Правило предателя|Кащей

Второй год начался с тифозной лихорадки, прошедшей по зоне мутной, гнилостной волной. Болели все, но сильнее всего — старики и те, чьи тела уже подточили голод и холод. Каморка лазарета была переполнена, и врачи, сами едва держась на ногах, лишь разводили руками. Медикаментов не хватало. Костя слег в один из февральских вечеров, когда ветер выл в проволоке так, что казалось, вот-вот сорвет ее со столбов. Сначала его просто знобило, он кутался в ватное одеяло, стуча зубами. Шорин, до определенного момента державшийся стойко, впервые за все время выглядел обеспокоенным. Он приказал соседям по камере менять Косте марлю на лбу, поить его кипятком с сахаром, вливая чуть ли не насильно. — Держись, Кащей, — хрипел Захар, сидя на корточках у его шконки. — Ты ж у нас бессмертный, бля. Тиф тебя не возьмет. Он отдал очередную свою передачку с лимоном, растолок его в кружке с кипятком и заставил Костю выпить. Тот пил, давился, кислота обжигала воспаленное горло. А через пару дней ему стало еще хуже. Он почувствовал это утром, когда не смог даже подняться с нар для утреннего построения. Голова раскалывалась, все тело ломило, пространство ощущалось как галлюцинация. Он попытался встать, но мир поплыл, и он грузно рухнул обратно на матрац. — Кащей, ты че? — прозвучал голос Захара откуда-то издалека. Костя что-то пробормотал в ответ. Рука, которую он положил себе на сырой лоб, была ледяной, но внутри пылал огонь. Подошел Шорин, потрогал его шею. — Горячий, как черт, — сказал мужик, — Санитаров зови. Последнее, что видел Костя перед тем, как потерять сознание, это испуганные лица Камо и Захара. Даже в их глазах читался животный страх подхватить ту же хворь. Санчасть была другим миром. Его бросили на жесткую койку в общей палате, где в два ряда лежали такие же бредящие люди. Санитары, уставшие и безразличные, как роботы, делали уколы, измеряли температуру. Лечение было простым: антибиотики, если повезет, и борьба собственного организма. Следующие несколько недель пролетели для Кости в жарком кошмаре. Ему то казалось, что он снова в карцере, и ледяной холод сковывает его, а через час его тело пылает. Он метался, его привязывали к койке ремнями, а в редкие моменты прояснения сознания он видел, как с соседней койки уносили тело, накрытое простыней. Чтобы не стать очередным таким «телом», он заставлял себя глотать воду, которую ему вливали в рот, пытался есть безвкусную овсяную жижу. Когда тиф отступил, и температура спала, он был совсем не похож на себя прежнего. Ребра проступали под кожей, руки тряслись от слабости. Но в глазах, глубоко запавших и обведенных темными кругами, все еще тлела та самая упрямая искра. Возвращение в камеру было похоже на возвращение домой. Его встретили теплыми, насколько это было возможно, улыбками. Захар молча протянул ему самокрутку, Шорин подал свою кружку с чаем. Камо помог забраться на верхние нары, куда Костю «переселили» на время болезни, чтобы было теплее. — Думал, откинешься, Кащей, — хрипло сказал Захар, когда Костя выдохнул из легких дым. — Не дождешься, — тихо усмехнувшись произнес он в ответ. Выздоравливал он медленно. Тело было слабым, ватным, и потому первый выход на работу после болезни стал для него новым испытанием. Ноги подкашивались, в глазах темнело от натуги. Но он молча таскал тяжелые ящики в столярке, пока не упал, потеряв сознание от истощения. Его откачали, отпоили спиртом, разведенным с водой. И в этот момент над ним склонился Шорин. — Кащей, — сказал старший, присаживаясь рядом. — Хватит геройствовать. Умение вовремя признать слабость это тоже сила. Сядь, отдохни. Весна пришла в колонию грязными ручьями, слякотью и первыми проталинами на замерзшем за зиму дворе. Однажды во время прогулки их камеру столкнули с зоной из другого корпуса. Костя, как обычно, шел по периметру двора, ни на кого не глядя. И вдруг услышал сзади неуверенный голос: — Костян? Это ты? Костя обернулся. Перед ним стоял парень лет двадцати, крепкий, но с испуганными, бегающими глазами. Лицо было знакомым, кажется, парень был с его района. Он молча кивнул, оценивающе оглядывая того. — Да-а, Костян, поздоровел