Правило предателя|Кащей

Костя вернулся в город глубокой ночью, когда жизнь в нем замирала. Поезд пришел затемно, и он шел от вокзала пешком, молча, с одним небольшим вещмешком за плечом, в котором лежали лишь самые необходимые вещи. Город в целом не изменился до неузнаваемости, те же серые дома, дворы, но детали были другими: новые яркие вывески на знакомых магазинах, больше «жигулей» и «москвичей» на дорогах, свежее, непонятное ему граффити на стенах гаражей, сменившее старые надписи из разряда «здесь был Женёк». Он замечал это краем глаза, не останавливаясь и не замедляя шаг. Его мысли были заняты куда более насущным, чем городской пейзаж. Он поднялся на свой этаж. В подъезде пахло все той же смесью влажной штукатурки, вековой пыли и стойкого аромата чьей-то вечерней жареной картошки, въевшегося в стены. Он нащупал в кармане своей кожаной куртки связку ключей. Один из них, длинный и потускневший от времени, он вставил в знакомую замочную скважину и повернул. Он толкнул дверь и замер на пороге, бессознательно ожидая затхлого, спертого воздуха заброшенного жилья, запаха протухших продуктов и пыли, которая за пять лет должна была лечь толстым, бархатным слоем на все поверхности. Но запах, который встретил его, был другим. Чистым, с легким, едва уловимым оттенком хозяйственного мыла и свежего воздуха, будто кто-то недавно проветривал помещение. Костя вошел, щелкнул выключателем. Свет тусклой, но исправной лампочки осветил прихожую. Пол был, кажется, вымыт. На старой вешалке, помимо пустых крюков, висело несколько чужих, незнакомых ему вещей: женское пальто, светлый шерстяной шарф. Он нахмурился, и его темные брови сошлись к переносице. Скинув куртку на крючок, он стянул с ног потрепанные, пропахшие ботинки и босиком прошел в кухню, включил свет. Стол, заваленный когда-то бутылками, пачками сигарет и грязной посудой, был идеально чист. На плите не было ни пятнышка, в раковине так же пусто. Он подошел к холодильнику, и потянул за ручку. Дверца открылась беззвучно, внутри загорелась яркая лампочка. Холодильник был пуст. Ни заплесневелого сыра или заветренной колбасы, ни даже забытой пачки масла. Только вымытые до скрипа пластиковые полки, желтый свет и тихий гул. Желудок у него в этот момент громко и неприятно заурчал, напоминая, что последний раз он ел вчера утром, еще в столовой колонии: пресную овсянку и черствый кусок черного хлеба. «Мда-а, и че я хотел тут увидеть?», — подумал он про себя без эмоций, хлопнув дверцей. Он вышел обратно в комнату, остановился перед старым диваном, и с силой, одним движением, приподнял тяжелый матрас. Под ним, в аккуратной прорези обивки, лежал свернутый в тугой, плотный рулон полиэтиленовый пакет. Он вытащил его, развернул: купюры в нем были старыми, хрустящими и потертыми по краям, но деньги есть деньги. Парень медленно отсчитал несколько десятков, сунул остаток обратно в ту же прорезь и опустил матрас. Костя вышел из дома, не надевая куртки, только в темном, плотном свитере. Ночь была прохладной, весенней, но он почти не чувствовал холода, ведь тело, закаленное годами в неотапливаемых бараках и на работах под открытым небом, стало менее восприимчивым, словно обросло невидимой коркой. Он шел по своему району, и теперь начал замечать перемены более детально. Здесь снесли покосившийся деревянный забор и втиснули на его место яркий пластмассовый киоск с надписью «сок-вода». Люди на пустынных ночных улицах попадались другие, с иной пластикой движений, или он просто за эти годы разучился узнавать лица, читать их истории. Он чувствовал себя чужим, незваным гостем в новом, слегка смещенном районе, который когда-то считал своим. Магазин на углу его улицы, тот самый, «продуктовый», еще светился огнями. Он зашел внутрь, и яркий свет люминесцентных ламп резанул по глазам, привыкшим к полумраку камер и тусклым лампочкам в коридорах. За прилавком стояла новая продавщица, немолодая женщина с усталым, недоверчивым взглядом. Несколько местных мужиков, слонявшихся у витрины с водкой в тщетных попытках выбрать «последнюю на сегодня», притихли и стали его разглядывать. Он чувствовал их взгляды на своей спине — тяжелые, изучающие, липкие. Он прошел мимо, не