Следующие полдня их комната в общежитии превратилась в филиал сумасшедшего дома, совмещенного с читальным залом. Чонин зарылся в настоящую гору учебников и конспектов, испещренных разноцветными маркерами, которые, казалось, только подчеркивали хаос в его голове. Воздух стал густым и тяжелым, пропитанным запахом старой бумаги, пыли и едва уловимого аромата нервного пота, выступавшего на лбу у Чонина. Он что-то бормотал себе под нос, водил пальцем по строчкам, зажмуривался, пытаясь воспроизвести сложную цепочку событий, а его нога под столом нервно подрагивала, выбивая неслышный барабанный бой отчаяния.              Минхо сначала занимался своими делами с видом полнейшего безразличия. Он делал растяжку прямо на потертом коврике между кроватями, его мускулистое тело изгибалось с кошачьей грацией, демонстрируя результаты нескольких лет хореографии. Потом листал ленту соцсетей, лежа на животе и задумчиво покусывая соломинку от уже выпитого сока. Но наблюдать за мучениями соседа было слишком забавно, слишком заряжающее. В конце концов, его внутренний бес не выдержал.              Перевалившись на живот и подперев подбородок кулаками, он уставился на раскрытый перед Чонином учебник. Его глаза, обычно блестящие от озорства, теперь с любопытством выхватывали странные слова.              — «Анналы»… — прочитал Минхо вслух, растягивая слово, и его губы тут же растянулись в широкой, дьявольской ухмылке. — Звучит так сочно, по-взрослому. Прямо как «анальный секс», только с придыханием. «Летопись интимных дел и задних входов королевского двора». Я угадал?              Чонин, не отрываясь от текста, вздохнул так глубоко, что его плечи поднялись и опустились. Он чувствовал, как начинается мигрень.              — Это просто исторические хроники, Минхо. Записи событий по годам. Никаких… задних входов.              — Ага, «событий», — подмигнул Минхо, его взгляд скользнул по фигуре Чонина, сгорбленной над столом. — Я представляю, какие там «события» описывались. Особенно у этого… Пипина Короткого. Бедняга, с таким именем далеко не уедешь. Это прозвище или констатация факта насчет размера его… гм… скипетра власти?              Чонин почувствовал, как у него дергается глаз. Он попытался сохранить терпение святого, объясняющего материал особо одаренному, но абсолютно развратному ученику.              — Прозвище. Он был низкого роста. И это Пипин III Короткий, если тебе интересно, майордом, а потом и король франков. И прекрати уже…              Минхо фыркнул, и его смех прозвучал громко и неприлично в тихой комнате:              — Ну, раз «короткий», то понятно, почему он так рьяно пытался расширить свои владения. Компенсация, она такая. Наверное, все свои комплексы вымещал на поле боя. Или в королевской опочивальне.              Чонин промолчал, стиснув зубы до хруста. Он пытался вернуться к династии Каролингов, но в голове теперь стоял идиотский, но яркий образ короля-недомерка с комплексом неполноценности и явными проблемами в интимной сфере.              Прошло еще полчаса. Чонин бился над причинами распада Каролингской империи, его пальцы сжимали виски. Минхо, доев яблоко и швырнув огрызок в мусорное ведро с другого конца комнаты (попадая, черт возьми), снова склонился над его плечом. Его дыхание, теплое и ровное, щекотало шею Чонина.              — «Верденский договор»… — с набитым ртом прочитал он. — Звучит скучно. Наверное, делили что-то неинтересное. Земли там, налоги… баб?              — Делили империю, Минхо, — сквозь стиснутые зубы, с усилием, как будто вытаскивая зуб, процедил Чонин, чувствуя, как его терпение лопается, как перегретый паровой котел. — На три части. Между внуками Карла Великого.              — А, типа как мы с тобой в прошлый раз делили пиццу? Только ты съел мою половину с салями, а я тебе этого никогда не прощу, — Минхо хлопнул его по спине так, что Чонин чуть не стукнулся лбом о стол. — Но хоть там было что делить — горячее, с сыром… А тут какие-то земли. Несексуально.              Это было последней каплей. Вся усталость, все отчаяние, вся ярость и ощущение полнейшей безнадеги вырвались наружу с такой силой, что Чонин сам себя не узнал. Он резко вскочил, отшвырнув стул так, что тот с грохотом ударился о тумбочку. Его лицо, обычно бледное от недосыпа, пылало густым румянцем ярости.              — Да заткнешься ты, в конце концов! — закричал он, и его голос, обычно такой ровный и спокойный, сорвался на визгливый, истеричный фальцет. — Это не пицца! Это не твои дурацкие, дешевые, извращенные шутки про «короткие» мечи и «длинные» копья! Это империя! Распад! Важнейший исторический процесс! А ты своим идиотским, пошлым, грязным хихиканьем все в голове путаешь! Ты превращаешь все в один большой похабный анекдот!              С этими словами он, не целясь, схватил первую попавшуюся подушку — ту самую, с которой спал Минхо, все еще хранившую его запах — и изо всех сил швырнул ею в насмешливую физиономию соседа.              Тот поймал ее с рефлекторной ловкостью танцора, и на его лице на мгновение мелькнула самая настоящая растерянность. Он видел, как дрожат руки Чонина, как блестят его глаза от непролитых слез злости и бессилия, как напряжена каждая струна его тела. Минхо даже притих, замер с подушкой в руках, готовый к тому, что сейчас последует настоящая, яростная буря с рукоприкладством.              