ты тут, — удивленно произнес парняга, оглядывая его мощные, не смотря на подступившую болезнь, плечи, тяжелый взгляд. — Еле узнал тебя. — Че тебе? — коротко бросил Костя. У него не было ни времени, ни желания на воспоминания и долгие разговоры. — Хотел узнать че с Димоном будешь делать, когда выйдешь, — почти мечтательно произнес парень, вперившись взглядом в лицо Кости. — Не понял? — выгнул бровь он, прищурившись. — Так брат твой, Димон, — выдохнул парняга, вдруг напрягшись. — Он того мужика завалил, а потом сам же ментов и вызвал, я с ним был. Нас с тобой в один день повязали, как оказалось. Костя замер. Слова ударили по сознанию. Он отбывал срок не из-за какого-нибудь авторитета из конкурирующей группировки, а из-за родного брата. Сухая, безжизненная пустота, которая заполонила его душу, вдруг треснула. — Гонишь? — со злостью проговорил Костя, наклонившись к парню. — Слово пацана, — запнулся тот, уводя взгляд. — Пацанов здесь нет, запомни, — сказал Костя, положив крепкую ладонь на плечо парняги, — А за информацию спасибо. Больше он не сказал ни слова. Развернулся и пошел прочь, оставив парня с открытым ртом. Он шел по двору, не видя ничего перед собой, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Костя вернулся в камеру, даже не обратив внимания ни на кого. Мужики что-то говорили, но он не слышал. Он подошел к своей шконке, и со всей силы, с диким ревом ударил кулаком по железному каркасу нар и замер, тяжело дыша, с зажмуривая безумные глаза. — Кащей, ты че? — нарушил внезапную тишину Захар, поднимаясь со своего места. Костя медленно повернулся к ним. Его лицо было искажено яростью, и даже болью, какой никогда за ним не замечалось. — А у меня брат, оказывается, сука последняя, — взревел он, и его голос с крика сорвался на хриплый вопль. — Это он бля мужика завалил, скинув все на меня. Мужики были в шоке. Они видели всякое: предательства друзей, подставы от своих же, но чтобы родной брат.. Это был удар ниже пояса даже по их, ожесточенным жизнью, меркам. Шорин снял очки и медленно протер их. Захар подошел ближе. — Ты уверен? — спросил он тихо. — Может, гонят? — С района пацан сказал. В один день нас взяли, — Костя говорил отрывисто, задыхаясь. — Мужики, он же все у меня отнял. Он снова ударил по шконке, и медленно сполз на пол, прислонившись спиной к обшарпанной стене, уткнув лицо в колени. К вечеру мысли и вся эта ситуация довели его, и тогда он решил выпустить свою злость. После ужина, его взгляд упал на того костлявого зэка из другой камеры, который когда-то пырнул его заточкой. Тот, заметив его взгляд, нервно отвел глаза и попытался затеряться у двери. Но Кащей уже шел в его сторону. Мужики расступились, освободив дорогу, не шибко желая попадаться под горячую руку. Ощущение было такое, будто в помещении резко упало давление. — Ты... ты чего? — запинаясь, пробормотал костлявый, прижимаясь спиной к стене. Костя не ответил. Он просто протянул руку, схватил его за грязную телогрейку и с силой рванул на себя, а потом так же резко толкнул головой в бетонную стену. Мужик жалко ахнул, ведь Кащей не дал ему опомниться. Он избивал его без криков, без брани, в полной тишине, нарушаемой лишь глухими ударами и хрипами. Он бил кулаками по корпусу, по лицу, чувствуя, как под его костяшками хрустят хрящи и слышатся глухие стоны. Он не видел перед собой этого жалкого шепелявого зэка. Перед ним был Дима. Это его он был в живот, заставляя того согнуться. Это ему он ломал нос, чувствуя на своих руках кровь. Это своему брату он ломал ребра, мстя за каждый день, украденный в этой бетонной коробке. Его оттащили только тогда, когда шепелявый уже не шевелился, просто лежал на грязном полу. Кащей стоял над ним, тяжело дыша, с окровавленными кулаками. Он посмотрел на свои сбитые костяшки, потом на мужиков. На его лице не было ни капли удовлетворения, лишь та же пустота, что казалось, распространилась на всех присутствующих. Еще через минуту его скрутили и поволокли в карцер. Сидя в холодной бетонной коробке, он смотрел на свои сбитые руки и думал о своей жизни. Теперь у него была цель дожить. Выжить любой ценой, чтобы выйти и встретиться с братцем.

