Ворон и картавый жаворонок

      Лондон перед рождественскими праздниками кажется погружённым в собственную сказку, написанную золотыми чернилами чьим-то извилистым, но удивительно изящным почерком. Улицы с завидными фасадами облачены в снежные шубы, пушистые, свежие и нарочито блестящие, а мостовая хрустит под копытами благородных лошадей, словно под ними крошится сахар. Резиденции знатных семей Англии вдоль Пэлл-Мэлл и Пикадилли стоят, словно пряничные домики: их крыши припудрены инеем, окна укрыты золотистым светом и россыпью снежинок, а на каждом балконе висят ветки остролиста, перевязанные красной лентой. Во дворах особняков под блеском декабрьского солнца также стоят ели, украшенные бумажными гирляндами, а вокруг них бегают детишки в бархатных накидках, ожидая, пока их занятые маман раздадут лакеям указания. Атмосфера выжидающего чуда кружится вокруг густо населённого городка в преддверии семейного торжества. Она витает в воздухе, как аромат свежих куличей, и крошечная толика тревоги в сердце главного героя утихает. Пока он витает в грёзах о том, как же закончится этот год и начнётся следующий. И как откроются двери для него в новый брачный сезон.       В центральной части города стоит густой навязчивый запах: лёгкие ноты хвойного масла поверх смрада от десятков лошадей, жареных каштанов и сахара из нередких здесь лавок со сладостями, а также цветочных парфюмов английских придворных дам, юбки которых мелькают на ступенях экипажей. Кучера выкрикивают вдалеке последние маршруты, колокольчики лошадей позвякивают под звонкое ржание, и всё вместе это звучит так, словно город сам перезванивает набатом приближающегося праздника.       Тэхён выглядывает от любопытства из-под шторок кареты — осторожно, не смея дышать слишком громко. Ему хочется унять свой внутренний трепет и отвлечься от созерцания того, как матушка причитает о манерах и наглаживает платье дебютантки — его младшего брата, который сегодня впервые выйдет в свет, на ярмарку невест. Как бы старший сын мадам Жозефины де Беллуар ни порицал подобные выставки юных омег на всеобщее обозрение для успешного заключения брака, сейчас это было им на руку. Можно сказать, жизнь заставила увидеть даже в такой дикой традиции нечто привлекательное. Если бы только отец не проиграл их фамильный дом и семейное дело в карты, может, молодым омегам и не пришлось бы бежать от светских сплетен и искать выгоду даже в банальном знакомстве.       Череда неудач одна за другой — их семье всё не удаётся от них скрыться и передохнуть. А Тэхёна, отчаянно хватающегося за любые соломинки, чтобы выплыть на берег, уже покидают силы сопротивляться этому течению. После скоропостижной смерти отца, который не вынес горечи бедности, ему пришлось несладко, ведь на его нежные юношеские плечи упала гора бумаг со счетами, угрозами и даже предложениями выдать замуж младшего брата — Люсьена де Беллуар — в обмен на погашение части отцовских долгов. На такое, конечно, никто из семьи не мог пойти, потому что Люсьен бы точно не попал в руки какого-нибудь доброго и щедрого господина. А это просто непозволительно для Тэхёна, как временного главы семейства, да и для их матери тоже. Она бы хотела взять всё в свои руки, да не обладает таковыми знаниями и полномочиями, а любимая горничная уже не могла помочь. Тэхёну пришлось научиться всему самому, дабы их род не пал: кое-что он слышал уже от кавалеров, что-то мог подслушать в разговорах отца и его компаньонов, так и разобрался в бумагах, благодаря любопытству, начитанности и усидчивости, задерживаясь допоздна в отцовском кабинете. Со временем он понял, что такового выбора им отец и сообщество попросту не оставили, и как бы он ни старался покрыть все долги, чтобы выкупить дом, у него ничего не получится.       