глядя на них, и подошел к прилавку. — Пачку «Явы», — сказал он. Голос прозвучал непривычно хрипло, глухо, от долгого молчания в дороге и вообще за последние годы. Продавщица молча, не отрывая от него взгляда, потянулась к полке и достала сигареты. — Батон, молоко, десяток яиц. — быстро перечислил он, — и масло сливочное. Она, не торопясь, стала собирать его продукты на стеклянный прилавок. Ее движения были нарочито замедленными, она тоже его разглядывала, пытаясь вспомнить. Лицо его, должно быть, было ей смутно знакомо, но она не могла его опознать. Пять лет назад он выглядел явно моложе. Сейчас перед ней стоял мужчина — лицо с твердыми чертами, прорезанное новыми, незнакомыми ей морщинами у глаз и губ, темный, ничего не выражающий взгляд из-под хмурых бровей, прямая, собранная осанка без суеты, которая не позволяла усомниться в его способности и праве за себя постоять. От него веяло тихим, холодным авторитетом, чуждым этому уютному, замусоренному бытом магазину. — Мать, дай-ка мне еще пачку сверху, — сказал он ровно, заметив, что она положила только одну. Она вздрогнула от этого грубого, бесцеремонного обращения «мать», но не нашла что ответить. Молча, с каменным лицом, добавила еще одну пачку «Явы» к его покупкам. Он отсчитал деньги старыми купюрами, кинул их на стеклянную стойку, забрал продукты в охапку и развернулся к выходу. Не сказал «спасибо», не кивнул, просто вышел. И едва дверь закрылась за его спиной, в магазине вспыхнуло оживленное, приглушенное шептание. Он шел домой не спеша, своей привычной, немного раскачивающейся походкой человека, который знает свой вес и уверен в своем праве на это пространство. Парень вдыхал полной грудью холодный, пахнущий далеким дымком ночной воздух, и это было физическим наслаждением. Здесь не пахло хлоркой, затхлостью немытых тел, потом и вечным страхом. Здесь пахло свободой. В стороне, у подъезда соседнего дома, стояли двое парней. Молодых, в спортивных костюмах и кроссовках. Они курили, и что-то бурно, со смешком обсуждали. Когда вдалеке мимо них, не замедляя шага, прошел Костя, они на секунду замолчали и проводили его внимательными, оценивающими взглядами. Один из них, пониже ростом, с хищным лицом, пихнул товарища локтем в бок. — Слышь, а это не Кащей ли? — прошептал он. Второй, повыше и плотнее, затягиваясь, прищурился, пытаясь разглядеть ушедшую в темноту фигуру. — Да не, — сказал он с уверенностью, выдыхая струйку дыма. — Димон же говорил, что Кащей через два месяца только выйдет. — А-а, точно, — кивнул первый, и напряжение в его позе немного спало. Они не были трусами, но и искать приключений с незнакомым, странно уверенным в себе типом просто так, ночью, не входило в их планы. Хотя, было бы их больше.. Костя дошел до своего подъезда, снова поднялся по лестнице, и машинально открыл дверь. Занес продукты на кухню, выложил на стол. Достал из свертка хлеб, который был мягким, свежим, хрустящим. Он взял нож с деревянной ручкой, что висел на магните на том же месте, где и пять лет назад, и отрезал толстый, небрежный ломоть. Взял в руки пачку масла и грубо, не заботясь о красоте, намазал холодный, плотный брусок на еще теплый хлеб. Сверху щедро посыпал крупной солью из стоявшей на столе солонки. Зубы легко погрузились в мягкий, пористый мякиш, масло тут же растаяло на языке, смешавшись с солью. Он закрыл глаза, и его лицо, обычно собранное, на мгновение потеряло всякое выражение, стало почти детским от концентрации на простом чувстве. «Блять, — пронеслось у него в голове, чисто и ясно. — Наконец-то». Пять лет черствых, как камень, сухарей, липкой, безвкусной баланды, селедки, от запаха которой тошнило, и сладкого, противного компота, давали о себе знать. Он прожевал этот первый кусок медленно, растягивая удовольствие, а затем откусил еще, уже жадно, словно вот-вот отберут. Откусил уголок на пачке масла и залпом отпил примерно половину и глубоко выдохнул, облокотившись тяжелыми руками о столешницу. Теперь он чувствовал жизнь по-настоящему. Простые, бытовые вещи: хлеб на кухне, тишина, не нарушаемая храпом или бредом соседей, ничем не ограниченное пространство вокруг, где можно было просто встать и пойти, не спрашивая ни