***

Третий год протекал так же, как и второй. Костя стал еще более замкнутым и нелюдимым. Он выполнял работу, соблюдал правила, и думал о своем. Мужики это понимали и оставили его в покое. Иногда Захар или Камо пытались заговорить, отвлечь, но Костя отвечал односложно. Он жил как машина: сон, работа, еда, тренировки. И вновь бесконечные мысли о предательстве родного человека. Шло время, осень снова сменила лето. Костя уже привык к этому ритму жизни, серости и постоянной опасности. Он стал частью системы, но не утопал в ней. Однажды, после обеда, когда камера была почти пуста, с неприятным скрежетом открылась дверь, и в проеме появился надзиратель. — Трофимов, на выход, — буркнул он, — Свидание у тя. — Не, мужик, ты перепутал, — выпрямив спину, произнес Костя. — Трофимов Константин ты? — выдохнул надзиратель, — Я те тут распинаться не буду. Иль хочешь отказаться? Отказаться от свидания в тюрьме, все равно что плюнуть в лицо судьбе, которая наконец-то подкинула хоть какой-то шанс на связь с внешним миром. Даже если это ошибка. Костя молча кивнул. Он подошел к своей шконке, взял телогрейку. Кто? Мать? Но она была уже достаточно стара, чтобы ехать так далеко. Отец, казалось, вообще забыл, что у него есть второй сын. Больше некому. Никого не осталось.

***

Прошло почти три года с того момента, как Костю посадили. За это время в квартире появился новый, более спокойный ритм жизни. Дима изменился. Нет, не превратился в идеального мужчину из романтического фильма, но старался делать для Лизы всё, что было в его силах. Он стал приходить домой вовремя. Если задерживался, то звонил с будки таксофона, его голос в трубке был ровным: «Любимая, через полчаса буду» — слышалось оттуда. И действительно, как по заказу, через полчаса, а то и раньше, раздавался звонок в дверь. Цветы же теперь он дарил не только после ссор. В сезон приносил простые, полевые ромашки, которые она любила, а в дни особенного настроения ее ждали любимые белые розы. Конечно, Лиза сначала смотрела на них с осторожностью, но потом привыкла, и принимала цветы с особой радостью. Его отношения с пацанами из «Универсама» тоже перестроились. Он заменил Костю, который вечно рубил с плеча, но таким же не стал. Он был старшим, к которому шли за советом. В качалке теперь реже слышалась матерная ругань и всё чаще размеренные разговоры. Как-то раз к нему подошел Зима, тот самый лысый, с проблемой: его отец скончался. — Димон, не знаю, как быть, — чесал Зима затылок. — Мамка одна, она не потянет. Дима молча выслушал, потом достал из сейфа пачку денег и протянул ему. — На, пока не встали на ноги. — говорил он, держа хрустящие купюры между пальцев, — Только чтоб мать твоя не знала, откуда. Скажи, работаешь, премию выписали. Зима хотел что-то сказать, поблагодарить, но Дима уже отвернулся, делая вид, что рассматривает наполненность сейфа. Благодарностей он не любил. Другой раз, двое молодых пацанов, Ералаш и Лампа, подрались между собой не поделив что-то. Раньше Костя за такое мог и по морде надавать, но Дима поступил иначе. — Ну, вставайте меж собой до первой крови. — усмехался он, глядя в молодые глаза парней, — Кто первый пустит, тот и виноват. Пацаны, смущенные, постояли, потоптались, но драться не стали. Через полчаса они сами разобрались и сообщили об этом Диме, на что тот лишь кивнул. Другие группировки уважали его за эту спокойную твердость. Он не лез на рожон, но и своего не уступал. Переговоры с ним вести было проще — он был предсказуем, держал слово. Его