Достойный кандидат.
4 декабря 2025 г., 12:02
Обратная дорога в Казань была долгой и утомительной. Лиза сидела в душном купе поезда, прислонившись лбом к холодному стеклу. Пейзажи за окном мелькали, не оставляя в душе ничего, кроме серой пустоты. Встреча с Костей оставила глубокий, болезненный отпечаток. Она закрывала глаза и снова видела его лицо, но не то, что было раньше, а новое, закаленное тюрьмой.
Силу, исходившую от него, было невозможно игнорировать. Это какая-то новая, звериная власть, которая пугала ее, даже когда он просто молча смотрел своими темными глазами. Если бы она не знала его, то скорее инстинктивно перешла на другую сторону улицы, встретившись просто взглядом.
Мысли о Диме вызывали холодный спазм в желудке. Она оставила ему записку на тумбочке у кровати, короткую, невнятную: «Уехала к Наташке в деревню на день». Но Дима не был внимателен к таким вещам, мог и не заметить. Она ехала и надеялась, что Зима не проболтается. Хотя надежда была слабой и хрупкой. Девушка мысленно прокручивала варианты, пытаясь придумать алиби, но мозг отказывался работать.
Когда поезд прибыл в Казань, уже сгущались сумерки. Она поймала такси у вокзала. Машина едва отъехала пару кварталов, как вдруг резко затормозила. Впереди, перегородив узкую улицу, стояли несколько мужчин, и еще один подошел сбоку. Сердце Лизы упало куда-то в пятки, она съежилась на сиденье, узнавая знакомые силуэты.
Дверь с пассажирской стороны распахнулась. В проеме появилось знакомое лицо — тот самый парень, что огрызался на нее в качалке. И вновь на его губах играла натянутая, фальшивая улыбка.
— Лизонька, вылезай-ка, — произнес он без всяких предисловий.
Она нервно сглотнула комок в горле. Сунула таксисту три рубля, взяла свою сумочку и, с трудом управляя подкашивающимися ногами, вышла. Парень сразу грубо взял ее за руку выше локтя и повел за собой.
Она шла, спотыкаясь о неровности асфальта, едва не падая на невысоких каблуках.
— Не тащи меня, — вспылила она, пытаясь вырваться.
Парень молчал. Он подвел ее к стоящей неподалеку темной Волге, открыл заднюю дверь и жестом показал внутрь.
В салоне, на заднем сиденье, уже сидели двое. Адидас, мрачный, как туча, и Турбо, который смотрел куда-то в окно, избегая ее взгляда. Турбо, который все знал. Неужели он..?
Машина тронулась, но никто не проронил ни слова. Лиза сидела, сжав сумочку на коленях, и смотрела на мелькающие огни города. Страх постепенно сменялся холодной, почти апатичной усталостью. Все равно уже ничего нельзя изменить.
Волгу пригнали к знакомому подвалу. Хамоватый парень снова взял ее за локоть, провел мимо нескольких удивленных пацанов, и толкнул в каморку, захлопнув дверь позади ее спины.
Внутри было накурено так, что было сложно дышать. За столом сидели несколько человек, одновременно вперившись взглядом в нее. Дима медленно поднялся. Он не спеша оглядел ее с ног до головы: взгляд скользнул по ее лицу, одежде, как будто ища следы чего-то, может грязи, борьбы, неизвестности. Его лицо было непроницаемым, но в глазах бушевала черная буря.
— А вот и моя Лиза, — произнес он наконец.
Этой фразы было достаточно. Остальные мужчины зашевелились, застучали стульями, кивая Диме в знаке прощания. Они понимали, что сейчас начнется что-то личное, не для посторонних глаз. Через минуту каморка опустела, и дверь закрылась, оставив их наедине в густом табачном смоге.
Дима выдохнул. Он повернулся и с силой уперся кулаком в бетонную стену, чуть ниже уровня головы. Спина его была напряжена.
— Лиза, где ты была? — неестественно спокойно спросил он.
— Я оставила тебе записку на тумбе, — ответила она так же ровно. Она сняла кожаные перчатки, аккуратно сложила их на коленях и подняла на него глаза.
Он медленно развернулся. На его губах играла кривая, ничуть невеселая улыбка.
— Лиза, тебя по всему городу искали, — начал он, делая шаг к ней. — Обошли всех твоих подружек. И у Наташки в деревне были. В той самой, которую ты указала в своей писанине на тум-боч-ке. — С отвращением выплюнул он последнее слово.
Лиза не отвечала. Она просто смотрела на него.
— Говори, где была, — его голос начал терять спокойствие.
— Ты ведь знаешь, — тихо выдохнула она.
— Знаю, Лиза, знаю! — он взорвался, сделав резкий шаг вперед. — Мне тебя, че, на цепь посадить? Какого черта ты к нему поехала?! — его лицо приблизилось к ее лицу так, что она чувствовала его горячее, гневное дыхание.
Она смотрела на него усталым, почти отрешенным взглядом. Вся ее тревога вдруг куда-то ушла, сменившись горькой усталостью.
— Потому что у тебя совести нет, — тихо, но отчетливо произнесла она. — Это твой родной брат, но тебе абсолютно плевать на его судьбу. Пусть сгниет там, да?