Но вместо нового взрыва произошло нечто иное. Чонин, все еще тяжело дыша, с раздувающимися ноздрями, вдруг посмотрел на Минхо — на его глупое, застывшее в ожидании удара лицо, на подушку, которую тот инстинктивно прижал к груди, как щит, — и фыркнул. Потом еще раз. А потом и вовсе рассмеялся. Это был нервный, срывающийся, почти истеричный, но искренний и очищающий смех.       — Боже… — просипел он, садясь обратно на кровать с таким видом, будто у него только что вытащили все кости. Он провел обеими руками по лицу, смахивая несуществующие слезы. — Это так абсурдно. Я тут учу про распад великой империи, а ты… ты про пиццу и размер королевского достоинства. И знаешь что? Мне даже легче стало. Как будто выпустил пар. Тот самый, что давил на мозги.              Минхо, видя, что буря миновала, осторожно опустил подушку. Его ухмылка медленно вернулась, но стала уже не такой язвительной, а более теплой, почти товарищеской.              — Ну, я же говорил, что нужно меньше париться. Хочешь, я продолжу? Про «вздыбление коней» в описании кавалерийской атаки? У меня там целая теория, связанная с мужским возбуждением от адреналина и тесными штанами.              Так они и разговорились. Напряжение улетучилось, сменившись странной, уставшей легкостью, как после хорошей драки. Минхо, окрыленный успехом и видимым улучшением состояния соседа, выдавал один ответ за другим, смешивая исторические факты с откровенно пошлыми, грязными намеками.              — Ну вот смотри, — говорил он, развалившись на кровати в позе, достойной римского патриция на пиру, и жестикулируя руками. — Феодальная раздробленность. Это когда все крупные лорды хотели быть независимыми и не подчиняться королю. Прямо как твой член, который независимо от мозга встает колом, когда ты случайно видишь меня без футболки.              — Это невероятно глубокая и научно обоснованная аналогия, — язвил Чонин, но щеки его уже заливал густой румянец, а уголки губ предательски дергались.              — Ага! А возведение вассалитета? Церемония оммажа? — Минхо приподнялся на локте и послал Чонину томный, полный фальшивой страсти взгляд. — Когда вассал вставал на колено и вкладывал свои руки в руки сеньора… — он облизал губы. — И говорил: «Сеньор, я ваш человек». И потом, я уверен, следовала церемония «освящения вассальной связи» где-нибудь в покоях. Ну, чисто ролевые игры с элементами БДСМ, я понимаю, историки скромничают в описаниях. Наверное, для полного погружения использовали цепи и кожаные плети.              — Да заткнись ты! — засмеялся Чонин, срываясь на хрип, и бросил в него уже беззлобно смятым листком из черновика. — Ты все опошлишь! Я теперь на экзамене буду краснеть, как маков цвет, просто вспоминая про «вкладывание рук»! Он меня выгонит нахуй с пересдачи!              — А ты не вспоминай, а рассказывай! — не унимался Минхо, его глаза горели азартом. — Сделай вид, что это твоя научная гипотеза. Глядишь, старый пердун профессор оценит творческий подход и скрытые таланты. Может, сам предложит тебе стать его личным вассалом.              Смех, то смущенный, то громкий и отпускающий, стих лишь глубокой ночью. Комната окончательно погрузилась в ночную тишину, нарушаемую лишь натужным гулом старого холодильника и редкими пьяными криками со двора. Свет на столе Чонина был выключен. Он лежал в полной темноте, глядя в потолок, где «Италия» из трещины теперь тонула во мраке, как и его принципы. Учебники стояли аккуратной стопкой — он сделал все, что мог. Он боролся до конца. И проиграл.              Он слышал, как Минхо ворочается на своей кровати, слышал его ровное дыхание. Казалось, тот уже уснул, утомленный собственным развратом.              — Минхо, — тихо, почти шепотом, так, что звук едва сорвался с губ, позвал Чонин.              — М? — послышался сонный, заторможенный отклик.              Чонин сглотнул комок стыда, страха и странного, щемящего облегчения. Гордость сдалась. Ее добили усталость, животный страх перед отчислением, перед позором перед родителями и… странная, извращенная благодарность к этому несносному, пошлому соседу, который своим грязным, неприличным дурачеством не дал ему сойти с ума окончательно.              — Дай свою штуку. Ту… микронаушник. Я… я согласен.              В темноте послышалось шуршание простыни, скрип пружин. Через мгновение теплый, смутно видимый силуэт Минхо отделился от кровати и подошел к нему. Он пах сном, теплом и своим обычным, навязчивым одеколоном. Он молча протянул руку. Чонин на ощупь взял крошечное, почти невесомое устройство. Пластик был прохладным, как лезвие ножа.              — Не ссы, — так же тихо, но уже без тени насмешки, сказал Минхо. Его голос в темноте звучал низко, уверенно и по-деловому. — Я все прочитаю. Все эти твои «анналы», «короткие» дела и «вкладывания рук». Все будет ок. Спи.              Он похлопал Чонина по плечу — короткий, ободряющий жест — и так же бесшумно, как тень, вернулся на свою кровать.              Чонин зажал микронаушник в кулаке так крепко, что крошечный пластик впился в ладонь. Он чувствовал, как по его спине бегут мурашки — ледяные мурашки страха и горячие мурашки стыда. Это было предательство. Предательство всех своих принципов, всего, во что он верил. Но в кармане его рюкзака уже лежала тайно распечатанная в институте стопка листов с ответами. Завтра. Завтра он станет мошенником, лжецом и обманщиком.              А сегодня он просто закрыл глаза, пытаясь загнать обратно предательскую влагу, выступившую на глазах, и слушал, как ровно и спокойно дышит его сосед по ту сторону темноты — его сообщник, его спаситель и его личный демон-искуситель.              