авторитет вырос, но не основывался на страхе, как это было с Костей. В один из морозных вечеров, Лиза как обычно встретила его у порога. Он вошел, пахнущий свежим зимним воздухом и легким дымком, чмокнув ее в щеку. Короткий поцелуй у порога стал их маленькой традицией, которая сближала их все больше. За ужином он рассказывал ей забавные истории, которые можно было, ведь Дима старался не просвещать любимую в происходящее на улице. Зачем? Чтобы боялась нос за дверь высунуть? В тот вечер он рассказывал, как Зима, который обычно ходил с угрюмым лицом, вчера так напился на дне рождения у одного из пацанов, что обнимал всех подряд и говорил каждому о любви. Он даже пытался поцеловать в лысину самого Диму. — Представляешь, — смеялся Дима, доедая котлету, — Расплылся, как первокурсница перед старшаком. Говорит «Димон, я тебя так уважаю», спасибо мол, за все. Лиза искренне смеялась, и в такие моменты почти забывала о том, что скрывается за этими историями: мир, где были свои жестокие законы. И вот, в паузе между смехом, она вдруг осторожно, глядя в свою тарелку, водя вилкой по остаткам еды, решила обратиться к мужу. — Дим, а вот... — она начала и замолчала, подбирая слова. — А Костя... где сидит, ты знаешь? Почему не навещаешь его? Дима перестал есть. Он не дернулся, не изменился в лице, просто замер. Кусок хлеба, который он держал в руке, так и остался на пол пути ко рту. В горле у него встал ком, мешающий глотать и дышать. — Не знаю, Лиза, — он отмахнулся, подняв на нее тяжелый взгляд. — Некогда мне его навещать. Он попытался всем видом показать, что это все, и сказать ему нечего, взялся за вилку, но рука не слушалась. — Он ведь твой брат, — тихо, почти жалостливо промямлила Лиза. Она не поднимала глаз, продолжая водить вилкой по тарелке, оставляя бороздки в картофельном пюре. — Неужели тебе.. — Нет, — отрезал Дима, не дав ей договорить. Он отодвинул тарелку от себя, и еда, казалось, внезапно стала вызывать у него отвращение. — Лиза, не лезь в это. Девушка опустила вилку, подняла руку и непроизвольно положила ее на свою шею, чуть сминая кожу пальцами. Она смотрела на него и не понимала: разве можно вот так, просто взять и вычеркнуть человека? Родного брата. Да, Костя был не ангелом, да, совершал плохие поступки, но к Диме всегда относился хорошо. И сейчас он сидел где-то в тюрьме, один, а его собственный брат даже не знает, и не хочет знать, где тот находится. Она и сама не питала к Косте особой симпатии. Тот поцелуй до сих пор вспоминался ей с неприязнью, но за эти три года даже она иногда думала о его судьбе. О том, каково это — потерять все и оказаться за решеткой. И мысль о том, что его там никто не навещает, вызывала в ней странное, щемящее чувство вины. Она хотела сказать еще что-то, спросить, но вид его застывшего, эмоционально закрытого лица дал понять ей, что любой разговор на эту тему бесполезен. Это была запретная территория, окруженная колючей проволокой, переступать через которую он ей не позволит. Лиза медленно опустила руку с шеи и встала, чтобы собрать со стола тарелки. Тишина в кухне снова стала некомфортной. Дима сидел, уставившись в пустоту, сжав кулаки на коленях под столом. Он построил свой хрупкий, но прочный мир, и одно неосторожное слово, одно имя, грозило обрушить его стены. Лиза же поняла, что за эти три года спокойствия и уюта в их доме поселился еще один, невидимый жилец — тень его брата, о котором более нельзя было говорить, но который, казалось, всегда будет стоять между ними.