— Да, Лиза! — он крикнул ей прямо в лицо, вновь приблизившись. — Мне абсолютно похуй, пусть хоть сдохнет! Поняла?
Тогда в ней что-то сорвалось. Страх испарился, осталась только ярость за его жестокость, за то, что он заставляет ее чувствовать себя виноватой.
— А-ну, не ори на меня! — ее собственный голос прозвучал низко, хрипло, и неожиданно мощно для ее хрупкой фигуры. — Придурок.
Они замерли, уставившись друг на друга: он, словно разъяренный зверь, и она, хрупкая, но абсолютно прямая и несгибаемая. Он никогда не слышал от нее ничего подобного. Не в такой интонации: не с раздражением, не с обидой, а с холодным, уничижительным презрением.
— Что? — тихо спросил он, наклоняясь к ней, почти шепотом. — Что ты сказала?
— Ты слышал, — не отступила она ни на сантиметр, ее подбородок был задран. — Ты своего брата забыл, а теперь орешь на меня за то, что я себе этого не позволила.
Он ударил. Но не ее: его кулак со всего размаха врезался в стену рядом с ее головой и раздался глухой удар, крошащий штукатурку. Она даже не вздрогнула, только глаза ее на мгновение расширились. Он дышал ей в лицо, его челюсть ходила ходуном.
— Ты ничего не знаешь! Ни-че-го! — он выкрикивал слова, отчеканивая каждый слог. — Я что-ли мужика этого завалил?
— Но и не он! — ее голос сорвался на крик. — Расскажи мне! Расскажи, откуда у тебя такая уверенность, что это он его убил? Расскажи, блять, раз я такая дура!
Она видела, как его лицо побелело. Как в его глазах мелькнуло что-то явно ускользающее от нее.
— Ты ему веришь? — прошипел он. — Этому урке, бандосу, а не своему мужу?
— Мой «муж», — она с силой ткнула себя пальцем в грудь, — Только что сказал, что его брату лучше сдохнуть! Я не за такого замуж выходила!
— Лиза, заткнись, — его голос стал тише и злее. — Просто заткнись и иди домой.
Это было последней каплей. Все напряжение, вся боль, страх перед этой поездкой, горечь от увиденного в тюрьме, обида за его неверие и вот эту, вот эту чудовищную жестокость — все это выплеснулось наружу.
— Не пойду, — сказала она тихо. — Как же я не разглядела сразу, ведь ты просто... ты просто пацан с района, который возомнил себя главным. И которому наплевать на всех, кроме самого себя.
Она развернулась и пошла к двери твердыми шагами, хотя ноги подкашивались, а в груди встал ком.
— Лиза! — его крик прозвучал сзади, но в нем уже не было злости, только последняя, отчаянная попытка ее удержать. — Сядь поговорим.
Ее рука легла на холодную железную ручку. Она обернулась и посмотрела на него в последний раз. Он стоял посередине грязной каморки, с окровавленными костяшками, с лицом, искаженным злобой и непонятной, детской растерянностью.
— Я не буду с тобой разговаривать, — ответила она, — Приди в себя, животное.
Лиза вышла, и дверь за ней тихо захлопнулась. Она прошла по подвалу с гордо поднятой головой, мимо потупленных взглядов пацанов, и вышла на холодную улицу.
И только там, в кромешной темноте чужого двора, она прислонилась спиной к шершавой стене, закрыла лицо руками и дала волю тихим, бессильным слезам. Теперь перед ней была только пустота. А сзади, в каморке, оставался человек, которого она любила, и который только что превратился в чужого, опасного незнакомца.
***
Тюрьма не менялась, а люди в ней да. Одних этапировали, других привозили. Шорин за четыре года заметно сдал, все больше времени проводил, уткнувшись в газету или закрыв глаза, будто прислушиваясь к шуму из прошлой, вольной жизни. Захар стал еще более угрюмым, его мощное тело начало обвисать, обрастать нездоровой рыхлостью. А Кащей... Кащей так и оставался тихой, незыблемой скалой. Он не был старшим, но его подросший авторитет витал в камере плотнее махорочного дыма. С ним считались молча. Ситуация, которая вывела его из состояния тени, назрела между Камо и Захаром. Спор был из-за глупости, но в условиях тюрьмы любая глупость могла перерасти в бойню. Пришла большая передачка Захару от сестры: сигареты, сало, консервы, пара книг. В общаке чего-то не хватало. Камо, как раздававший, по недосмотру, а может, и умышленно, отдал Захару только половину. Тот, обнаружив недобор, пришел в ярость, но кричать не стал, просто подошел к Камо, когда тот чистил картошку, и выбил у него из рук нож. Тупое лезвие со звоном отскочило под нары. — Где остальное? — спросил он тихо, но так, что в камере все сразу замолчали. — Че остальное? — Камо поднял на него удивленные глаза, но в них мелькнула быстрая, заячья искорка страха. — Все, что было, отдал. — Врешь, — отрезал Захар. — По списку должно быть две пачки «Беломора», две банки тушенки. Половины нет. — Может, по списку так, а по факту иначе, — пожал плечами Камо, но встал, готовясь к нападкам. Его руки сжались в кулаки, шрам над бровью собрался в сжатую пружину. Шорин наблюдал из-за своей газеты, не вмешиваясь. Правила были ясны: спор между равными должен разрешаться либо дракой, либо судом. Драка вела к карцеру и крови, что било по общаку и по атмосфере в камере. Старший ждал, его