у кого разрешения. Он достал из пачки «Явы» сигарету, выбил ее постукиванием о костяшки пальцев, прикурил от синеватого пламени газовой конфорки. Сделал глубокую, медленную затяжку. Едкий дым заполнил легкие, закружил голову. Это было еще одно маленькое, но важное удовольствие — курить, где хочешь и когда хочешь, а не в отведенные десять минут во дворе зоны под пристальным взглядом вертухая. Но даже сейчас, в этот редкий момент почти физического спокойствия, его не покидало смутное, навязчивое ощущение. Ощущение, что все это хрупкий, ненадежный сон. Что это обман, мираж, и стоит ему расслабиться, закрыть глаза подольше, как он проснется от знакомого, режущего слух крика «Подъем!» и грубого толчка сапогом в бок, и снова увидит над собой тусклую, крашеную в сизый цвет плиту потолка, прочерченную паутиной трещин. Он резко встряхнул головой, как бы отгоняя наваждение. Нет. Этот ад закончился. Он дышал свободным воздухом и жевал свой мягкий хлеб. Неотвратимые мысли сами собой повернулись к брату. Острый клочок ярости шевельнулся где-то глубоко внутри. Рассчитаться? Отомстить? Разумеется, но не сейчас. Сейчас он практически ни с чем: у него не было ни людей, ни проверенной информации, ни даже нормального понимания того, что здесь сейчас происходит. Сперва нужно было наладить старые каналы, наладить новые. Благо, перед выходом, Шорин успел науськать его еще немного, дать наводку на некоторых людей, с которыми Косте предстояло связаться, показаться людям его нового, воровского мира. Узнать, кто остался верен памяти, кто предал и переметнулся, кто просто смылся, растворился в новой жизни. Выяснить, во что превратился «Универсам» под рукой брата и можно ли что-то оттуда выдернуть для себя. Месть брату требовала не слепых эмоций, а холодного, выверенного до миллиметра расчета и реальных сил. На данный момент все, что у него было, это пустая, чуждая квартира, пол-пачки сигарет, крошки хлеба на столе и странная, непривычная тишина вокруг, в которой так громко стучало его собственное сердце.

***

Кащей

Проснулся я рано, от резкого хлопка входной дверью. Тело среагировало само, еще до того как мозг сообразил, что я не в камере. Мышцы напряглись, инстинктивно появился сигнал вскочить и встать к стене. Потом осознал: я дома, на своем диване. Но адреналин уже вторгся в кровь и сердце забарабанило где-то в горле. Натянул штаны, которые валялись рядом. Прошел в коридор, не включая свет и увидел в прихожей женщину. Свет с лестничной площадки падал на нее сзади, силуэт был знакомый, но спросонья я не сразу сообразил. Из рук ее выпала какая-то потрепанная сумка, полная, судя по звуку, тряпок да склянок. Она стояла, не двигаясь, и я видел, как в полумраке медленно открылся ее рот, но звука не было. — Костя, — наконец выдохнула она. И потом голос сорвался на какой-то детский, разбитый визг. — Мальчик мой, Костя! И тогда до меня дошло — на пороге стояла моя мать. Она вдруг бросилась ко мне, спотыкаясь о порог, о собственную сумку, едва ли не падая. Я, в свою очередь, автоматически шагнул навстречу и поймал ее. Она влетела в меня, тут же обхватив за талию, прижавшись мокрым от слез лицом к моей голой груди. Руки сами легли ей на спину, одна на лопатки, другая на затылок. Я почувствовал, какой она стала маленькой и легкой. Я стал гладить ее по голове, по этим знакомым, слишком уж сильно поседевшим волосам, уложенным в ту же простую прическу, что и всегда. Сам не понимал, зачем это делаю. Рука двигалась сама, на автомате. — Как же так, — повторяла она, вжавшись в меня и всхлипывая, — Димка сказал... Димка говорил, что тебе еще пару месяцев там сидеть.. Я отстранил ее от себя, взял за плечи. Она подняла на меня заплаканное лицо. Глаза красные, опухшие, вся кожа в глубоких морщинах, которых раньше не было. Она выглядела старше своих лет. И ее взгляд пополз вниз, скользнул по моей груди, и остановился. В глазах заплескалось какое-то недоумение, смешанное с ужасом. Она протянула руку, и ее холодные, шершавые пальцы коснулись одной из звезд, наколотой под левой ключицей. — Костя, — ее голос стал тихим, испуганным. — Что это такое? Что это у тебя? Я почувствовал себя так, как будто мне снова было