***

Ночь после того разговора выдалась беспокойной. Лиза ворочалась с боку на бок, вглядываясь в потолок, который в темноте казался бесконечным черным полотном. Реакция Димы, его резкое отторжение темы о брате не давало ей покоя. Стрелки на настенных часах медленно доползли до трех, а сон все не шел. Идея, пришедшая в голову, была рискованной, почти безумной. Но тревожное любопытство перевешивало. Она аккуратно поднялась, стараясь не потревожить спящего Диму. В темноте нашла свои джинсы, свитер, накинула сверху легкое пальто. Провела руками по волосам, пытаясь пригладить непослушные пряди и на цыпочках выскользнула из квартиры. Ночной воздух был холодным и влажным. Фонари отбрасывали на асфальт длинные, искаженные тени. Она шла быстро, не оглядываясь, сжимая кулаки в карманах пальто. Ее целью была качалка. Была ли вероятность, что там кто-то есть в такой час? Сомнительная, но иного выхода не было. Подойдя к знакомому входу, она заметила тусклый свет в оконце подвала. Она спустилась по бетонным ступеням и толкнула тяжелую, обитую дерматином дверь. Воздух внутри был мужским. Запах пота, табака и чего-то, похожего на перегар, заполонил пространство. В помещении было человек шесть-семь. Они сидели на скамейках, на корточках, курили, тихо переговаривались. При ее появлении разговоры стихли. — Красавица, тебе чего? — прозвучал голос слева. Молодой парень с сальной ухмылкой на губах смотрел на нее, как на диковинку. Лиза проигнорировала его. Ее взгляд скользил по лицам, выискивая знакомые. Она с облегчением выдохнула, когда узнала Зиму, завидев его лысую голову и Турбо, вечно вертлявого паренька в кепке, надвинутой на самые глаза. — На вопросы че не отвечаем? — снова раздалось с того же угла, настойчивее. Лиза медленно обернулась. Она посмотрела прямо на того парня, выгнула одну бровь, и на ее губах появилась легкая усмешка. — Язык попридержи, — сказала она ровным, твердым голосом, в котором не было страха. — Раз не знаешь, к кому лезешь. Она снова повернулась к знакомым парням, демонстративно повернувшись к нахалу спиной. Тот что-то проворчал, но замолчал, почувствовав изменение в атмосфере. Остальные же просто наблюдали. — Привет, Лизка, — улыбнулся Турбо, снимая и снова надевая свою кепку. — Ты чего тут в такое время без старшего шастаешь? — Кого? — переспросила Лиза, делая вид, что не понимает. — Без Димона, — вступил Зима. Его лицо, обычно угрюмое, сейчас выражало скорее недоумение. — А, да я по делу, ребят, — отмахнулась она, делая шаг ближе, чтобы говорить тише. Она сняла кожаные перчатки, перебирая их в руках. — Тут такое дело... Вы не знаете, где Костя сидит? — Кто? — удивленно переспросил Турбо. — Кащей, — усмехнулся Зима, бросая взгляд на приятеля, а затем переведя его на Лизу. — Тебе зачем это? — Да вот, мама его просила узнать, — сказала она, стараясь говорить так, чтобы голос звучал естественно. — Дима не хочет никому говорить почему-то. Не знаю, может, боится, что она поедет одна. Парни переглянулись. Они знали о сложных отношениях между братьями, и о том, что тема Кости в семье была под запретом. Но просьба, исходящая от матери, звучала убедительно. Зима кивнул, словно что-то решая для себя. Он порылся в кармане своих треников, достал смятую пачку «Беломора» и оторвал от нее клочок бумаги. Достал откуда-то карандаш и, прижав бумажку к стене, крупно, корявым почерком вывел город, номер колонии и район. — Вот, — протянул он бумажку Лизе. — Только матери передай, чтобы одна не ездила. Места не сахар. — Спасибо, — Лиза взяла бумажку, чуть дрожащими пальцами и сунула ее в карман пальто. — Ну, я пойду. — Пошли, провожу тебя, — сказал Зима, кивая в сторону выхода. — Да не надо, тут пять минут, — отмахнулась она, уже оборачиваясь. — Пошли, пошли, говорю, — Зима встал, и нежно, но твердо положил свою тяжелую ладонь ей на плечо. — Баба одна ночью, да еще и наша. Димон узнает, башку снесет мне. Лиза хотела было снова возразить, но увидела в его глазах непреклонность и согласилась. Они шли по темным улицам, и тишина между ними становилась все более тягостной. Лиза чувствовала необходимость сказать что-то, разговорить его, но слова не шли. Она редко общалась с пацанами из «Универсама» один на один. В последний раз такое было, наверное, в юности, когда они все вместе гуляли, и группировка только начинала формироваться. Тогда все были проще, и границы