***

      Утро встретило Чонина неласковым серым светом, пробивавшимся через запыленное окно общежития. Он не мог сказать, что спал. Скорее, он проваливался в короткие, беспокойные обрывки сна, где профессор Ким с головой льва требовал назвать ему не только даты, но и интимные подробности жизни Пипина Короткого.              Минхо, на удивление, был уже на ногах. Он расхаживал по комнате, бодрый и собранный, словно готовился не к операции по спасению неудачника-соседа, а к собственной танцевальной битве.              — Ну что, боец, — его голос прозвучал слишком громко для спящего мозга Чонина. — Готов к великому мошенничеству?              Чонин просто стонал, зарывшись лицом в подушку.              — Не могу. Я не могу это сделать.              — Можешь, — Минхо подошел к его кровати и сел на край. В руках он держал тот самый микронаушник и миниатюрный микрофон. — Слушай сюда, и запоминай. Это — твое ухо. — Он ткнул пальцем в крошечное устройство. — А это — мой рот. — Он помахал перед носом Чонина микрофоном. — Все, что я скажу в этот микрофон, ты услышишь там. Проще простого.              Чонин сел, его лицо было бледным, а глаза подозрительно блестели.              — А если он выпадет? Он же такой маленький! Он застрянет у меня в мозгу, и мне будут делать операцию, и все узнают!              — Не выпадет, — терпеливо, как нянька, ответил Минхо. — Он сидит плотно. Проверено. Даже если ты будешь трясти головой, как сумасшедший, он останется на месте.              — А батарейка? А вдруг она сядет прямо посреди экзамена?!              — Она держит заряд пять часов. Твой экзамен — максимум полтора. Мы в безопасности.              — А если меня поймают? — голос Чонина дрогнул. — С металлоискателем или что-то такое…              — Чонин, милый, — Минхо положил руку ему на плечо, и его прикосновение было на удивление твердым и успокаивающим. — Это же не аэропорт. Это наша помойка-универ. Никто никого не ловит. Я сам так три пары пересдал, и все окей. Преподы даже удивлялись, откуда у меня такие познания в анатомии появились.              Чонин глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в руках. Он посмотрел на Минхо — на его уверенное, слегка насмешливое лицо.              — Я так боюсь, — признался он тихо, сжимая простыню пальцами. — У меня живот сводит.              Минхо смотрел на него несколько секунд, а потом лицо его озарила новая, еще более хитрая ухмылка.              — Слушай, давай заключим пари. Если ты сдашь — а ты сдашь — я исполню любое твое желание. Любое. Хочешь, я буду мыть посуду за тебя месяц? Хочешь, перестану разбрасывать носки? Хочешь… — он наклонился чуть ближе, и его голос стал игривым и соблазняющим, — что-то более интересное?              Идея была настолько абсурдной, что выбила Чонина из колеи паники. Любое желание? От Ли Минхо? Это было все равно что получить лампу с джинном, который специализируется на стриптизе и сарказме.              Чонин молча слез с кровати, подошел к своему столу и взял оттуда самую аккуратную, идеально сложенную папку. Его главный конспект, его детище, выстраданное и выписанное каллиграфическим почерком, с цветными закладками и пометками на полях.              — Вот, — он протянул папку Минхо. — Все ответы. И мои заметки, как лучше подать информацию. Только… не теряй.              Минхо взял папку с неожиданной серьезностью, как будто ему вручали государственную тайну.              — Не потеряю. Обещаю. Давай проверим связь, когда будешь в универе. Зайдешь в туалет или в пустой коридор, и скажешь мне.              

***

             Путь до университета был для Чонина похож на дорогу в ад. Каждый прохожий казался подозрительным, каждый шорох — шагами охраны. Он зашел в главное здание, его сердце колотилось где-то в горле. Забравшись в кабинку уборной на первом этаже, он сжал в руке телефон.              — Минхо? — прошептал он. — Ты меня слышишь?              В ухе раздался легкий щелчок и ясный, чистый голос:              — Слышу. Все окей?              — Да, вроде… — Чонин выдохнул.              И тут в наушнике раздалось нечто иное. Голос Минхо стал низким, бархатным, намеренно томным, и в нем зазвучали откровенные, отточенные нотки флирта.              — А знаешь, Йенни… Ты сегодня с утра такой растерянный и милый. Глаза большие, испуганные… Мне аж захотелось тебя поцеловать. Или прижать к стене… и проверить, так ли хорошо ты слушаешься, как будешь слушать меня сегодня.              Чонин аж подпрыгнул, ударившись локтем о дверь кабинки. По его лицу и шее разлился густой, пунцовый румянец, такой жаркий, что ему показалось, будто из ушей повалит пар.              — Минхо! Идиот! — выдохнул он в телефон, озираясь, как будто кто-то мог подслушать. — Прекрати! Я все слышу, связь отличная, заткнись!              В наушнике прозвучал довольный, тихий смешок.              — Отлично. Значит, мой голосок будет звучать в твоей голове чисто и ясно. Как на исповеди. Удачи, милый. Я на связи.              Связь прервалась. Чонин стоял, прислонившись лбом к прохладной двери, пытаясь отдышаться. Его колени слегка подрагивали, но странным образом панику как рукой сняло. Ее место заняла знакомая, почти бытовая ярость на этого невыносимого типа. И наверно, именно это ему и было нужно.              Он вышел из уборной, выпрямил плечи и с новым, пусть и показным, спокойствием направился к дверям аудитории, где его уже ждал профессор Ким и судьбоносный экзамен. В его ухе молчал крошечный кусочек пластика, а в голове звучал эхо наглого, пошлого голоса, который теперь был его единственной надеждой.              Аудитория встретила Чонина ледяным молчанием и пронзительным взглядом профессора Кима, сидевшего за своим массивным столом, как инквизитор на суде. Сердце Чонина бешено колотилось, отдаваясь глухими ударами в висках. Он подошел к столу, протянул дрожащую руку и вытащил скрипящий бумажный билет.              — Билет номер семнадцать, — громко объявил профессор, и его голос прозвучал, как похоронный колокол.              Чонин прочитал вопросы, и мир поплыл у него перед глазами.        Великая хартия вольностей: предпосылки, основные положения и историческое значение. Столетняя война: причины, основные этапы, итоги.              Он знал это. Он зубрил это всю прошлую ночь. Но сейчас его мозг был похож на вытертую дочиста школьную доску, на которой лишь мелом написали «ПАНИКА».              — Вам дается пятнадцать минут на подготовку, — сухо изрек профессор и отвернулся, принимаясь разбирать какие-то бумаги.              Чонин рухнул на свое место за первую парту, сгреб ручку и листок для черновика. Его пальцы не слушались. Он судорожно набрал на телефоне сообщение Минхо: «Билет 17. 1. Хартия вольностей. 2. Столетняя война. ГОВОРИ».              Ответ пришел почти мгновенно. В ухе раздался спокойный, деловой голос:              — Окей, слушай. Первый вопрос. Великая хартия вольностей. 1215 год. Основные причины: произвол короля Джона Безземельного, высокие налоги, неудачи в войнах. Записывай ключевые слова: «бароны», «Манья Карта», «ограничение власти», «Хартия — не для крестьян».              Голос был четким, инструктивным. Чонин, словно автомат, начал строчить на листке, переводя ровную речь Минхо в хаотичные, но осмысленные тезисы. Потом перешли ко второму вопросу. Минхо сыпал датами, именами, названиями битв. Чонин даже начал чувствовать слабый призрак уверенности. Может, все получится.              — Время вышло. Господин Ян, к доске, — раздался голос профессора.              Чонин поднялся, сжимая в потной руке свой листок с пометками. Он подошел к доске, взял мел и обернулся к аудитории, в которой, кроме профессора, сидело еще три несчастных студента, доживавших свои минуты.              — Первый вопрос… — его голос дрогнул. Он откашлялся. — Великая хартия вольностей…              И в этот момент в его ухе голос Минхо изменился. Из ровного и делового он стал… томным. Глубоким. С хрипотцой.              — Ммм, Йенни… — прошептал Минхо, и от его голоса по коже Чонина побежали мурашки. — Ты сейчас там такой официальный… у доски… А я представляю, как ты стоишь, сосредоточенный такой, в своей милой рубашке… Я бы сейчас с удовольствием стянул с тебя эти штанцы… и подписал бы на твоей попке свою собственную хартию вольностей… Разрешил бы тебе все, что захочешь…              Чонин замер с открытым ртом. Мел выскользнул из его пальцев и с треском разбился о пол. Он покраснел до корней волос. Что, черт возьми, происходит? Минхо параллельно с кем-то еще говорит? Но микрофон… он же должен быть рядом с ним. Может, он с девушкой?              — …основные предпосылки… — с трудом выдавил Чонин, пытаясь игнорировать горячий шепот в своем ухе. — …произвол королевской власти…              — Да, произвол… — тут же продолжил Минхо, его голос звучал так, будто он улыбается. — Я бы тоже сейчас проявил произвол… Прижал бы тебя к этой холодной доске… Ты бы чувствовал мое дыхание на своей шее, пока я бы рассказывал тебе… об основных положениях… Ммм, статья тридцать девять… «Ни один свободный человек не будет арестован…» А я бы тебя арестовал своими руками… Не отпускал бы до самого конца…              Чонин чувствовал, как горит не только его лицо, но и шея, и уши. Он уставился в свой листок, пытаясь найти там спасительные слова, но буквы плыли. Он понял. С ужасом, смешанным с невероятным возбуждением, он понял. Все эти слова, этот тяжелый, влажный шепот, эти пошлые, извращенные фантазии… Они были адресованы ему. Прямо сейчас. Пока он стоит на экзамене.              — Мистер Ян, вы нам расскажете про хартию или будете краснеть, как девица на выданье? — раздался едкий голос профессора.              — Бароны! — почти выкрикнул Чонин, хватая ртом воздух. — Бароны вынудили короля подписать хартию! В 1215 году! В Раннимиде!              — Правильно, — прошептал Минхо в ухо, и Чонину почудилось, что он слышит его довольное дыхание. — Молодец. А знаешь, что эти бароны хотели от короля? Они хотели, чтобы он входил в них… только по правилам… по договору… Как я хочу в тебя… глубоко и по всем правилам искусства…              Чонин закрыл глаза на секунду, чувствуя головокружение. Он пытался говорить, вставляя исторические факты в паузы между этим развратным потоком сознания. Это было невыносимо. Это было самое унизительное и самое пьянящее испытание в его жизни. Он отвечал, его голос звучал ровно, но внутри все горело. Он слушал и историческую лекцию, и откровенный порно-рассказ, в котором главным героем был он сам. И самое ужасное было в том, что несмотря на весь ужас происходящего, он сдавал экзамен. И сдавал его, судя по кивающему лицу профессора, вполне успешно.              Чонин сглотнул комок в горле, чувствуя, как под взглядом профессора и от того, что нашептывает Минхо, по его спине бегут мурашки. Первый вопрос, каким-то невероятным образом, был позади. Профессор Ким, скрестив руки на груди, кивнул с таким выражением лица, будто только что съел лимон, но он был доволен.              — Что ж, продолжим, — проскрипел он. — Второй вопрос. Столетняя война.       Чонин кивнул, слишком резко, и снова повернулся к доске. Его рука потянулась к мелу, но пальцы дрожали. Он слышал, как Минхо в ухе делает глубокий вдох, и его сердце упало. Он знал, что это не конец.              — Причины войны… — начал Чонин, и его голос прозвучал хрипло.              — Причины… — тут же подхватил Минхо, и его голос снова стал низким, бархатным, полным неприличных намерений. — Династические притязания… Английские короли хотели надеть французскую корону… Примерно, как я хочу надеть на тебя кое-что другое, Йенни… Представляешь, мои руки на твоей талии, а я медленно, так медленно…              Чонин закашлялся, притворяясь, что подавился собственным дыханием. Он судорожно начал писать на доске даты, выводя кривоватые цифры.              — 1337 год… начало… Эдуард III предъявил права на французский престол…              — Ммм, начало… — вздохнул Минхо, и в его голосе слышалось сладострастное томление. — Это всегда самое волнующее… Напряжение… Ожидание первого прикосновения… Ты сейчас там, наверное, весь напрягся, стоишь у доски, а я здесь, в нашей комнате, лежу на твоей кровати… и думаю, как бы я начал с тобой свою войну… С чего бы я начал завоевание, а?              — Основные этапы! — почти выкрикнул Чонин, пытаясь заглушить этот голос собственным. — Эдвардианская война… битва при Креси… 1346 год…              — Битва… — прошептал Минхо, и Чонину почудился звук поцелуя в микрофон. — Да, это была бы настоящая битва… Ты бы пытался сопротивляться, конечно тихо, чтобы препод не услышал… а я бы шептал тебе на ухо, как английские лучники при Креси… точными выстрелами разбивали спесивых французских рыцарей… Я бы тоже разбил твою спесь, Чонин… заставил бы тебя сдаться… молить о пощаде…              Чонин чувствовал, как пот стекает у него по виску. Он продолжал писать, механически выводя имена и даты: «Черный принц», «Пуатье 1356», «Карл V Мудрый». Его голос звучал ровно, но внутри все было перевернуто с ног на голову. Он стоял и рассказывал о военных тактиках, а в его ухе разворачивалась откровенная, грязная фантазия, где он был главным действующим лицом.              — Период перемирий… — выдавил он, чувствуя, как горит его шея под воротником рубашки.              — Ах, перемирие… — Минхо сделал паузу, и было слышно, как он облизывает губы. — Это когда можно передохнуть… перевести дух… лежать вместе, обнявшись, мокрые и довольные… и я бы смотрел, как ты дышишь… как твоя грудь поднимается и опускается… а потом мои губы нашли бы твой сосок…              — Жанна д’Арк! — вдруг выпалил Чонин, отчаянно пытаясь вернуться к истории. — 1429 год… освобождение Орлеана!              — Орлеан… — задумчиво протянул Минхо. — Освобождение… Интересное слово. Я бы тоже хотел тебя освободить, Чонин… Освободить от этих дурацких комплексов и этой стыдливой робости… Хочу услышать, как ты стонешь… Тихо-тихо, прямо в ухо профессору, пока рассказываешь про итоги войны… Говори, милый, говори… Какие итоги?              Чонин, на автомате, глядя в пустоту широко раскрытыми глазами, начал бубнить:              — Англия… потеряла все континентальные владения… кроме Кале… Усиление… национального самосознания во Франции… Развитие военного дела…              — Развитие… — с наслаждением повторил Минхо. — Да, мы бы с тобой точно кое-что развили… Нашу собственную тактику… Наши собственные сражения в нашей комнате… Я бы научил тебя таким пируэтам, какие и не снились моим преподавателям по хореографии…              — Все, — вдруг резко сказал профессор Ким. Чонин вздрогнул и обернулся. Старик смотрел на него с неожиданным, почти человеческим интересом. — Достаточно. Не ожидал, мистер Ян, что вы проявляете такой… страсти к предмету. Видно, что готовились. Ответ засчитан.              Чонин стоял, не в силах пошевелиться. Кровь стучала в его висках, лицо пылало, а в ухе стояла оглушительная тишина. Экзамен был окончен. Он сдал. Ценой своего душевного спокойствия и невинности ушей, но он сдал.              Он кивнул профессору, не в силах вымолвить ни слова, и, как во сне, побрел к выходу. Едва он переступил порог аудитории, как в ухе снова раздался голос Минхо, уже обычный, довольный и наглый.              — Ну что, герой? Сдал? Слышал, старый кирпич тебя похвалил. Жду тебя в общаге. Обещаю, настоящее «подведение итогов» войны будет куда интереснее, чем в учебнике.              