пятнадцать, и она застала меня с сигой меж зубов за гаражами. Мне захотелось отшатнуться, прикрыться, но вместо этого я стоял, чувствуя, как под ее пальцами горит кожа. Не мог найти слов. Что я мог сказать? «Это блатные звезды, ма. Знак отличия. Здесь, в этом мире, они значат больше, чем любое твое слово»? — Давай, ма, проходи, — хрипло выдавил я из себя отпуская ее плечи и легонько подтолкнув в сторону кухни. Она позволила себя вести, продолжая всхлипывать. Из ее бессвязных, путанных фраз я постепенно сложил картину. Именно она все эти пять лет убиралась в моей квартире. Вытирала пыль, проветривала, меняла постельное белье, ведь не могла отпустить, видимо. Принять, что ее сын безжалостный убийца. Правда не тот, на кого все думали. Я сжал челюсти, и не подал виду. Она все равно меня не поймет. Она сильно постарела. Как-то вся съежилась, высохла: кожа на лице и руках стала тонкой, сероватого оттенка. В глазах, всегда таких живых, теперь стояла какая-то смертная печаль. Последние пять лет вытянули из нее все соки. — Костя, — она судорожно схватила меня за руку, утирая глаза краем платка. — Пойдем к отцу.. Он.. Я медленно перевел на нее взгляд, и, усмехнувшись, вздернул брови. — Че? — спросил я тупо, повышая тон. — Че отец? Для меня он сдох. Я до сих пор, как будто это было вчера, видел его отрешенность на том суде. Сидел, бля, сгорбившись, смотрел в пол. Ни разу не поднял на меня глаза. Ни разу. Стыдно было, конечно стыдно. Сын-убийца. Он снова отрекся от меня, как, в прочем, и всегда. — Не, ма, — я выдернул руку из ее хватки, уходя в кухню. — Без меня давай. Я прошел мимо нее к холодильнику, достал пакет молока и сделал несколько длинных глотков прямо из горла. Жаль, не стопка водяры, но пока пойдет. — Костик, как же так... — ее голос снова стал писклявым, слезливым. — Папа же.. Он твой отец... — Ма! — я обернулся и рявкнул на нее так, что она вздрогнула и отпрянула. — Заткнись, а? Заткнись. Маленький, острый укол чего-то вроде стыда кольнул меня где-то глубоко внутри. Но я тут же задавил это чувство. Ее губы задрожали, глаза снова наполнились слезами. Я видел, как ей больно. Видел, как мои слова врезались в нее, но внутри не шевельнулось ничего. Ни жалости, ни раскаяния. Казалось, после зоны во мне вообще не осталось ничего, что можно было бы тронуть слезами. — А Лизонька с Димой.. — пробормотала она, опустив голову, как провинившийся ребенок. — Можно же и их позвать, и всех за стол, по-семейному... И все, этого было достаточно. Блять, вот.. че-че, а это было уже слишком — про этого урода я слушать точно не хотел. Я развернулся и, не говоря больше ни слова, ушел в ванную, да хлопнул дверью так, что звонко брякнула стальная ручка. Надеялся, что звук донесет до нее все, что я думаю. Что она, наконец, поймет — трогать меня не стоит. Тот сын, которого она пыталась во мне найти, сдох где-то перед КПП пять лет назад, и потому лезть ко мне с этой своей показушной семейностью не надо. Просидел в ванной минут тридцать, может, больше. Курил, глядя в потолок, на покрытый известковым налетом смеситель. Пытался ни о чем не думать, но получалось хуево. Когда вышел, в квартире, к счастью, было тихо. На кухонном столе стоял целлофановый пакет с продуктами: колбаса, хлеб, банка соленых огурцов. Видимо, покупала домой, а сейчас решила оставить мне. Рядом лежал сложенный вдвое листок в клетку. Я подошел, взял его. Кривым, но старательным почерком, который я помнил с детства, было написано: «Костик, мы тебя любим не смотря ни на что. Твоя мама.» Я быстро пробежался глазами по этим дурацким словам. «Любим, не смотря ни на что». Горячая волна злости подкатила к горлу. Нахуй мне эти бумажки, после того как живого, своего родного человека пять лет не могли навестить? Нахуй эти слова, которые ничего не значат и ничего не меняют. Любовь не смотря ни на что — это красивая сказка для тех, кто хочет спать спокойно, страшась даже подумать о том, что творится по ту сторону стены. Я скомкал бумажку в твердый комок, подошел к ведру, швырнул его туда, от чего он глухо ударился о пластик. Я стоял и смотрел на этот комок, лежащий среди прочего мусора, который накопился с вечера. А потом плюнул в ведро.