между их мирами были не такими четкими. — Слушай... Зима? — наконец обернулась она к своему молчаливому спутнику. Он курил, и в свете редких фонарей его лысая голова и массивные плечи казались скульптурными, но от этого не менее грозными. Он повернул к ней лицо, из уголка рта у него свисала сигарета. — А? — А как тебя зовут на самом деле? — спросила она, понимая, что вопрос дурацкий, но другой темы для разговора не находилось. — Вахит, — коротко ответил он и снова затянулся, выпуская струйку дыма в ночной воздух. — Мхм, Вахит... — повторила она, пробуя это имя на вкус. Оно не вязалось с его внешностью и прозвищем. — А ты не знаешь, почему Дима так... резко реагирует на Костю? — Да какие-то терки у них давно уже, — бросил он, разводя рукой в сторону, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Мы как-то в семьи друг друга не лезем. — Ясно, — тихо произнесла Лиза, понимая, что уперлась в глухую стену. Она не узнала ничего нового, а только подтвердила, что эта стена существует и для окружающих. Они сделали еще несколько шагов в молчании. Потом Вахит негромко, но отчетливо произнес, глядя прямо перед собой: — Лизка, ты бы тоже не лезла в это. — Почему? — не удержалась она. Он на мгновение остановился, чтобы выкинуть окурок, и посмотрел на нее с какой-то странной суровостью. — Тебе мужиков никогда не понять. — объяснял он, — Вы, женщины, другие. У нас же свои счеты. Лиза нежно, почти печально улыбнулась и кивнула. Она поняла, что с ней говорит человек, который видел и знал больше нее. К тому моменту они уже подошли к ее подъезду. Окна в ее квартире были темными: Дима, к счастью, все еще спал. Она остановилась у двери и повернулась к Вахиту. — Спасибо, Вахит, — сказала она искренне. — И... у меня к тебе просьба одна. Вахит, уже доставая новую сигарету, кивнул, давая понять, что слушает. — Диме не стоит знать о том, что я приходила к вам. Парень прикурил, и при свете зажигалки его лицо на мгновение озарилось: усталое, с умными, понимающими глазами. — Без проблем. — выдохнул он. На его губах дрогнуло подобие улыбки. Он развернулся и, не прощаясь, пошел обратно. Лиза осталась стоять у подъезда, с бумажкой в кармане и с тяжелым чувством, что, получив один ответ, она породила десяток новых вопросов.

***

Костя шагал по длинному, серому коридору, сопровождаемый конвоиром, и звук их шагов гулко отдавался от бетонных стен. Он уже привык к этому маршруту — в столовую, в камеру, на прогулку. Но сейчас его вели в другое место: так называемое «кафе» для свиданий. Он мысленно готовился увидеть мать. Может быть, отца. Крайне маловероятно, но он допускал мысль о брате, хотя и не верил в это. Все таки, не хватило бы ему совести заявиться. Надзиратель, мужчина с обрюзгшим, невыразительным лицом, открыл тяжелую металлическую дверь. — Заходи. Костя переступил порог и на мгновение застыл. Его глаза, привыкшие к тусклому свету камеры, щурились от более яркого освещения. Помещение было небольшим, с несколькими простыми деревянными столиками. Его взгляд скользнул по сидящим, выискивая знакомый силуэт. И тогда он увидел ее. У стены, за одним из столов, сидела Лиза. Она сидела с прямой спиной, ее пальцы беспокойно теребили прядь темных волос, поправляя непослушные локоны. Она смотрела прямо на дверь, и когда ее взгляд встретился с его, она резко, почти машинально, вскочила на ноги. Девушка не сделала ни шага вперед, просто замерла у стола, словно ожидая, когда он подойдет первым. Костя так же не двинулся с места. Его мозг отказывался обрабатывать информацию. Это была галлюцинация, сон, усталость, что угодно, только не реальность. Он медленно обернулся к конвоиру, ища в его лице подтверждения безумия происходящего. Но тот лишь бросил коротко: «У тебя два часа», — и захлопнул дверь, оставив их. Тишина в помещении стала оглушительной. Костя стоял, прикованный к месту этим невероятным зрелищем. Лиза здесь. Ни мать, ни отец, ни брат. Лиза. Он наконец позволил себе разглядывать ее. Прошло три года. Она изменилась: из задорной, иногда резковатой девчонки она превратилась в статную девушку. В ее позе, в овале лица читалась успокоившаяся, зрелая женственность. Она была одета просто — темные брюки, легкий свитер, но даже эта простота не могла скрыть ее красоты, которая стала глубже, основательнее. Она, в свою очередь, тоже изучала его. Тюрьма наложила на него свой отпечаток: его плечи