Пришло время действовать, юлить и пойти на каверзную авантюру, которая могла бы вылезти им в любой момент боком. Мама предложила провернуть одно хитрое дельце, и… Вот за этим они в Лондон и приехали: что уж греха таить, от хорошей жизни из дому не бегут, верно? Однако иного пути омега не смог отыскать. Остался лишь последний выстрел с надеждой на лучшее. У Тэхёна нет права облажаться.       Его стопа в белоснежной туфельке на низком каблучке переступает через ступеньку кареты у порога дома виконта Дарнвелла, чтобы испытать судьбу снова. Пока вульгарные французские заголовки газет снова не добрались к де Беллуарам. Тэхёну хочется верить, что публика к ним будет чуть более благосклонна. Хотя бы в этот вечер перед Рождеством.       Волнующее ощущение приключения закрадывается под тугой корсаж, заставляя его сердце биться часто-часто, как крылья маленького птенца, а аккуратно подчёркнутую грудку — безудержно дрожать от лёгкой волны страха, что у них ничего не получится. Тэхён ещё не успел привыкнуть к жизни в Англии, ведь его семья здесь чуть меньше месяца, а они уже оказались приглашёнными на бал перед большим празднованием Рождества. Тэхён толком и газет почитать не успел, даже устроиться поудобнее в своих небольших покоях, как их уже возжелали узреть изголодавшиеся жеманные мадам в кокошниках и тугих корсетах. Они знали о нём всё, а он о них — ни слова. Но этим вечером им всем придётся узнать друг друга ближе, улыбаться и делать вид, что шутки смешны, а не оскорбительно вульгарны, что все пришедшие радушные и доброжелательны. Словно не ищут возможности пошептаться у стеночки, прикрывая возбуждённые улыбки веерами с перьями.       Сегодняшний вечер слегка напоминает юному Тэхёну его первый выход в свет. Он стоит в тени кареты и кончиками пальцев перебирает край мехового манто из лисы, предаваясь воспоминаниям о том, как эффектно он заявил о себе тогда Парижу. Тэхён был у всех на слуху, а его грация поражала даже королевский двор — самого короля и королеву, которые наблюдали за новым брачным сезоном с особым любопытством. Внук королевы дебютировал в тот же год как альфа, и им просто суждено было быть вместе. Идеальные манеры Тэхёна, начитанность, скромность и покорность, скрывавшиеся в одном человечке тонкого стана, так идеально подходили принцу… В газетах писали о невероятной красоте де Беллуара, о шикарных длинных волосах цвета чистого золота, а его кожа на зависть всем была бела, румяна и нежна. Омега был воплощением идеала и плодом зависти общественности. На своём первом балу Тэхён оттанцевал не меньше десяти танцев. Все джентльмены были под его обаянием, а уж особенно принц, которому было сложно стоять в стороне и позволять Тэхёну оказывать милость в танце с другими кандидатами. Их супружество было лишь вопросом времени. И, очевидно, он стал жемчужиной сезона, пока обедневший отец не отклонил все предложения о его женитьбе. Все до одного, даже принца. Тогда мальчику и пришлось столкнуться с первыми сплетнями, оглядками и противным перешептыванием у себя за спиной. Как вспомнит все эти смешки, так голова идёт кругом от неумолимого стыда и презрения. Отец предал его доверие, опозорил на весь Париж. А всё потому, что проиграл в карты даже его приданое. Всё до последнего цента.       «Надеюсь, на том свете отец также не узнает покоя», — думает омега про себя, будучи немного не в духе. То ли воспоминания на него так нахлынули, то ли страх перед публикой, перед которой им с братом предстоит сегодня спеть традиционную английскую песню.       Дядюшка Гаспар Лоран де Монбрёй, приняв их у себя, тотчас занялся делами сватовства и сложением хвалебных од о своих незваных гостях. Ему не хотелось опекать и заботиться о семье погибшего брата, ведь он привык жить в своём глубоком одиночестве, складывая копеечку к копеечке, и чахнуть над своими богатствами в пыльном осевшем особнячке, с виду похожем на пожухлый лист. Тэхён не осуждал дядю за скверный характер, когда тот не здоровался, не желал им доброго утра в ответ, потому что понимал — их не ждали. А молодой омега просто иначе не мог. И как бы прискорбно для всех ни было, им придётся немного потерпеть друг друга.       