пальцы чуть сжали пожелтевшие страницы. Захар повернулся к Шорину. — Саня, разреши? Шорин медленно отложил газету, снял очки. Он помотал головой, не давая разрешения на мордобой. И тогда взгляды почти синхронно скользнули к Кащею. Он сидел на своей шконке в углу, зашивал тесьму на рваной телогрейке, казалось, полностью погруженный в это монотонное занятие. Игла двигалась уверенно, нитка туго натягивалась. — Кащей, — позвал Захар, не отрывая взгляда от Камо. — Рассуди. Костя не сразу поднял голову. Он дошил последний стежок, откусил нитку зубами, аккуратно воткнул иголку в лоскут, пришитый к матрасу. Потом медленно встал и подошел к столу, за которым стояли оба. Он посмотрел на Захара, потом на Камо. Его лицо, покрытое новыми шрамами и ранними морщинами, ничего не выражало. Только темные глаза, сузившиеся до щелочек, изучали их. — Говори, — сказал он Камо. — Я же говорю, все отдал, что было, — уперся тот, но голос уже дрогнул. — Может, его сестра вписала в список лишнее, чтоб форсить. — Теперь ты, — тем же ровным тоном обратился Костя к Захару. — Было две пачки, две банки, — перечислил Захар, тыча толстым пальцем в невидимый список. — Получил одну пачку, одну банку. Вся камера передачку видела, размеры не те, вес не тот. Костя кивнул, почти незаметно. Он повернулся и пошел к шконке Камо. Тот нервно переминался с ноги на ногу, губы подергивались. Костя, не спрашивая разрешения, наклонился и провел рукой по узкой щели между прокопченным матрасом и холодным железным щитом нар. Его пальцы, тонкие и сильные, нащупали что-то твердое и прямоугольное. Он вытащил спрятанную пачку «Беломора», затем, покопав глубже, полную банку тушенки, аккуратно завернутую в тряпку. Положил все на стол перед Захаром. В камере стало так тихо, что слышно было, как за окном каркает ворона. Камо побледнел, будто из него выкачали всю кровь. Он знал, что наказание за воровство из общака, да еще и у своих же, было суровым. Захар, увидев свое, только сжал кулаки, мышцы на бычьей шее налились кровью. Он сделал шаг вперед, и Камо отпрянул к стене. Но Костя, не дожидаясь дальнейших слов, развернулся и пошел к своему месту. Его дело было сделано: правда установлена. Он сел, снова взял в руки телогрейку, проверяя шов. Конфликт был исчерпан без единого удара, криков, и привлечения ментов. Захар позже, уже без свидетелей, отмудохал Камо за произошедшее, но это было уже внутреннее дело, не нарушавшее покой камеры. Шорин, наблюдавший за всем этим из-за стола, медленно надел очки. Его старый, усталый взгляд, видавший всякое, надолго задержался на сгорбленной спине Кости. В этом взгляде было не просто уважение к его стойкости, а признание в нем иного качества — способности управлять. Холодно, без эмоций, без суеты, но эффективно. Шорин кивнул сам себе, почти незаметно, как бы делая внутреннюю пометку.***
Моральные трудности пришли через месяц. Лиза прислала очередную передачку. В ней были несколько блоков сигарет, плитка шоколада, несколько банок сгущенки, и... деньги. Небольшая пачка купюр, обвязанная резинкой. Костя стоял у тумбочки и разбирал это. Руки его не дрожали, но движения были замедленными. Он взял деньги, сжал купюры в руке так, что бумага хрустнула. В голове всплыло ее лицо, не то, какое оно сейчас, а каким было лет 7 назад: с умными, чуть насмешливыми глазами. Она хотела помочь, не смотря ни на что. — Бля, — тихо, сипло выдохнул он себе под нос, отвернувшись к стене. — Я же говорил не надо. Но мысль о том, что там, на воле, о нем помнят, что кто-то хочет для него хоть каплю лучшего — эта мысль, как крадущийся луч в камеру, согревала душу. Он сунул половину денег в потайной карман, половину скинул на общак, продукты, кроме шоколада, выложил на общий стол. Тем временем Шорин, обговорив кое-какие мысли с другими уважаемыми людьми на зоне, направил маляву на волю. Короткое сообщение для сходки. Воровской мир за стенами должен был узнать, что в одном из серых бетонных коробков вызревает не просто прижженный зэк, а новая сила. И Шорин, старый, уставший вор, видел в этом возможную перспективу. Порядок.***
Ближе к зиме, вновь как снег на голову, после обеда к камере подошел конвоир, постучал дубинкой по железной двери. — Трофимов, собирайся. Свидание у тя. Костя слегка оживился. В голове мелькнула мысль: может, Лиза снова приехала? Он привел себя в порядок, надел чистую, менее поношенную робу. Но к большому удивлению, его повели не к обычным комнатам посещения с телефонами за стеклом, а дальше, по длинному коридору, в блок для длительных свиданий. Это было странно. Сердце его почему-то сжалось в холодный комок. Конвоир открыл дверь в небольшую комнату.