***

             Чонин ворвался в комнату как ураган, захлопнув дверь с такой силой, что стекло в окне задребезжало. Его лицо пылало от смеси ярости, смущения и дикого возбуждения, которое он никак не мог загнать обратно. Грудь вздымалась от учащенного дыхания.              — Ли Минхо! — выкрикнул он, застыв посреди комнаты и сжимая кулаки. — Что это, блять, было?! Какого хуя ты там себе позволил?! Это был экзамен, а не порно-радио для одного слушателя!              Минхо лежал на своей кровати в той же позе, что и утром, с телефоном в руках. На его лице расцвела самая довольная и наглая ухмылка, которую Чонин когда-либо видел.              — А? — невинно протянул Минхо, приподнимаясь на локте. — Что было? Я тебе отвечал на вопросы. Ты же сдал, я слышал. Молодец, кстати.              — Отвечал на вопросы?! — Чонин фыркнул от негодования. — Ты половину времени описывал, что бы ты сделал с моей… с моей задницей у доски! Ты вставлял похабщину в каждый второй исторический термин! Я чуть не сгорел там заживо от стыда!              Минхо привстал, его глаза блестели азартом.              — И что? Сработало? Профессор ничего не заподозрил?              — Он похвалил мою «страсть к предмету»! — почти завыл Чонин, проводя рукой по лицу. — Я думал, у меня случится инфаркт! Я до сих пор не могу прийти в себя! Что, черт возьми, на тебя нашло?              Минхо наконец поднялся с кровати и подошел к Чонину. Он стоял близко, слишком близко, и его взгляд стал серьезнее.              — На меня «нашло» понимание, что ты зажат как тиски, Чонин. Ты был на грани паники. Я это слышал по твоему голосу, когда ты зашел в туалет. Если бы я просто сухо диктовал тебе даты, ты бы взорвался от напряжения. Твои нервы были натянуты как струна.              Чонин молчал, тяжело дыша, не в силах возразить.              — Мне нужно было тебя выбить из этого состояния, — продолжал Минхо, его голос стал тише, но в нем появилась сталь. — Сбить с толку. Переключить твой мозг. Заставить его работать на двух фронтах сразу — на историю и на… мою болтовню. Чтобы у тебя просто не осталось ресурсов на панику.              Он сделал паузу, изучая разгневанное лицо соседа.              — И знаешь что? Сработало. Ты сосредоточился на том, чтобы не покраснеть еще сильнее и не провалиться сквозь землю от моих слов, и твой внутренний перфекционист просто взял и выдал все, что ты учил, на автомате. Без дрожи в коленках. Ну, почти без.              Чонин отступил на шаг, его гнев начал медленно уступать место осознанию. Он вспомнил, как сначала отвлекался на этот развратный шепот, а потом… Потом он действительно отвечал. Ровно. Уверенно. Даты и имена всплывали сами собой, пока другая часть его мозга была занята обработкой шокирующих образов, которые нашептывал Минхо.              — Это… это самое идиотское и гениальное, что я когда-либо слышал, — наконец выдохнул он, облегченно рухнув на свою кровать.              Минхо снова ухмыльнулся, его уверенность вернулась в полном объеме.              — Я знаю. Я же гений. И кстати, о гениальности… — он подошел еще ближе и наклонился, опираясь руками о спинку кровати по обе стороны от Чонина, замыкая его в ловушку. — Ты свой экзамен сдал. А значит, наше пари в силе. Я теперь твой должник. Так что… какое у тебя будет желание, Йенни?              Его взгляд снова стал томным и многообещающим, точно таким же, как голос в микрофоне. Чонин почувствовал, как по его щекам снова разливается краска, но на этот раз паники не было. Было лишь странное, щемящее любопытство и осознание, что игра только начинается.              Чонин замер, заглядевшись в насмешливый взгляд Минхо. Тот все так же стоял над ним, опираясь о кровать, и от этого взгляда по спине пробежали знакомые мурашки — те самые, что сводили с ума на экзамене.              — Желание? — Чонин сглотнул. Голос снова предательски дрогнул. — Я… я еще не думал.              — Не думал? — Минхо приподнял бровь. — А я вот думал. Пока ты там, весь такой краснощекий, рассказывал про Жанну д’Арк, я тут лежал и составлял список. Хочешь, зачитаю?              Он не дождался ответа, приблизив губы к самому уху Чонина, и его шепот стал таким же горячим и влажным, как в наушнике.              — Вариант первый: я могу снять с тебя эту дурацкую рубашку… очень медленно… пуговица за пуговицей… А потом повторить все, что я нашептывал тебе на экзамене. Только уже без микрофона. Прямо здесь.              Чонин почувствовал, как по телу разливается жар. Он попытался отодвинуться, но спинка кровати была прочной.              — Вариант второй, — продолжил Минхо, его пальцы легонько провели по рукаву Чонина, вызывая новый приступ дрожи. — Я могу взять твой самый аккуратный конспект… и прочитать его тебе вслух. Но только так, как я это делаю. Со всеми… дополнениями. Представляешь? «Великая хартия вольностей, статья двенадцатая…» — он перешел на шепот, — «…гласит, что я имею право развести твои ноги вот так…»              — Минхо… — попытался запротестовать Чонин, но его голос звучал слабо и неубедительно.              — Или вариант три, — Минхо отступил на шаг, и в его глазах заплясали чертики. — Самый простой. Ты прямо сейчас говоришь, чего хочешь. Одно слово. Одно желание. И я его исполню. Без вопросов.              Он выжидающе смотрел на Чонина, и в его взгляде читалось не только озорство, но и что-то еще… Искреннее любопытство. А может, даже предвкушение.              Чонин закрыл глаза. В голове стоял гул — отголоски адреналина, стыда, злости и чего-то нового, пьянящего и пугающего. Он вспомнил тяжелое дыхание Минхо в наушнике, его низкий, соблазняющий голос, обещания, от которых кровь стыла и кипела одновременно.              