***

Сходка прошла ровно, без суеты, пафоса и показухи: перед ним сидели мужики, которые давно носят масть и знают цену слову. Сидели в просторном гараже, на ящиках, на фоне сновали рабочие. Блатные же сидели за столом, неспешно потягивая водку из граненых стаканов, и слушали. Молча, изредка кивая, когда Костя, не приукрашивая, вел рассказ от первых дней в зоне до коронации. Дым вокруг стоял столбом, густой и едкий, но от чего-то именно здесь, казалось, иначе быть не может. Костя вдруг почувствовал себя среди них... своим. Здесь был другой порядок: здесь не тратили воздух на пустую болтовню, не разменивались на мелкое предательство. Всё было четко, ясно, по делу. Слушали его молча, кивая, изредка прихлебывая из стаканов темную, пахнущую самогоном жидкость. Когда он упомянул, что короновал его Саша Север, один из мужиков, с лицом, изрезанным шрамами глубже морщин, медленно кивнул. В его потухших, серых глазах мелькнуло что-то вроде одобрения. Авторитет здесь не выпрашивают, и Костя об этом знал — его либо признают, либо нет. Глядя на этих людей, с их спокойными, глазами, Костя подумал, что именно таких как они не хватало на улице. Но какая им, в общем-то, улица? Их дела были куда серьезнее нападок на ларьки и пацанячих разборок. Здесь попробуй только ссучиться, или сказать кривое слово, и можешь заказывать себе гроб. Выпили, конечно, достаточно. Не до свинского состояния, но под конец в голове загудел приятный, теплый шум, разлившийся в груди. Расходились уже затемно, мужики провожали Костю взглядами, как человека, с которым отныне придется считаться. Добирался он домой пешком, шатаясь слегка, но не от слабости, а от пьянящей тяжести в груди. Где-то по пути потерял почти полную пачку сигарет и свою излюбленную шапку. А в прочем, хуй с ней — новую купит. Вечер удался на славу, и настрой был соответствующий. После такой выпивки и этого чувства непоколебимой силы, в крови закипело что-то горячее, простое и примитивное. Тело, забывшее о женщине за долгие годы довольствования тупыми судорогами в тишине камеры, напомнило о себе тупым, настойчивым требованием, и теперь требовало большего. Такой вечер не мог, не имел права закончиться глубоким сном на холодном диване. Его должен был завершить развратный секс и добротный, без лишних нежностей, отсос. Мозг, слегка затуманенный, тут же выловил из памяти нужный адрес. Он дошел до ее пятиэтажки, поднялся по обшарпанной лестнице, и настойчиво постучал костяшками пальцев в дверь. Благо, долго ждать не пришлось, уже через минуту щелкнул замок, и на пороге показалась она. Девушка выглядела немного хуже, чем раньше. Волосы, уложенные небрежно, темные круги под глазами, которые не скрыл даже неаккуратный слой тонального крема. На ней был надет бархатный домашний халатик, перевязанный поясом на талии. — Костя? — она вскинула брови, и в ее глазах тут же промелькнула целая буря: удивление, испуг, щемящая надежда и тут же старая, давно знакомая зависимость. — Ты... как? — Привет, Маришка, — протянул Кащей, расплываясь в пьяной, откровенно похотливой улыбке. От одного ее вида, от запаха женского тела, в районе паха все сжалось болезненным узлом. В груди у Марины что-то екнуло и расползлось теплым комком. Как ни крути, она все еще любила этого урода. Любила так, что готова была сорвать с себя одежду прямо на пороге и отдаться на холодном полу грязной прихожей. Но где-то в глубине, под этим наваждением, шевельнулся жалкий остаток гордости — должны же быть какие-то нормы морали? Хотя какие уж тут морали, когда он стоит на пороге, от него несет той непререкаемой мужской силой, по которой она всегда сходила с ума. Она стояла молча, разглядывая его. От его фигуры в коридоре стало в два раза меньше места. Парень скинул с плеч свою кожаную куртку, бросил