Вояджер

Накахара стоял посреди гостиной, скрестив руки на груди, и смотрел на Дазая так, будто тот был не просто человеком, а особо мерзким видом плесени, только что обнаруженной на его любимом виде хлеба. — Повтори, — прорычал Чуя. Дазай, развалившийся на диване с видом человека, которому только что подарили мир, лениво потянулся. — Ты оглох? — Дазай как бы тоже не был счастлив данному раскладу событий. Чуя Накахара — последний человек, с которым он бы хотел делить жилплощадь. Он вообще ни с кем не хотел. — Я убью тебя, — прошипел Чуя, дернувшись в сторону напарника. — Но-но-но, Чуя, — руки, поднятые в капитулирующем жесте, заставили немного тормознуть. И зря, — верно, место, песик. Помнишь, что сказал босс? Любое проявление твоей способности, не санкционированное им, и ты будешь сидеть на цепи в подвале. А я буду приносить тебе косточки. Может быть. — Не смущает, что изначально, помнится, его целью было сохранить тебя целым, — процедил Накахара, отойдя от греха подальше на шаг, — не у меня траблы с башкой и маниакальное желание выпялиться. — Тяф-тяф-тяф, — протянул Дазай, — не я неконтролируемо рушу все вокруг, когда кто-то чихнул не к месту. Чуя, стиснув зубы, промолчал. Он ненавидел, когда Дазай был прав. А Мори действительно был очень серьезен. И хотел, чтобы Чуя научился контролировать свою силу до такой степени, чтобы она не выходила из-под контроля даже в моменты сильнейшего гнева. Дазай был идеальным катализатором этого гнева. Чуе плевать, что там о нем думает этот конченный подросток, но вот Накахара, к сожалению, о нем волей-неволей думает дохуя. И все эти мысли не положительные. Он ненавидел Дазая. Ненавидел его ухмылку, его спокойствие, его способность выводить из себя одним своим присутствием. Ненавидел его ебучий отвратный характер, его зашкаливающее чувство превосходства, его действительно нездоровое поведение. Если поначалу Дазай просто бесил, то потом, когда они немного поработали, провели, так сказать, время вместе, это стало трансформироваться в ненависть. Поначалу даже казалось, что Дазай с дефектами, но, в общем и целом, пойдёт. Но нихуя. Чуя ненавидел его, зачастую, слишком жестокие способы выполнения заданий. У Осаму никогда не дрогнула бы рука прибить ребенка или невиновного. Больше этого Накахара ненавидел лишь то, что Дазай и Чую заставляет этим заниматься. Почему бы на очередной миссии не заставить напарника на живую выдирать шестнадцатилетнему пацану, буквально их ровеснику, ногти и зубы, когда того можно было просто пристрелить? Он действительно не располагал никакой информацией. И самое раздражающее — Чуя не мог огрызнуться. Вернее, высказать, все что думает — мог. Отказаться выполнять приказ вышестоящего — нет. Накахара ненавидел общую отстраненность напарника, его холодную голову и абсолютное отсутствие эмпатии. Нет, несомненно для такой работы это полезно. Но когда человек совершенно, совершенно ничего не чувствует, слушая адские крики боли, когда у него вообще ничего не екает от слез ребенка, на глазах которого убили мать, это пугает. Пугает и заставляет ненавидеть. Когда он вытаскивал заледеневшего горе-напарника, из-за которого, они, вообще-то, и проебались, его почудилось, что у Дазая мелькает на лицо что-то вроде благодарности. Когда Дазай так уверенно говорил, что Мори точно придет, имея ввиду, что тот точно отправит подмогу, Чуе казалась надежда в чужих глазах. Когда Осаму со своим другом, которого сам Накахара не слишком переносил на дух, учился водить перед высоткой мафии, Чуя распознал на его физиономии радость. Когда Дазаю впихнули в кабинете нового напарника, наказав заткнуться и делать, что говорят, этот самый напарник сначала заметил удивление, а затем отголоски плохо скрытой злости. Только правда была в том, что все это — хорошо нацепленные маски. Что настоящие эмоции Дазай испытывает лишь в моменты, когда смерть дышит в спину. Не ему — тем, кому не повезло попасться маленькому демону. Чуя не понимал. Не понимал, как можно быть таким. Как можно в шестнадцать лет быть настолько отбитым. Дазай был психом. Чистым, незамутненным психом, завернутым в обертку из обаяния и остроумия. Иногда Накахара ловил себя на мысли, что Дазай наслаждается этим. Наслаждается страхом, который он внушает. Наслаждается болью, которую причиняет. Это было отвратительно. Из мыслей его выдернул тот самый напарник, о котором он думал. Мысли материальны. — Хватит томно вздыхать и злобно пылиться в окно, — перед ним на подоконник шлепнулась черная папка, — у нас новое задание от босса. Чуя почти обрадовался. Всяко лучше, чем находиться с вот этим в одном помещении.