Он сделал глубокий вдох, собираясь с духом, и открыл глаза. Его собственный голос прозвучал тихо, но четко, без тени дрожи:              — Вариант один. Но… — он посмотрел прямо на Минхо, и в его взгляде впервые за весь день вспыхнул не страх и не смущение, а вызов. — Но начинай с конца. Сначала… повтори про «итоги войны». А уж потом… хартию вольностей.              На лице Минхо на мгновение отразилось самое настоящее, ничем не прикрытое удивление. Затем его губы медленно растянулись в широкой, довольной, по-настоящему счастливой ухмылке. Он снова наклонился, и теперь его дыхание смешалось с дыханием Чонина.              — Как пожелаешь, преподаватель, — прошептал он, и его пальцы нашли первую пуговицу на рубашке Чонина. — Урок начинается.              Пуговица со щелчком расстегнулась под пальцами Минхо. Чонин вздрогнул, но не отодвинулся. Его сердце бешено колотилось, отдаваясь в ушах тем же ритмом, что и на экзамене. Только теперь не было страха — лишь оглушительное, сметающее все тревоги ожидание.              — Итоги войны, — низко начал Минхо, его губы почти касались уха Чонина. — Англия… — он расстегнул вторую пуговицу, его пальцы обожающими горячими точками скользнули по обнажившейся коже, — …потеряла все континентальные владения…              Третья пуговица. Дыхание Чонина участилось. Он запрокинул голову, упираясь затылком в стену.              — …кроме Кале… — прошептал Минхо, и его язык провел по мочке уха Чонина, заставив того сдавленно ахнуть. — Но это… не наш случай. Я не собираюсь ничего терять.              Он резким, но ловким движением стянул с Чонина рубашку, скинул ее на пол и прижал ладони к его горячей груди, чувствуя, как бешено бьется сердце.              — Усиление национального самосознания… — Минхо прикусил его ключицу, и Чонин невольно выгнулся, впиваясь пальцами в его плечи. — А у нас… будет усиление кое-чего другого.       Он легко перевернул Чонина, прижимая его грудью к прохладной стене. Тот не сопротивлялся, его тело, напряженное и послушное, само подсказывало движения.              — А теперь… — губы Минхо снова оказались у самого уха, и его голос стал густым, как мед, и таким же сладким. — Хартия вольностей. Статья первая… Церковь свободна. — Он провел рукой вдоль позвоночника Чонина, заставив его содрогнуться. — А наша церковь… будет вот здесь. — Ладонь Минхо легла на его поясницу.              — Статья тридцать девятая… — он прижался к Чонину всем телом, и тот почувствовал его возбуждение сквозь тонкую ткань штанов. — Ни один свободный человек… не будет заточен в темницу… — Минхо обхватил его за талию, впиваясь пальцами в кожу. — …но я сделаю тебя своим пленником, Чон-а. Добровольным.              Чонин обернулся, его глаза были темными, полными того самого вызова, что он бросил минуту назад. Он сам поймал губы Минхо в поцелуе — жадный, неумелый, полный долго сдерживаемого желания. Это был уже не экзамен, не игра. Это была капитуляция. И его собственная победа. Минхо, удивленный, но безмерно довольный, ответил с той же страстью, подхватив его порыв. Урок истории был окончен. Начинался практикум.              Пространство между кроватью и стеной сузилось до размеров клетки, наполненной густым, горячим воздухом. Чонин стоял, прижатый ладонями Минхо к шершавой поверхности стены. Прохлада штукатурки на его обнаженной груди смешивалась с жаром, исходившим от тела, прижатого к его спине. Каждое нервное окончание на его коже кричало, будто пытаясь впитать каждый звук, каждый вздох, каждое прикосновение.              Минхо не спешил. Его губы скользнули от уха вниз, по линии шеи, оставляя на влажной коже следы-обещания. Он чувствовал, как под его ладонями трепещут мышцы спины Чонина, как тот учащенно дышит, зарывшись лицом в собственное плечо.              — Статья двенадцатая… — его голос был низким, густым, он вибрировал где-то в области лопаток Чонина. — «Ни щитовые деньги, ни какие-либо сборы… не должны взиматься…» — Минхо расстегнул пряжку его ремня, и металл звякнул, оглушительно громко в тишине комнаты. — …в королевстве нашем без общего совета…              Застежка молнии расползлась с шепотом, похожим на змеиное шипение. Чонин сглотнул, чувствуя, как штаны тяжело сползают с его бедер, обнажая кожу прохладному воздуху. Его собственное тело предательски реагировало на каждое слово, на каждое движение, стыдливо выдавая то возбуждение, которое он тщетно пытался скрыть на экзамене и которое теперь не было смысла скрывать.              — Но с тобой… — Минхо прижался к нему всем телом, и Чонин почувствовал жесткую ткань его штанов и жар кожи сквозь нее. Его руки скользнули по бокам Чонина, ладони легли на его живот, заставляя мышцы непроизвольно напрягаться. — …я возьму все. Без всякого совета.              Он развернул Чонина к себе. Тот не сопротивлялся, его лицо было залитым румянцем, губы припухшими от поцелуя, глаза — темными, почти черными от расширившихся зрачков. В них читалась не робость, а вызов, смешанный с тотальной капитуляцией перед тем, что сейчас последует.              Минхо смотрел на него, словно видя впервые. Его пальцы медленно провели по его ребрам, ощутили частый стук сердца под тонкой кожей, скользнули вниз, к линии бедер.              — Ты так дрожишь, — прошептал он, и в его голосе не было насмешки, лишь густое, плотное удовлетворение. — Как на экзамене. Только сейчас… не от страха.              Его ладонь, твердая и уверенная, накрыла его член, и Чонин резко вдохнул, выгибаясь всем телом, его пальцы впились в плечи Минхо, цепляясь и царапая кожу. Голова запрокинулась, обнажая уязвимую линию горла.              — Да… — вырвалось у него сдавленно, это было и признание, и просьба, и капитуляция, все в одном слове.              