стали еще шире, мышцы спины и рук, проступавшие даже через казенную робу, говорили о постоянной физической работе. Лицо осунулось, заострились скулы, появились новые морщинки у глаз и губ. Но в его глазах, темных и пристальных, все еще жила та самая, знакомая ей, хищная обаятельность, приправленная, теперь уже, горечью и усталостью. Он сделал первый неуверенный шаг. Его движение было скованным из-за неверия. Он подошел к столу и сел на лавку напротив нее, и она медленно опустилась на свою. Молчание затягивалось. Она перебирала пальцами на столе, не зная, с чего начать. Как спросить о его жизни за последние несколько лет? Как рассказать о своих? — Лизка, — наконец произнес он. Его голос был низким, немного хриплым, непривычным для нее. Она слабо улыбнулась, замерев на месте. Странное ощущение: будто они виделись вчера, и в то же время между ними лежала пропасть в несколько лет. — Какими судьбами? — снова спросил он, и в его голосе прозвучала неискренняя, вымученная легкость. Он сдерживал настоящие эмоции, загоняя их глубоко внутрь. — Я... — она начала и замолчала, смущенно покачав головой. — И сама не знаю, — вырвался у нее глупый, нервный смешок. Костя поднял брови, делая вид, что удивлен. Ему самому нечего сказать, от того просто смотрел на нее, как умирающий смотрит на воду. — Как вино, — растягивая слова, проговорил он, и его взгляд скользнул по ее фигуре с откровенной, голодной оценкой, которую он даже не пытался скрыть. — С каждым годом все краше. Его слова заставили ее смутиться. Она покраснела, отвела взгляд, а он не сводил с нее глаз. Глупо было отрицать, что за эти годы он изголодался не только по свободе, но и по женскому телу и присутствию. А теперь он мог хотя бы смотреть. — Костя... — выдохнула она, собираясь с духом. Ее пальцы снова забарабанили по столу. — Скажи, это правда.. ты сделал? Он поднял на нее глаза. Его взгляд стал тяжелым, изучающим. Он долго вглядывался в ее лицо, будто пытаясь прочитать, зачем ей это знать. — Нет, — четко, без колебаний, произнес он. Она не сразу ответила, продолжая стучать ногтями по дереву. Было видно, как она нервничает, как внутри нее борется желание поверить. И тогда он медленно, давая ей время отдернуть руку, накрыл своей широкой, шершавой ладонью ее небольшую, холодную руку. Она вздрогнула, но не одернула ее, и тогда тепло от его кожи стало медленно проникать в ее озябшие пальцы. — Ну че ты трясешься как девственница, — усмехнулся он уголком губ, но в его глазах не было насмешки, лишь какая-то усталая нежность. Она странно улыбнулась, смущенная и его словами, и его прикосновением. Глупо было думать, что тюрьма не изменит его. Перед ней сидел не тот парень, который когда-то дарил ей кассеты с Цоем, или, в целом тот пацан, что гулял с ними все юношеские годы. Это был взрослый, ожесточившийся мужчина. — Кость, — снова начала она, на этот раз сжимая пальцы и вместе с тем его руку. — Тебе может, надо чего? Только скажи. В его груди, сжатой годами злости и одиночества, что-то дрогнуло. По трещинам в его высохшей, окаменевшей душе медленно разливалось тепло. Простое человеческое участие, которого он был лишен так долго. — Сигарет, — коротко произнес он, отводя взгляд. — Может, еще что-то? — не унималась она, и в ее голосе послышалась дрожь. Она чувствовала странную, давящую вину. Вину за его положение, за то, что она в безопасности, а он нет. Вину за Диму, который отказался от него. — Денег, может? Сахар, чай? Что тут.. — Не надо, — перебил он ее, глядя на их сцепленные руки. Ему было нужны были не передачки. Ему было нужно это прикосновение, доказательство того, что он еще кому-то не безразличен в этом мире. Все остальное не имело значения. Костя сидел, не отпуская ее руку, и слушал. Ее рассказ о воле был обрывистым, намеренно лишенным деталей. Она говорила про «Универсам», про какие-то бизнесы, но он слышал только одно: жизнь там шла без него. — А этот как? — спросил он, глядя на их сцепленные руки. Ему не нужно было называть имен, ведь они оба знали, о ком речь. — Нормально, Кость... — ее голос стал тише. Она не хотела ранить его, но и врать не умела. — Обижает тебя? — в его голосе прозвучала знакомая, едкая горечь. Он представил Диму, который жил его жизнью. — Он ведь не знает, что ты здесь. — Он бы не понял, — выдохнула она, потупив взгляд, и сжимая свободную руку в кулак на колене. — Как