***

Еще одной выводящей из себя особенностью (отклонением, хотелось сказать Чуе), были перепады настроения блядского психа, с которым ему приходилось работать. Сегодня Дазай мог быть в своем «солнечном» настроении. Тогда он улыбался. Улыбка эта была широкой, почти детской, но Чуя видел в ней лишь оскал хищника. Дазай шутил. Шутки его были острыми, циничными, пропитанными черным юмором, который заставлял зубы скрипеть. Вообщем, вел себя, как обычный трудный подросток. А на следующий день резать глотки за лишнее слово и применять к плененным самые ебанутые способы получения информации. Стаскивать с себя все маски и демонстрировать то немногое настоящее, что в нем есть — изворотливый ум и ледяную рассудительность. Второе, несложно догадаться, с ним происходило чаще. Они только что закончили очередное задание — зачистку какого-то мелкого наркокартеля, который посмел перейти дорогу Портовой Мафии. Миссия простая, но исполнение не самое приятное. Потому что сегодня у Осаму плохое настроение. И Накахара отдалено чувствует за это вину. Потому что Дазай ненавидит, когда его не слушают. Когда началась перестрелка, Осаму хотел отправить Чую на проверку периметра, хотя этим и так уже занимались, а потом, когда Дазаю покажется, что нужна его помощь, он бы прибежал и всех раскидал. Он че, реально собака ему? Именно поэтому в ответ напарник получил что-то нечленораздельное, но шибко недовольное. — Чуя, я сказал, что ты выйдешь только тогда, когда я подам тебе знак. А до этого ты не сдвинешься с места, — нахмуренные брови и ледяной тон любого другого человека явно заставили бы прирасти к месту. Но другой человек не был бы Чуей Накахарой. — Я сам разберусь, когда мне двигаться, спасибо, — и действительно ринулся в гущу, выбивая попутно нож, которым хотели замахнуться на Дазая. Ничего плохого не произошло, по сути, из-за его действий, неодобренных непосредственным начальством. И Накахара грешной душой подумал, что Дазая отпустило. Но нет. Чуя за время почти привык к крикам о пощаде. Это стало чем-то само собой разумеющимся. Правда, непонятным. Интересно, кто-то действительно хоть раз рассчитывал всерьез, что его отпустят? Особенно, крича это в бледное лицо такого садиста, как Дазай. Рассчитывали или нет, но отказываться от этой традиции не планировали. Сейчас молодой парень молил о пощаде. Он плакал, обещал все рассказать, лишь бы его и товарищей не убивали. Дазай слушал, склонив голову набок, с той самой своей «детской» улыбкой. А потом, когда парень уже почти поверил в спасение, Дазай просто выстрелил ему в голову. Без колебаний. Без единой тени сожаления. — Зачем? — Чуя не выдержал, — он же все рассказал бы! Дазай пожал плечами. — Слишком много шума. Если бы он мне в такой манере поведал о своих коллегах, то умер бы мучительнее, — Дазай на секунды замер в пол оборота. Сморщился, — и потом, он все равно был бы бесполезен, — Осаму наконец повернулся лицом, — а так... Он посмотрел на Чуи, и в его глазах мелькнуло что-то, от чего у Чуи по спине пробежал колодок. — Так он стал уроком для своих компаньонов, — тот снова развернулся к четверым ребятам, которых держали подчиненные, — не так ли? Ответа не последовало. — Мелкий психопат, — Накахара развернулся, намереваясь вернуться в машину и наконец свалить. Кажется, только его напарник мог растянуть пятиминутное дело на пару часов.