ее на табурет в прихожей, и протянул руки в сторону девушки, поглаживая ее плечи мозолистыми ладонями. Внизу, глубоко в животе, у нее тут же зашевелилось что-то теплое и влажное, предательски отзываясь на его близость. От него исходил жар, ощущение неоспоримой власти. Он был здесь хозяином, и она это знала. — Ну че, мы так и будем тереться на пороге как школота? — вальяжно, чуть хрипло спросил он, делая шаг вперед, оттеснив ее дальше. — Или, угостишь чаем? Маринка, удивленная таким «любезным» предложением, машинально кивнула и пропустила его дальше, в квартиру. Сама пошла на кухню, к плите. Она стояла, закидывая в заварник щепотку чая, и явно была только после душа - от нее пахло мылом, чистотой. Вдруг сзади она почувствовала твердый нажим на ягодицы. Он прижался к ней всем телом, ладонью впиваясь в бархат на бедрах, а другой подняв и откинув ее влажные после душа волосы с шеи. — Я так устал, Маринка, — прошептал он ей на ухо, и его горячее, спиртовое дыхание обожгло кожу. Губы коснулись мочки уха, язык влажно провел по ней. — Давай расслабимся. Ты ведь поможешь мне, а? Девушка замерла. Руки ее дрожали, держа чайник. Этот шепот, тепло, запах — все это размывало жалкие остатки сопротивления. Она хотела сказать что-то, прогнать его, заставить хоть немного поухаживать... но тело уже предало ее, став влажным и податливым. — Ну что ты, Маришка, — заметив ее колебания, прошептал он и предпринял следующий шаг. Одной рукой он потянул за пояс халата, и слабый узел распустился. Другая рука скользнула под бархат, погладила живот, ребра, и скользнула вверх, к груди. Маринка сдавленно выдохнула, и голова ее сама собой опустилась, подставляя тонкую, бледную шею. — Другое дело, — с хриплой, злой усмешкой протянул он. Не теряя времени, он поставил ногу между ее, и отвел одну в сторону. Послышался резкий звук расстегивающейся молнии на его брюках. Маринка почувствовала холод на коже ягодиц — он вскинул полы ее халата. Сам он не стал снимать брюки, лишь достал член через ширинку, и был уже готов: твердый, горячий, налитый кровью. Он плюнул себе в ладонь, и глухой, мокрый звук заставил Маринку вздрогнуть. Она уже поплыла, сознание затуманилось одним лишь желанием. Она уперлась руками в холодную столешницу кухонного стола, машинально склонилась к ней грудью, выгибая спину и подставляясь. Он вошел медленно, с тяжелым, удовлетворенным стоном. Прошло около двух лет с тех пор, как он топил свою злость в ее теле в тюремной комнате. Тело девушки было тугим, горячим, живым. Он замер на секунду, давая себе привыкнуть к ощущению, давая ей принять его весь. Он не целовал ее, лицом прижался к пространству между ее шеей и плечом, дышал горячо и прерывисто, вдыхая запах ее кожи, шампуня, возбуждения. — Вот так, — бормотал он сквозь зубы, начиная двигаться. Сначала неспешно, глубоко. — Вот так, Марин... Ты же... скучала по мне. — Скучала, Кость, — вырвалось у нее, превратившись в стон, когда он толкнулся особенно точно. — Очень... А.. т-ты? — выдавила она сбивчиво, ее слова рвались на бессвязные звуки от ритма его движений. — И я, Маришка, ага, — грубо и фальшиво усмехнулся он в ее шею. В голове у него не было ничего, кроме похоти и животного желания кончить. Никакой тоски, никакой нежности — только жажда и эта удобная, готовая на все мокрая дырка. Звуки наполнили тихую кухню. Мокрые, откровенные: частые, сочные шлепки его лобка о ее ягодицы, его хриплое, учащенное дыхание и ее прерывистые стоны, которые с каждым толчком становились выше. — Кость, я не могу уже... — вдруг заныла она. Тело ее напряглось, ноги задрожали, а спина выгнулась дугой. Она висела на его руках, и если бы он отпустил — точно рухнула бы на пол. Его обаяние, эта дикая, неконтролируемая сила, исходящая от него, пьянили ее сильнее