Она была маленькой и душной, воздух в ней стоял спертый, отдавая пылью и затхлостью старых матрасов, лежавших на железной койке. Единственное окно, затянутое мутной сеткой от комаров, пропускало тусклый рассеянный свет, в котором висели частицы пыли. У окна, спиной к нему, стояла женщина. Не Лиза. Спина была знакомой, а плечи приподняты, будто в ожидании удара. У этого окна, лицом к грязному стеклу, стояла Марина. Она повернулась к нему, когда дверь закрылась, и он увидел, как ее такие знакомые, серо-зеленые глаза широко раскрылись. В них мелькнул не испуг, а что-то вроде опасливого любопытства, будто она увидела не того человека, которого ожидала. Он очень изменился. Его черты лица заострились, скулы выступили резче, кожа натянулась, обнажив линию челюсти. Взгляд из-под нависших темных бровей стал тяжелым, будто все время изучающим, оценивающим. Плечи на удивление стали шире, тело – плотнее, каждый мускул был проявлен под грубой казенной робой из темно-синей ткани. От него веяло спокойной, уверенной мощью и превосходством, которое не нужно было демонстрировать. Она встала, когда он вошел, и молча вглядывалась в него несколько минут, словно проверяя, тот ли это человек, сравнивая его с образом в памяти. Ее пальцы нервно теребили прядь волос. — Ну, чего молчишь? — попыталась засмеяться она, но смех получился коротким, нервным, и сразу оборвался, застряв где-то в горле. Марина сделала шаг вперед, вглядываясь в его лицо, будто пытаясь найти там прежнего Костю, того парня с более мягким взглядом. — Совсем дикарем стал. Неужели не рад меня видеть? — Рад, — сказал он, и тут же, медленно, почти лениво, растянул тонкие губы в хамскую ухмылку, которая не добралась до глаз. — Очень рад. Ее слегка передернуло от этого взгляда и этой фальшивой, отстраненной улыбки. И в ответ она усмехнулась уже искреннее, с вызовом, уперев руки в узкие бедра, обтянутые дешевой юбкой. — Все такой же злой. — Она сделала еще шаг, приближаясь к нему почти вплотную. Он чувствовал исходящий от нее запах: духи, сладкие и дешевые, смешанные с естественным запахом ее тела. Девушка подняла руку, собираясь поправить ему воротник робы, но замерла, не дотронувшись, оставив руку в воздухе. — Я думала о тебе часто. — Врешь, — протянул он, насмешливо, не спеша изучая ее лицо, ища фальшь в глазах. — Не вру, Костя. — Ее пальцы теперь беспокойно заиграли с холодной металлической молнией на его телогрейке. Она скользнула взглядом по его губам, потом снова заглянула в глаза, пытаясь найти в них хоть проблеск тепла, хоть намек на ту привязанность, что была раньше. — А ты? Хоть раз вспоминал? — Конечно, — соврал он снова грубоватым, нарочито нежным голосом. — Как тебя забыть. Сейчас она уже дурой не была. Видела, что за четыре года он, конечно же, вычеркнул ее из памяти. Но это свидание, эта комната, были для нее как выигрышный лотерейный билет. Билет обратно в его жизнь, пусть и такую, какой она теперь была, в этот новый, чужой и притягательный мир. Она обошла его вокруг, медленно, словно оценивая товар, а затем положила ладони ему на широкие плечи, сжала напряженные мускулы под грубой тканью, почувствовала их упругость. — Все страдаешь по Лизке? — внезапно спросила она, и в голосе прозвучала злая, ревнивая, колкая усмешка. — А у нее, знаешь, все хорошо. Правда, из дома почти не выходит. Димка, поди, ревнует, не отпускает никуда. Имя брата заставило его напрячься всем телом, челюсти свело так, что суставы щелкнули. Он резко заглянул в ее глаза, и увидел как ее зрачки резко расширились от испуга – она поняла, что задела что-то серьезное, наступила на больное место. — Распизделась ты, Маринка, — выдавил он, заставляя свой голос звучать нежно, почти ласково, убирая выбившуюся прядь ей за ухо. Он не мог позволить ей испугаться и замолчать, отдалиться. Он знал, зачем она на самом деле пришла сюда. Она хищно, по-кошачьи, улыбнулась, проведя кончиком языка по верхним зубам и цокнув. — Скучал? — прошептала она, уже совсем близко, ее дыхание, пахнущее сигаретами и сладкой жвачкой, коснулось его кожи. Он не ответил. Вместо этого его большие руки нашли ее задницу, и грубо, почти небрежно притянули тело к себе. Она коротко вскрикнула от неожиданности, но не сопротивлялась. Она тут же вцепилась в его робу ногтями, в грубую ткань, и потянула на себя, с силой расстегивая молнию, торопясь. Ее губы прильнули к его груди, она стала целовать кожу, лезла руками под робу и телогрейку, чтобы ухватить, оставить свои следы, царапины. Пометить территорию. Он не хотел лежать с ней в одной постели, начав считать это чем-то личным, слишком интимным. От того резко развернул ее, подвел к голой, холодной стене лицом и прижал к ней всем телом, прислонившись пахом к ее ягодицам. Она подвигала бедрами, чувствуя его возбуждение через слои ткани, помогая ему. Одной рукой он грубо задрал ее кожаную юбку выше талии, сдернул тонкие кружевные трусы вниз до колен и направил себя в нее. Он почувствовал, как волна острого, почти болезненного блаженства пробежалась по всему телу, от основания позвоночника до затылка и сжала виски. Проникновение в женское тело было другим, настоящим, дрочить самому себе было совсем не то. Он стал двигаться в ней, быстро и резко, хватая ее за волосы, натягивая, и положив ладонь ей на рот, чтобы та не кричала