всегда, — горько, почти с наслаждением, растянул Костя. Это подтверждало его картину мира: Дима эгоистичный ублюдок, не способный ни на что, кроме собственного благополучия. Он видел, как она внутренне напряглась в поиске способа изменить тему, вернуть разговор в менее опасное русло. — Костя, ну если это не ты... — она начала, вздыхая, и снова подняла на него глаза. В них плескалась неподдельная, мучительная растерянность. — Почему ты здесь? Почему никто не помог тебе? Почему... почему никто не навещает? У Кости не было ответа, который она смогла бы принять. Правда была проста и уродлива: его подставил родной брат. Ее муж. Но сказать это вслух значило разорвать последние ниточки, связывающие его с тем миром. Он сидел и думал об этом, глотая ком горечи в горле, как вдруг почувствовал, как ее рука в его задрожала. Костя поднял на нее глаза и увидел, что по ее щекам текут слезы. Они оставляли темные дорожки на ее коже, смывая тушь с ресниц. — Лиз, ну, не надо вот это... — произнес он, и его собственный голос прозвучал неуверенно, сипло. Он совсем забыл, как обращаться с чужими слезами, с проявлениями нежности. Здесь, в этом мире, слезы были признаком слабости, а слабых ломали. — Извини, — прошептала она, сунув свободную руку в карман брюк и доставая смятую бумажную салфетку. Она не вытирала слезы, просто сжимала ее в пальцах. — Я просто не понимаю.. — И не поймешь, — он попытался улыбнуться, но получилась кривая, болезненная гримаса. Это была правда. Она, в своем относительно чистом мире, рядом с Димой, никогда не поймет ту грязь, в которой ему приходилось жить сейчас. Он наблюдал, как она пытается взять себя в руки, как сжимает губы, чтобы остановить дрожь. Ее рука все еще лежала в его, и он чувствовал каждую ее судорогу. Конвоир у стены кашлянул, показывая, что время почти вышло. Костя инстинктивно сжал ее пальцы чуть сильнее, на одно мгновение, прежде чем ему придется отпустить. Внезапно он поднялся. Его движение было резким, почти порывистым, словно он боялся, что секунда промедления заставит его передумать и подошел к ее лавочке. Наручники звякнули, но он не обратил на них внимания. Она не отпрянула. Наоборот, она повернула голову, ее взгляд встретился с его, и затем она сама поднялась на ноги. Ее руки, будто движимые собственной волей, протянулись к его торсу для объятия. Она не понимала, почему делает это. Вчера она бы, наверное, отшатнулась, но сегодня, здесь, в этой уродливой комнате, залитой люминесцентным светом, ей отчаянно хотелось этого. Он поднял руки, и холодный металл наручников на мгновение коснулся ее волос. Затем он заключил ее в объятия, опустив голову и уткнувшись подбородком в ее макушку. Он закрыл глаза, погружаясь в ощущения. Запах. Это был запах другой жизни, запах свободы, запах всего, что он потерял. Он чувствовал, как ее тело, сначала напряженное, постепенно расслабляется в его объятиях. Она была такой маленькой и хрупкой по сравнению с ним. Он мог бы сломать ее одним неосторожным движением, но вместо этого просто держал, стараясь запомнить каждую деталь: как ее волосы щекочут его щеку, как ее грудь поднимается и опускается в такт дыханию, как тепло ее тела просачивается сквозь тонкую ткань его робы. — Кость, держись, пожалуйста, — ее шепот прозвучал прямо у его груди, приглушенный тканью. Он не ответил. Что он мог сказать? Что он держится из последних сил? Вместо этого он просто сильнее прижал ее к себе, позволив этому молчаливому объятию сказать все за него. Он знал, что скоро его отведут обратно в камеру, а она уедет в свою жизнь. Но сейчас, в эти несколько секунд, он мог просто быть человеком, который нуждается в утешении, а не зеком и даже не «Кащеем». И это молчаливое участие, эта простая человеческая близость, которую он не испытывал годами, была для него болезненной одновременно. Конвоир еще раз напомнил, что время вышло. Костя осел на лавочку, а Лиза, спешно собравшись, вышла за дверь. Он опустил голову на сложенные на столе руки и наручники холодно прижались к его щеке. Воздух в комнате все еще хранил слабый, почти неуловимый след ее духов. Он зажмурился, пытаясь удержать этот запах, зная, что скоро он выветрится, и останется только привычный запах тюрьмы: пыли и грязи. Ее визит был как глоток свежего воздуха для человека, который уже забыл, что такое дышать полной грудью. И как только воздух закончился, стало еще тяжелее.