любого спиртного. В этот момент ее трахал лучший мужчина на свете, и, несмотря ни на что, был для нее богоподобен. — Терпи, — прохрипел он, и его движения стали резче, беспорядочнее. Он чувствовал, как подходит к концу, как спазм сжимает низ живота. Он потерял ритм, и наплевал на ее удовольствие. Мужчина зарычал, глухо, как-то по-звериному, и его пальцы впились в ее бедра так, что наутро точно останутся синяки. Еще несколько судорожных толчков, и он издал короткий, сдавленный звук, с усилием вдавливая ее всем весом в край стола, зарываясь лицом в ее волосы на затылке. Он пробыл внутри еще несколько секунд, потом вынул себя и отступил на шаг, тяжело дыша. Маринка медленно сползла со столешницы, едва держась на ногах, а затем обернулась, и в глазах ее снова стала плескаться глупая надежда. Костя, не глядя на нее, поправил одежду, застегнул ширинку. Потом подошел, взял ее за подбородок с мутным, отстраненным видом. — Кость... а ч-что... теперь? — прошептала она, облизывая пересохшие губы. Он посмотрел на нее, на эту знакомую, уже немного потрепанную жизнью картину. В груди не шевельнулось ничего, кроме легкой, быстро тающей сытости. Он шагнул к ней, грубо взял за подбородок, поднял ее лицо и крепко, с мокрым звуком, чмокнул в висок, оставив влажный след, но ничего не сказал. Костя ушел в ночь так же внезапно, как и появился, оставив только запах, пустоту и мокрое ощущение между ног. Маринка медленно опустилась на пол в прихожей, прижалась лбом к холодной двери и тихо, безнадежно, заплакала. А он тем временем вышел из этой жалкой пятиэтажки, хлопнув тяжелой подъездной дверью. Остановился на секунду в пустом дворе, вдохнул ночной, промозглый воздух полной грудью и закрыл глаза. В груди, под ребрами, разливалось что-то странное. Звенящая и холодная пустота, которую не смогло заполнить даже это животное соитие. Он плюнул под ноги, резко, с отвращением — к Марине, к себе, и всему, что сейчас его окружало. Ноги сами понесли его по знакомым маршрутам. Не домой, где его ждала та же пустота и одиночество, а туда, где, он надеялся, остался кусок его прежнего мира. Пока он почти бесцельно бродил по знакомым темным переулкам, алкогольный туман после водки и секса окончательно рассеялся. Голова прояснилась, оставив лишь легкую тяжесть в висках и ту самую ясную злость в глубине черепа. Трезвый взгляд на мир был куда неприятнее пьяного угара, хотя, чего таить, куда полезнее. Он подошел к знакомому помещению. Окно было темным, грязным, заляпанным неизвестно чем. Дверь приоткрыта, а из щели тянуло затхлостью и перегаром. Стучать не стал, раз уж открыто — толкнул ее плечом, и дверь с скрипом подалась, впустив его в темноту Внутри никого не было. Тишина стояла гробовая, нарушаемая лишь гулом холодильника где-то в дальнем углу и шорохом мыши за стеной. Он щелкнул выключателем. Тусклый свет лампы выхватил из мрака знакомое, но уже чужое пространство. Он медленным, размашистым шагом прошел вглубь помещения, по пути оглядывая его с оценивающим презрением. Вокруг была грязь: на полу окурки, смятые пачки от «Беломора», пустые бутылки из-под пива, высохшие плевки. Пыль слоем лежала на тренажерах и стойках для штанги. В углу валялась порванная куртка, из которой торчала грязная вата. Воздух был спёртым, с отливом плесени и беспробудного похуизма. В то время, когда группировка лежала на его плечах, здесь был практически армейский порядок. Чистота, конечно, относительная, но все лежало по местам. Инвентарь в исправности, никакого свинства. Потому что за свинство он сразу бил по зубам, не глядя. А теперь... Теперь это было просто помойное ведро, заброшенная нора. Недовольно, с презрением фыркнув, он толкнул ногой валявшуюся на пути бутылку. Та, звякнув, покатилась в темный угол, а сам он направился