Минхо улыбнулся, его ухмылка стала мягче, но от этого не менее хищной. Он притянул Чонина к себе, и их тела слились в новом поцелуе — уже не дерзком вызове, а глубоком, влажном, полном взаимного понимания и нарастающей жажды. Он медленно опустил Чонина на его же кровать, на скомканные простыни, которые все еще хранили запах его ночного беспокойства. И когда Минхо навис над ним, заглядывая в его потемневшие глаза, он прошептал голосом, сиплым от желания:              — Основной принцип любой войны, Чонин, — тихо сказал Минхо, глядя ему прямо в глаза, — и любой осады… это терпение и подготовка. Ты уже готов?              Его колено мягко, но настойчиво раздвинуло ноги Чонина, заняв место между ними. Чонин резко вдохнул, его бедра непроизвольно сомкнулись, пытаясь захватить чужеродный объект, но Минхо не отступил.              — Не сопротивляйся, — его голос стал низким и влажным. — Помнишь, что случилось с непокорными городами во время Альбигойского крестового похода? «Убивайте всех. Господь узнает своих».              — Это ужасная цитата… — выдохнул Чонин, чувствуя, как его собственное тело предает его, расслабляясь и позволяя колену Минхо занять более удобное, более глубокое положение.              — Но эффективная, — парировал Минхо. Он наклонился еще ниже, и его губы коснулись шеи Чонина, чуть ниже уха. Язык обрисовал мочку, заставив того содрогнуться. — Я не буду убивать… Но завоевывать — буду.              Все мысли о истории, об экзамене, о стыде — все это растворилось, смытое волной нарастающего, животного возбуждения. Чонин выгнул спину, когда губы Минхо нашли его сосок, а зубы слегка сжали чувствительную кожу. Его руки, до этого бессильно лежавшие по сторонам, сами потянулись к спине Минхо, притягивая его ближе.              — Минхо… — его имя сорвалось с губ Чонина хриплым, не своим голосом. Это было не требование остановиться, а признание поражения. Мольба.              Минхо оторвался, его глаза горели триумфом в полумраке.              — Видишь? — он прошептал, его рука скользнула между их тел, стягивая боксеры сначала с Чонина, а потом с себя. — Твоя линия обороны пала. Без боя. Теперь… начинается оккупация.              Он не говорил больше ни о каких исторических событиях. В них не было нужды. История была лишь дымовой завесой, игрой, которая привела их к этой точке. Когда первый, смазанный прохладным лубрикантом палец Минхо медленно, неумолимо вошел в него, Чонин закричал — тихо, сдавленно, закусив губу. Это была не боль. Это было разрушение последней стены. И начало чего-то абсолютно нового.              Воздух в комнате стал густым и тяжелым, пахнущим потом, лубрикантом и чем-то острым, электрическим — запахом полной потери контроля. Чонин лежал на спине, его ноги были раздвинуты и согнуты в коленях, а запястья Минхо держал прижатыми к матрасу над головой. Это была не грубая сила, а демонстрация власти, от которой по телу Чонина бежали мурашки.              — Ты так красив, когда полностью открытый, — прошептал Минхо, его голос был хриплым от желания. Он медленно двигал пальцами внутри Чонина, растягивая, готовя, изучая каждую реакцию. — Твоё тело рассказывает мне всю твою историю… Каждый стон — это новая глава.              Чонин не мог ответить. Он мог только дышать, короткими, прерывистыми вздохами, и смотреть на Минхо широко раскрытыми глазами, в которых плескалась смесь шока, стыда и невероятного, сокрушительного возбуждения. Когда Минхо добавил второй палец, боль была острой, но кратковременной, быстро сменившись давящим, наполняющим ощущением, от которого перехватывало дух.              — Вот так… — Минхо наклонился и поймал его губы в поцелуе, грубом и влажном, заглушая его стоны. — Прими это. Вся твоя гордость… вся твоя принципиальность… Я чувствую, как они тают.              Он убрал пальцы, и Чонин издал непроизвольный звук протеста, чувствуя пустоту. Но это длилось лишь мгновение. Минхо выпрямился, стоя на коленях между его ног. В тусклом свете его тело, мускулистое и рельефное, казалось высеченным из мрамора. Он взял свой член в руку, направляя к растянутому, блестящему от лубриканта входу.              — Смотри на меня, — приказал он, и Чонин, завороженный, подчинился. — Смотри, как я вхожу в историю.              Он двинулся вперед. Медленно. Неумолимо. Давление было огненным, разрывающим. Чонин закричал, выгибаясь, его пальцы вцепились в простыни. Это было слишком. Это было невыносимо. Это было именно то, чего он боялся и жаждал одновременно.              — Дыши, Йенни, — голос Минхо прозвучал у него в ухе, пока он замирает, давая ему привыкнуть. — Дыши через это. Как через панику на экзамене. Я с тобой.              И снова эти слова подействовали как заклинание. Чонин сделал судорожный, рыдающий вдох, и его тело, напряженное до предела, начало понемногу расслабляться, принимать его, обволакивать жаром. Боль отступила, уступив место новому, незнакомому чувству — чувству полного, абсолютного наполнения.              Минхо начал двигаться. Сначала медленно, почти невыносимо нежно, вымеряя каждый сантиметр. Чонин стонал, его голос срывался на высоких нотах, которые он сам от себя не слышал. Его ноги обвились вокруг бедер Минхо, притягивая его глубже, требуя большего.              — Да… вот так… — Минхо дышал ему в шею, его ритм учащался, движения становились увереннее, жестче. Он нашел угол, который заставил Чонина взвыть, и стал целенаправленно бить в это место снова и снова. — Кричи для меня. Я хочу слышать тебя.              Чонин не мог ему отказать. Он кричал, он плакал, он умолял, он богохульствовал. Его мир сузился до этого тела над ним, внутри него, до этого голоса, до этого ритма, который выбивал из него душу. Он был разломан, перестроен, заново собран. Он был завоеван.              