от его грубости. А он действительно был груб, почти четыре года без женщины, без секса бесследно пройти не могли. Он и сам стонал так, хрипло и прерывисто, словно трахался впервые, получая новые ощущения. — Блять, — проговорил он на выдохе, затем схватил ее за локоть и кинул в сторону кровати как мешок. Она упала на матрас, оказавшись к нему задом. В ее локти и колени впивались жесткие пружины кровати, но ему было плевать на ее неудобство. В какой-то момент, когда ему понадобилась опора, чтобы ускорить движение, она обернулась, приподнялась на руках и потянулась к его лицу, пытаясь поцеловать. Ее губы, накрашенные помадой, были уже в сантиметре от его. Он резко положил свою широкую ладонь ей на голову и надавил, отодвинув ее голову назад на матрас. Сильно, твердо, без эмоций, чтобы стало понятно: лезть не стоит. Целовать ее, чувствовать вкус, вдыхать ее дыхание, допускать эту близость... Нет. Это было уже слишком, это было лишним. Он схватил ее за грудь, сжав ладонью, и примкнул к ней еще плотнее, сосредоточившись только на физическом ощущении, на нарастающем давлении внизу живота. Его движения стали чаще, кровать скрипела и билась о стену. Он слышал ее приглушенные стоны сквозь свою ладонь, чувствовал, как ее тело напрягается и подрагивает. Сам он издавал короткие, хриплые выдохи, спина покрылась легкой испариной. Кончил он резко, с глубоким стоном, зарывшись лицом в ее волосы у шеи, но не целуя ее. А затем наступила тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием. Когда он закончил, Маринка слезла с матраса и на дрожащих ногах подошла к одинокой раковине в углу комнаты, над которой из крана с шипением пошла ржавая вода. Он натянул свои штаны и сел на край койки, сгорбившись, достал из пачки смятую сигарету, и закурил. Через несколько минут, умывшись, стерев следы близости и поправив одежду, Маринка снова подошла к нему. Она вдруг расстегнула блузку, открывая виды на свою грудь, кожу, покрытую легкой испариной. Девушка наклонилась перед его лицом, оперевшись руками на его колени, так что он чувствовал запах ее тела, смешанный с духами и потом. Он вопросительно вскинул бровь, затягиваясь сигаретой, выпуская дым из ноздрей. Марина, не говоря ни слова, протянула руки к поясу его штанов снова, ее пальцы нащупали пуговицу. — Че, на клык те дать, Маринка? — хрипло усмехнулся он, глядя на ее склоненную голову, поднимая пальцами ее подбородок выше. — Не груби, Кость, — ответила она тихо, но твердо, расстегивая пуговицу и ширинку. Он приподнял бедра, чтобы девушка смогла стянуть его штаны и белье до колен, и она вновь увидела его, уже возбужденного. Она тут же, без прелюдий, взяла его в рот полностью, глубоко, от чего Костя подавился сигаретным дымом и глухо кашлянул. «Ебанулась девка» — подумал он, но возражать не стал. Костя сидел, развалившись, с раскинутыми коленями, и слышал хлюпающие звуки, смешанные со стонами Маринки между своих ног. Он положил тяжелую руку ей на затылок, направляя, чувствуя под пальцами ее волосы, и снова стонал, запрокинув голову. Как же давно ему никто не сосал, как же давно он не испытывал этого влажного тепла. Через время Маринка поднялась с колен, слегка толкнула его грудью назад, чтобы он лег на спину, и уселась на него сверху, плавно вобрав его в себя, и резко, сразу начала задавать свой быстрый, яростный ритм. Все выглядело так, словно это у нее не было близости четыре года. Она обвила руки вокруг его шеи, подставляла свою грудь, чтобы он ее лизал, кусал, и он делал это, механически, но с возрастающим возбуждением. Девушка вжалась в него всем телом, двигаясь и крича, уже не сдерживаясь. — Костя, как же мне не хватало тебя, — выкрикивала она, запрокидывая голову, и тянулась снова целовать его в губы, но он в последний момент отвернул лицо в сторону, к стене. «Сука», — пронеслось у нее в голове, и она стала двигаться быстрее, пытаясь вывести его из равновесия, заставить проявить хоть что-то, кроме физического влечения. Он докурил сигарету, бросил окурок на пол и одним сильным рывком перевернул ее на спину, сжал ее бедра своими крупными ладонями и несколькими глубокими, быстрыми толчками закончил, кончив ей на лицо и грудь. Его губы тут же растянулись в короткую, циничную ухмылку. Она лежала, не двигаясь, с закрытыми глазами, тяжело дыша. А он в свою очередь поднялся, натянул штаны, и снова закурил.***