к каморке. Парень толкнул ногой дверь, и ни капли не удивился — внутри его ждала та же картина. Окурки на столе, пустая бутылка из-под водки, на тумбочке — пятно от чьего-то стакана, уже въевшееся в дерево. Он кинул ключи от своей квартиры на этот грязный стол, и плюхнулся на продавленный диван у стены. Пружины жалобно скрипнули под его весом. Он запрокинул голову, устремившись пустым, тяжелым взглядом в потолок, покрытый паутиной и темными разводами. В голове стоял гул, но уже не пьяный. Мысли, отогнанные на время выпивкой и бабой, полезли обратно. Дима, разваленный «Универсам», мать, масть, горящая под рубашкой и вот это... свинство под ногами. Он прижал костяшки кулака к губам, закусил кожу, стараясь сосредоточиться на этой мелкой, физической боли, чтобы заглушить другую. Затем, резко, с силой выдохнул, будто выталкивая из себя этот ком грязи, и встал. Подошел к старому, зеленому сейфу, стоявшему в углу. Знакомые царапины, вмятина от удара где-то в прошлом. Протянул руку к замку — не заперто. Ну, конечно, какая тут, к хуям, секретность. — Посмотрим, чем богаты, — хрипло, себе под нос, усмехнулся Кащей, распахивая тяжелую дверцу. Внутри было пусто. Хотя нет, не совсем: на нижней полке лежал ствол, обёрнутый в промасленную тряпку. Рядом жалкая пачка купюр, перетянутая резинкой. И всё. Общак. Сердце, кровь и дисциплина всего, что они когда-то строили. Он достал пачку, снял резинку и пересчитал на месте. Сумма была смехотворной. При нем здесь лежало в десятки раз больше. Деньги на помощь пацанам, взятки, жизнь.. Его лицо, обычно каменное, исказила гримаса какого-то искреннего, почти что веселого недоумения, и тогда он рассмеялся. Коротко, глухо, беззвучно трясясь плечами. — Общак, бля, — прохрипел он, швыряя жалкие деньги обратно в сейф. Искренний, горький и злой смех снова вырвался из его груди, — Все растащили. Он провел широкой, шершавой ладонью по лицу, с силой потерев глаза, будто хотел стереть эту картинку и вновь устало выдохнул. Наклонился, вытащил ствол, снял тряпку. Осмотрел затвор, щелкнул предохранителем — механизм работал четко. Кто-то хоть за ним следил. — Ну ниче, — буркнул он себе под нос, глядя на пустой сейф, засовывая ствол за пояс брюк, под рубашку. Металл жестко уперся в поясницу. — Ниче, суки. Наведем тут порядок. Он захлопнул дверцу сейфа, развернулся и вышел из каморки, не оглядываясь на окружающий его бардак.

***

Спустя время, наспех поужинав горелой яичницей и влив в себя прямо из кастрюли остывший чай, он улегся на диван. Тело, налитое тяжестью, просило забытья. Сознание начало сползать в темную, вязкую муть, как вдруг раздался резкий, металлический скрежет в замочной скважине. Ледяная волна прошла по спине, разом смывая дремоту. Он не стал подходить, открывать. Даже не шевельнулся, лишь открыл глаза и прислушался. Затем беззвучно, одним движением, соскользнул с дивана и встал в узком коридоре, прислонившись к стене. Руки сами сложились на груди, мышцы живота и плеч напряглись. Он стал ждать, сливаясь с темнотой. Раздался щелчок и отворилась, впустив с лестничной площадки слабый желтый свет. В проеме нарисовалась хрупкая, высокая фигура — явно женская. Длинные, темные волосы рассыпались по плечам. Она вошла, не оглядываясь, и привычным движением потянулась к выключателю у двери. Яркий свет резанул по глазам, выхватив из мрака его неподвижную, мрачную фигуру, стоящую в двух шагах от нее. Девушка, испугавшись, коротко, надрывисто вскрикнула и отпрянула, ударившись спиной о косяк. Рука с ключами дрогнула, металл звякнул, глаза, широкие от шока, впились в него, не веря. Она видела его, а он ее: растрепанные волосы, слегка дрожащую фигуру и кулак, в котором были зажаты ключи. — Костя? — наконец, тихо, почти беззвучно, донеслось с ее стороны. Лиза.