***

Следующие несколько часов они провели в офисе: Дазай выпытывал информацию из новых игрушек, Чуя протоколировал. Особо ничего не узнали, хотя бы немного подняли настроение местному психопату. Не узнали потому, что парень, которого прикончил Дазай двумя часами ранее действительно был одним из немногих, кто мог бы дать им хоть что-то полезное. Этот факт совершенно не удивил, но лишь окончательно взбесил. Чуя с нетерпением ждал окончания всей этой хуйни, чтобы высказать напарнику все, что думает о нем. Отчитавшись Мори, они наконец вышли из кабинета, направляясь к лифту. Ехали в напряженном молчании. Вернее, напряжен был только Чуя, Дазай же скучающе водил взглядом по кнопкам и напевал что-то под нос. Когда они уже двигались по темному холлу на выход, Накахара не выдержал. — Нахера ты убил его? Теперь у нас вообще нихуя нет, — он остановился, сложив руки на груди, — еще и босс недоволен. — Босс постоянно недоволен, прямо как ты, Чуя, — Дазай улыбнулся. В отсутствии света его белая улыбка слишком ярко выделялась, — может, вам обоим стоит задуматься? А то в следующий раз я тоже окажусь недоволен и нечаянно вместо цели пристрелю тебя, — Осаму напоследок повернулся, демонстрируя очевидно натянутое удивление. А затем вырвался вперед. — Ты не ответил на вопрос. Из-за тебя у нас ничего нет. Не пробовал сначала думать, а потом делать? Первую порцию недовольства успешно проигнорировали. Спина напарника даже на секунду не перестала отдаляться в полутьме. — Или тебя так задело, что пацан просил за друзей? Не привык, когда люди думают о других? — Чуя вообще не планировал это говорить. Даже не знает, каким образом это родилось в его уставшей башке. И как приплелось к его чудесному монологу. Наверное, его просто взбесило, что напарник забил за его слова и… Зато теперь он не забил. Дазай резко остановился. Сжал кулаки под длинными рукавами пальто. И за секунду материализовался перед Накахарой. — Знаешь, Чуя, — Дазай вдруг стал серьезным, его улыбка исчезла, и глаза стали холодными, — ты не менее разговорчивый, чем то тело, которое я сегодня лишил способности говорить, — цепкий взгляд черных глаз пробежался по его лицу, — раз уж у нас вечер выражения недовольств, то, позволь узнать, что это было на задании? Сам решишь? Думаешь, у тебя есть на это право? — Дазай выдержал практически театральную паузу, так и не дождавшись ответа, — ты слишком много сомневаешься в словах вышестоящих, — молчание, — в моих словах. Это опасно. Чуя напрягся. Он знал, что это значит. Переход от шуток к угрозам. — Я не сомневаюсь, — Чуя попытался сохранить спокойствие, — я просто... — Просто что? — Дазай сделал шаг к нему, и Чуя почувствовал, как его инстинкты кричат об опасности, но с места не сдвинулся, — просто думаешь, что знаешь лучше? Думаешь, что можешь оспаривать приказы? В руке Дазая появился пистолет. Он держал его небрежно, но Чуя знал, что тот не колеблясь нажмет на курок. И все равно не двигался. Дазай даже не держал его — просто Чуя знал, что бесполезно бежать. И он же не один из тех, кто молит слезно о пощаде. Он скорее примет смерть от такого человека, как Дазай, нежели будет просить. — Я могу пристрелить тебя прямо здесь, Чуя, — голос Дазая был ровным, безэмоциональным, но в нем звучала стальная решимость. По спине пробежал страх. Отказ от побега не равно отсутствие страха, — за одно лишь сомнение. За то, что ты посмел усомниться в моей правоте, — под конец его голос стал тише, почти шепот, но от этого еще более зловещим. Чуя смотрел в эти пустые глаза. В них не было ни злости, ни ненависти. Только холодная, безжалостная логика, которая пугала его больше всего. Это было не человеческое чувство, а расчетливая машина, запрограммированная на уничтожение. — Меня совершенно не волнуют твои чувства. Если что-то не нравится, так и скажи боссу. Думаю, он что-нибудь придумает, — снова эта чертова улыбка. Чуя почувствовал, как его кулаки сжимаются до боли. Он хотел кричать, хотел ударить этого ублюдка, но отголоски липкого глупого страха все еще сковывали его. Страх перед тем, что Дазай мог сделать. Страх перед тем, кем он был. — Ты — мой напарник, Чуя, — Дазай усмехнулся, и эта усмешка была хуже любой угрозы, — я не потерплю, чтобы мой напарник был обузой. Так что, если ты не хочешь стать еще одним «уроком» для кого-то другого, тебе стоит научиться доверять. И молчать. Он опустил пистолет, но взгляд его остался прикованным к Чуи. В нем читалось обещание. Обещание того, что это не конец. Что следующая такая попытка будет еще более напряженной. Напарник отошел на пару шагов, снова развернулся и, как ни в чем не бывало, продолжил путь на волю. Чуя стоял, чувствуя, как по его телу разливается холод. Он в очередной раз ненавидел Дазая. Ненавидел его за то, что он был таким, каким был. Но еще больше он ненавидел себя за то, что не мог ничего с этим поделать. Он был связан с этим психом, и эта связь была для него хуже любой пытки. Он был напарником монстра, и это знание отравляло его изнутри.