Пятый год для Кащея начался с неотвратимого движения. Шорин все больше лежал на своей шконке, листая и перечитывая одни и те же замусоленные газеты, или просто смотрел в потолок. Но мозг его, отточенный годами лагерей, работал четко. Он видел, что происходит с Костей. Видел, как тот изменился. У Кащея не было жажды власти, но та сама прилипала к нему. Его уважали, потому что он не ломался. Его боялись, потому что в его спокойствии чувствовалась настоящая сила. И главное, что он был чист. Никаких сотрудничеств с администрацией, никаких сомнительных дел на воле, никаких связей с теми, кого в воровском мире презирали. Даже история с братом работала на него, как свидетельство полного разрыва с прежней жизнью. Именно Шорин, пользуясь своими связями и незыблемым авторитетом ранее пустил по зонам маляву, без лишнего шума, как и полагается серьезному делу. В ней было написано просто о чем-то обыденном, но между строк читалось: «Трофимов Константин Сергеевич, имеющий погоняло Кащей, желает стать вором в законе». Шорин, в обход Кащея, взвесив все за годы тихого наблюдения, прикипел к нему и решил, что тот более чем достойный кандидат. Он должен выйти с мастью. Это давало бы ему защиту, власть и, что важнее для Шорина, встраивало его в старую, проверенную систему, которой тот все равно будет следовать по своей натуре. В криминальном мире, даже за решеткой, новость расползается быстрее официальных циркуляров. Через шестерок малява дошла до нужных людей. В своих узких, но влиятельных кругах пошли обсуждения. Поднимался вопрос по поводу Кащея, копались в его прошлом, искали «косяки»: трусость, сотрудничество с администрацией, сомнительные связи на воле. Но таких изъянов не находилось. Проверяли то, чем он жил до заключения, получая одобрительные комментарии к его деятельности. Его дело было мутным, но в нем он был жертвой обстоятельств и предательства родного человека, что лишь добавляло ореол. На зоне он держался достойно, не лебезил, не заискивал, но и не бунтовал попусту. Правила соблюдал, общак уважал, авторитет старших признавал. Идеальный, с точки зрения архаичных понятий, материал. Сходку организовали внутри самой зоны, но так, чтобы менты не вмешивались. Дали на лапу «смотрящему» за режимным корпусом, человеку падкому на длинный рубль. Он, в свою очередь, обеспечил «тихий час» в одном из дальних подсобных помещений возле котельной, куда редко заглядывал кто-либо. Место было сырое, пропахшее угольной пылью и старостью, но безопасное. В камере в тот вечер царила нарочитая, показная обыденность. Мужики играли в карты, но без обычного азартного чувства. Камо молча смотрел в окно. Все знали или догадывались, что сегодня решается нечто важное, но упоминать об этом вслух было нельзя. Шорин, до определенного момента, дремал на своей шконке. Позднее, когда уже погасили основной свет и осталось лишь тусклое дежурное освещение, Шорин приподнялся. Он откашлялся, сполз с нар и, не торопясь, подошел к Косте, который лежал на спине, глядя в потолок. Мужик положил тяжелую руку ему на плечо. — Вставай. Иди за мной, — тихо сказал Шорин. Костя медленно повернул голову, вскинул одну бровь, вопросительно посмотрел на старого вора. Он ничего не знал о малявах и сходках. Мысль мелькнула, но перечить Шорину он не стал. Молча встал, натянул телогрейку. — Куда ведешь-то? — глухо спросил он, когда они вышли в пустой, освещенный редкими лампочками коридор. — Иди давай, — так же сухо, без объяснений, ответил Шорин, направляясь вглубь хозяйственного корпуса, к редко используемым помещениям. — Веди себя достойно. Костя кивнул, сжимаясь внутри от смутной тревоги, перемешанной с любопытством. Они шли мимо запертых дверей складов, мимо щитовых, глухой звук их шагов гулко отдавался под низкими сводами. Наконец Шорин остановился перед железной дверью, окрашенной когда-то в зеленый цвет, но теперь уже облезлой и ржавой по краям. Резким, уверенным движением взялся за скобу и потянул дверь на себя. Взору Кости открылась картина, которая на мгновение заставила его замереть на пороге. Помещение было слабо освещено. В центре, в круге света от двух горелок, стояли двое мужчин. Они не были похожи на местных зэков. Одежда на них была простая, но осанка, взгляд, сама манера держаться выдавали в них нечто иное. Это была не показная бравада, а спокойная, глубокая уверенность, прошитая насквозь годами неволи и власти. Они с прищуром, неспешно, осматривали Костю с ног до головы. Их взгляды были подобны щупальцам; они оглядывали не внешность, а натуру, пытаясь прочуять саму его суть – страх, злость, тщеславие, если такое имелось. Шорин слегка подтолкнул его в спину, зашел внутрь и закрыл дверь. Он повернулся к Косте, встал так близко, что их плечи почти соприкоснулись, и сказал так тихо, что слова были едва уловимым шепотом , предназначенным только для него: — Короновать тебя будут. Делай, что говорят и не сопротивляйся. По спине Кости, от копчика до шеи, пробежали резкие, холодные мурашки. Он знал, кто такие воры в законе. Знавал таких на воле. Это были небожители, вершины иерархии, до которых ему, пусть и пацану с районной группировкой, было как до луны. Он никогда об этом не мечтал, не стремился. Это был другой уровень существования, обремененный огромной ответственностью и абсолютными запретами. Мысль о том, что эта честь может пасть на него, никогда, ни единым намеком, не посещала его сознание. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, и поднял голову, встретившись взглядом с тем, кто стоял впереди, самым старшим из двоих, – мужиком по кличке Север. Север был невысок, сухопар, лицо его было изрезано глубокими морщинами, глаза, серые и холодные, смотрели прямо, не мигая. Одним плавным, почти незаметным движением руки он подозвал парня ближе. Костя сделал два шага вперед, вышел из тени в круг света. Он стоял прямо, не горбясь, но и не выпячивая грудь. — Раздевайся, — сказал Север. Голос у него был негромкий, сипловатый, — Обувь долой, телягу тоже. Вопросов не было. Костя, не отводя глаз, скинул ботинки, стянул с себя поношенную, серую от многочисленных стирок фуфайку. Встал прямо, руки по швам. Тело его, в свое время исхудавшее после тифа, но снова набравшее силу за последний год, было бледным в тусклом свете. Оно было испещрено шрамами: длинный белый след от заточки под ребрами, следы ожогов и ссадин от драк и работ, синие пятна недавних кровоподтеков. Но, что удивительно — не было ни одной наколки. Север медленно обошел его вокруг. Его взгляд скользил по шрамам, будто читая по ним историю. Он остановился спереди, снова посмотрел в лицо Кости. Потом его губы дрогнули, растянулись в нечто, отдаленно напоминающее усмешку. Он кивнул, удовлетворенный. — Ну что, Кащей, — произнес Север, и в его голосе впервые появился оттенок некоего признания. — Готов озвучить клятву и принять воровской закон? Костя сделал глубокий вдох. Всего пять минут назад он понятия не имел, что окажется здесь. Но теперь, стоя полуголый перед этими людьми, в этой давящей тишине, он чувствовал не страх, а странное удовлетворение. Вопрос повис в воздухе. Кащей чувствовал на себе тяжелый взгляд Шорина со спины. Он мысленно проговорил свою единственную, настоящую цель — отомстить брату. Но сейчас перед ним открылась другая дорога, на которую его ставили. И она вела к той же цели, только с другой высоты и с другим весом. — Готов, — сказал он. Голос прозвучал ровно, уверенно, без дрожи. Хотя внутри все было сжато в тугой узел. — Повторяй за мной, — приказал Север, и его голос обрел ритм, стал отчеканивать слова. — Я мертв. У меня нет родных и близких. — Я мертв, — повторил Костя. Его собственный голос показался ему чужим, отпрыгнув от сырых стен. — У меня нет родных и близких. Мать, Лиза, брат, казалось, в одну секунду все это стало не иметь никакого значения. Он хоронил своих близких в этот момент. — Для меня существует только воровской закон и братва, — продолжил Север. — Для меня существует только воровской закон и братва, — повторил Костя. Слова ложились на душу тяжелыми плитами, закрывая что-то старое и открывая что-то новое. — Я жил, живу и буду жить только по воровскому закону. — Я жил, живу и буду жить только по воровскому закону. — Обязуюсь соблюдать воровской закон, гордо носить воровскую масть и работать на благо своей братвы. — произносил Север. — Обязуюсь соблюдать воровской закон, гордо носить воровскую масть и работать на благо своей братвы. — закончил Костя. Последние слова повисли в воздухе. Север обернулся к другим присутствующим. Его взгляд скользнул по Шорину, по второму вору, молча наблюдавшему всю процедуру. — Есть ли какие-либо препятствия для того, чтобы Кащей стал законником? — спросил он громко, уже на весь круг. Шорин молча покачал головой. Второй вор, мужчина с каменным лицом и седыми висками, произнес лишь одно слово: — Нет. Больше голосов не было. Север повернулся к Косте, и в его глазах что-то изменилось. Исчезла отстраненная холодность оценщика, появилась тяжелая, безрадостная серьезность равного. — Отныне, Трофимов Константин, он же Кащей, является вором в законе. Костя выдохнул. Воздух из легких вышел долгим, сдавленным стоном, которого он сам не ожидал. Он стоял в шоке, но это не отражалось на лице. Он действительно не ожидал, что незадолго до выхода, в этой грязной комнате, он получит не просто свободу, а выйдет с высочайшим статусом в том мире, куда он возвращался. Процедура не была закончена. Второй вор, тот, что с седыми висками, по кличке Жало, жестом подозвал его к себе. На полу уже был разостлан грубый холст. Рядом стояла небольшая походная горелка, металлическая плошка с водой. Лежали простыни, бинты и маленькая коробочка. — Садись, — сказал Жало. Кащей подошел, сел на табурет лицом к ним и увидел, как достают инструмент. Ручную «косточку», заточенную гитарную струну, закрепленную на ручке. Пахло самодельной тушью, растертой из сажи и спирта. Он молча, без предупреждения, ткнул иглой ему под левую ключицу. Резкая, точечная боль разошлась по груди, но Кащей даже не дрогнул. Он сидел неподвижно, уставившись взглядом в трещину на стене перед собой. Игла входила в кожу снова и снова, быстрыми, точными шагами. Он чувствовал, как по коже течет струйка теплой крови, как ее стирают грубой тряпкой. Он дышал ровно, через нос, и вспоминал свои последние годы перед заключением. Восьми-конечная звезда. Знак отличия и клеймо одновременно. Каждый «стежок» иглы был как будто физическим подтверждением произнесенных им клятвенных слов. Процесс был долгим, после первой звезды сразу начали вторую, под