Когда волна оргазма накатила на него, она была сокрушительной, как цунами. Его тело затряслось в немых конвульсиях, из глаз брызнули слезы, а из горла вырвался долгий, сдавленный, разбитый стон поражения. Он чувствовал, как Минхо находит свое завершение внутри него, с тихим, победным рыком, и последнее, что он осознал, прежде чем сознание поплыло, — это то, что он никогда, никогда не чувствовал себя таким опустошенным. И таким полным. Одновременно.              Сознание возвращалось к Чонину с неохотой, как студенту на утреннюю пару после бессонной ночи. Первым, что пробилось сквозь завесу истощения, было физическое ощущение — липкая, остывающая сырость между ягодицами, на внутренней стороне бедер. Густая, чуть тягучая чужая сперма. Он лежал, прижатый спиной к горячей, влажной от пота груди Минхо, чья рука все еще тяжело лежала у него на талии, словно метка собственника.              Воздух в комнате был густым, пахнущим сексом, лубрикантом с дешевым ароматом вишни и перегаром от их смешанного дыхания. Запах победившей армии на поле боя, подумалось Чонину с горьковатой иронией.              Голос Минхо прорвал тишину, прозвучав прямо у его уха. Он был хриплым от напряжения и усталости, но в нем все так же плясали чертики наглого торжества:              — Ну что, профессор? Поздравляю. Твои собственные «анналы» только что пополнились очень… содержательной и объемной главой. Надеюсь, для потомков хватит.              Чонин фыркнул, не открывая глаз. Его тело чувствовало себя так, будто его переехал каток, а потом еще и отжали в стиральной машине.              — В следующий раз, — его собственный голос звучал сипло и разбито, будто он неделю кричал на стадионе, — я лично проверю твои карманы на предмет презервативов. И вообще… — он наконец приоткрыл веки, чтобы бросить усталый, язвительный взгляд через плечо, — «Я вхожу в историю»? Это пиздец, беспросветный кринж, Минхо. Уровень дешевого порно для домохозяек. Ни капли романтики, одни пошлые штампы. Я разочарован.              Он почувствовал, как за его спиной замерло дыхание Минхо. Потом пальцы на его талии сжались, впиваясь в кожу почти болезненно.              — Постой-постой, перемотай, — Минхо приподнялся на локте, его тень накрыла Чонина. Его глаза, блестящие в полумраке, выискивали каждую деталь на его лице. — «В следующий раз»? Это я правильно расслышал своим чутким ушком, привыкшим к твоим стонущим мольбам? Это что, замаскированное признание, Йенни? Прямо вот так, между «не подпущу» и «полный кринж»?              Чонин тяжело вздохнул, снова глядя в потолок, где трещина в виде Италии казалась теперь ироничным символом его собственной разрушенной обороны. Все пошло наперекосяк. Его красивый, наивный план с романтическим признанием при свечах рассыпался в прах благодаря микронаушнику и похабному потоковому сознанию этого идиота.              — Я… представлял иной сценарий, — с сарказмом выговорил он. — Признаться… ну, может быть, не на фоне заката, но хотя бы без твоих комментариев о «задних входах королевского двора». Сходить куда-нибудь. Или просто поговорить. Цивилизованно. А не вот это вот… — он сделал неопределенный жест рукой, охватывая и скомканные простыни, и пустую склянку от лубриканта на тумбочке, и липкое бесчестье на собственных бедрах. — Но ты… ты, как варвар-вестгот, вломился в мой тщательно выстроенный римский мир со своим дурацким микронаушником и своими летописями интимных дел.              Минхо смотрел на него, и его наглая ухмылка медленно таяла, сменяясь чем-то более пристальным, более уязвимым. В его взгляде читалась не насмешка, а жгучее любопытство.              — Ну так признайся сейчас, — тихо потребовал он. Без шуток. Без подковырок. — Говори. Я хочу услышать. Без редактуры.              Чонин покачал головой, горько-слабая усмешка исказила его губы.              — Сейчас? Серьезно? После всего этого великолепия? — его голос звенел сарказмом. — Когда мы оба потные, липкие, испачканные в сперме и этом дешевом вишневом лубриканте, пахнем как публичный дом после отбоя, а у меня, не поверишь, до сих пор подрагивают ноги? Это твой идеальный момент для выслушивания признаний?              — Да, — без тени сомнения, почти бросая вызов, ответил Минхо. Его взгляд был тяжелым и неотрывным. — Именно сейчас. Здесь. В этом нашем свинарнике. Говори.              Чонин закатил глаза с таким драматизмом, будто играл в шекспировской трагедии, но не смог сдержать маленькой, смущенной улыбки, которая, словно предатель, пробилась сквозь все его защитные сооружения. Он сдался. С треском. С капитуляцией. Он повернулся к Минхо, встречая его упрямый взгляд, и почувствовал, как по его грязной, вспотевшей щеке скатывается одна-единственная, абсурдная слеза.              — Ладно. Ты победил. Так уж и быть, слушай, кретин. Я… я по уши влюблен в тебя. В твои тупые шутки, в твою наглую рожу, в то, как ты превращаешь все в хаос. Доволен, варвар? Теперь ты — позорная, но неизбежная глава в моей дурацкой, абсолютно неисторической личной жизни. Счастлив?              Минхо смотрел на него секунду, его лицо было серьезным маской, а потом оно озарилось такой ослепительной, по-настоящему счастливой и немного наглой ухмылкой, что у Чонина перехватило дыхание. Он не сказал ни слова. Он просто с легким рычанием притянул Чонина к себе и крепко, почти до хруста в ребрах, обнял, прижав его затылок к своему липкому от пота плечу.              И это, как с облегчением понял Чонин, закрывая глаза и растворяясь в этом неловком, негигиеничном, но до абсурда искреннем объятии, было в миллиард раз романтичнее, чем любые заученные слова при свечах. Даже если они оба были липкими, вонючими и абсолютно, беспросветно неправильными.