правую ключицу. Потом Жало дал ему передохнуть. Косте казалось, что грудь его горит так, будто на нее вылили кипяток. — Штаны спускай, — быстро проговорил он. Кащей встал, спустил штаны до колен, снова сел. Теперь игла впивалась в тонкую кожу над коленными чашечками. Здесь было больнее, ведь кость ближе. Он сидел, сжимая и разжимая кулаки, впиваясь взглядом в трещину на потолке. В голове уже не было мыслей. Было только тело, боль и холодный пол под жопой. Он думал о том, что эти звезды на коленях означали — «не встану на колени перед ментами, властью, врагом». Он и так не собирался, но теперь это было как бы узаконено. Когда все закончилось, кожа пылала огнем. Мужик вытер остатки крови и тушь, плеснул на свежие татуировки спиртом из кружки. Жгучая, обжигающая боль заставила Кащея на мгновение сомкнуть веки. — Вставай, — сказал Север. Костя поднялся. Движения были скованными, каждое из них отзывалось свежей, жгучей болью. Шорин снова взял его под локоть, и повел к двери. Костя двинулся за ним, шатаясь, но не оглядываясь. Железная дверь закрылась за ними, отсекая свет горелок и взгляды собравшихся. Они шли обратно тем же темным коридором. Боль на груди и коленях была ясной, реальной, она прибивала его к земле, к новой, страшной реальности. Где-то там, на воле, ждал Дима, подписал себе смертный приговор от руки того, кто теперь был законником.***
После коронации все изменилось, хотя внешне осталось прежним. Вернувшись в камеру той ночью, Кащей не сказал ни слова. Он молча лег на свою шконку, повернувшись лицом к стене. Боль от свежих наколок под ключицами и на коленях была яркой, жгучей точкой удерживающей его в реальности. На утро, старший по корпусу, обычно язвительный и придирчивый, вызвал его якобы для беседы, но вместо нотаций тупо посмотрел на него несколько секунд и буркнул: «Свободен». Казалось, он стал неприкасаемым. Его новый статус открыл каналы. Он воспользовался ими сразу для одной единственной цели. Через доверенных людей он начал тихо, без суеты, собирать сведения о Диме. Информация приходила обрывочно, с опозданием, записанная карандашом на обертках от чая. Он узнал, что Дима стал человеком при хороших деньгах. Он собирал с ларьков, крышевал барахолку, забирался в автобусные перевозки. Жил с Лизой, и, кажется, они строили дом. Каждая такая весточка была как удар ножом в ту же самую рану. Он складывал эти сведения в голове, как мозаику, выстраивая четкую картину жизни того, кто украл у него все. Он знал адрес строящегося дома. Узнавал кто у «руля» Универсама, ведь, по тем же проверенным источникам, группировку он пустил на самотек. Непорядок. К Кащею стали приходить за разрешением споров между другими камерами, за советом по распределению общака. Он решал все быстро, беспристрастно. Его авторитет быстро стал абсолютным, потому что был лишенным какой-либо личной выгоды. За месяц до освобождения к нему подошел Шорин. Старик выглядел совсем сношенным, глаза его потухли. — Скоро откидываешься, — сказал он просто. — Скоро, — согласился Костя. — Не забывай, куда идешь, — Шорин посмотрел ему прямо в глаза. — И кем являешься. — Знаю, — ответил Костя. В последнюю ночь он не спал. Сидел на краю шконки и смотрел в зарешеченный квадрат окна. Утром были лишь формальности. Вызвали к начальнику оперативной части. Тот, с каменным, невыразительным лицом, молча протянул ему папку. — Подпись здесь, здесь и здесь. Ознакомлен, что в случае нарушения... и так далее. Костя подписал, не читая. Его старые вещи: потертые джинсы, кожаная куртка, кроссовки, пропахли тюремной камерой хранения. Он поймал себя на том, что стоял ровно, с непривычно прямой спиной, даже когда был один. Стал ощущать свое превосходство перед другими. Конвоир, молодой и нервный, повел его к последним воротам. Тот самый КПП, который он видел только однажды, пять лет назад, с другой стороны. Проверка документов, сверка списков. Он стоял и ждал, глядя на тяжелые створки ворот, за которыми была свобода. Не смотря ни на что, на душе была радость. Он возвращался домой. Створки с лязгом и скрипом начали расходиться. Он сделал шаг вперед, вышел за линию. Ворота начали сходиться за его спиной с тем же металлическим стуком. Перед ним расстилалась разбитая дорога, уходящая в голые, тоскливые поля. Слева пустая остановка, справа – пара покосившихся гаражей. Моросил мелкий, холодный дождь, ветер гнал по земле рваные клочья газеты. Воздух был наполнен запахом влажной земли, и Костя позволил себе вдохнуть полной грудь. Он повернул голову, огляделся. Ни машин, ни людей. Парень сунул руки в карманы куртки, почувствовав там пачку сигарет, что были при нем пять лет назад, достал ее, и закурил. — Остатки роскоши, бля, — выплюнул он себе под нос, усмехнувшись. Плечи, словно крылья, расправились сами собой. Он не оглянулся на серые стены, на вышки, и просто пошел. Твердым, размеренным шагом, он преодолевал расстояние до остановки, вдруг поймав себя на горькой мысли. Никто его не встретил.