Гаспар даже уговорил свою давнюю знакомую выступить их покровителем и помочь заблистать в новом брачном сезоне — как новые ёлочные игрушки, чтобы его деньги были потрачены не зря, и омеги как можно скорее покинули его дом. Он приставил к ним мадам Барлоу так быстро, как только мог, и с тех пор она учила их английскому, точнее, улучшала их произношение и осанку. Она учила омег английским манерам. Люсьен справлялся со всем просто великолепно. Его походка, его английский — весь он очаровывал с полувзгляда. Когда же Тэхён противился, горбился от слишком тугого корсета, ошибался в речи, а ещё более упорно картавил. Он не мог избавиться от своего акцента, как бы сильно он ни старался, сколько бы ночей ему ни пришлось потратить на тренировки. Игривая и мягкая «эр» упрямо проскакивала между фразами.       Сперва это смешило мадам Барлоу, но после… стало поводом её частых головных болей. Однако спустя какое-то время она всё же смирилась с характером старшего. Барлоу полностью сменила курс на Люсьена и практически не обращала внимания на ошибки Тэхёна, не питая больших надежд: «он не найдёт кавалера», «он уже и так стар для рынка невест». Для молодого Тэхёна это звучит словно приговор, и страх от этого вечно клубится внутри, царапая горло. Он не даёт ему мечтать — лишь душит. И этим вечером больше всего на свете Тэхён боится услышать и увидеть этому подтверждение. Что больше у него не будет шанса полюбить, и на него никто не посмотрит.       Омега прикрывает на миг глаза, слыша за спиной копошение матери и брата, которые усердно стряхивают снег с вычурных дамских шляпок и меховых воротников.       — Тэхён, поторопись, ты же не хочешь заставить виконта ждать? — окликнула юношу мать, которая подбирала подол своего роскошного вечернего убранства в шёлке нежно-голубого цвета — цвете их семьи во Франции. Некогда они были частью очень благородной знати, а теперь же вынуждены обтирать пороги английских семей, жаждущих циркового выступления по-французски. Жозефина обеспокоена, что их общество не примет и лишь посмеётся. Все её мысли заняты лишь этим: примут ли его сыновей, возьмут ли замуж хорошие господа из знатных семей. Она думает лишь о безопасности своих маленьких мальчиков… которые уже давно выросли и теперь пытаются спасти и её.       Тэхён же рассматривает тёмно-синее небо с приоткрытыми губами, не стесняется ловить ртом снежинки, наслаждаясь их мягкой прохладой, которая хоть как-то остужала смущённое и напряжённое лицо молодого омеги. Его взгляд зачаровывают серебряные звёзды, разбросанные по небосводу, как бриллианты на чьей-то массивной шее, а мысли уже давно были где-то за гранью. Где тепло и спокойно, где он любим и важен. Он загадывает желание, совсем тихо шепча что-то звёздам: «пусть у меня получится», как тут матушка берёт его под руку и возвращает в жизнь.       На площади перед особняком виконта Дарнвелла, одного из самых уважаемых людей королевства, стояли роскошные кареты. Их лакированные бока отражали мерцающие фонари, а изморозь превращала каждое стекло в ажурный кружевной узор. Гости шагали по ковровой дорожке, оставляя тени на идеально расчищенном снегу. Мужчины в тёплых убранствах толпились у входа, бурно обсуждая политические и финансовые вопросы, избавившись от придворных дам и жён. Они порой громко смеялись и кашляли, но никто на них не обращал внимания, кроме любопытного Тэхёна. Ему ведь тоже посчастливилось познакомиться со счетами, банковской системой и узнать для себя столько нового, что прежний он бы себя попросту не узнал.       Над всем этим празднованием под крышей небольшой веранды, к которой вели блестящие, отполированные до зеркального сияния ступени, возвышались огромные ели. Их ветви, тяжёлые и густые, были украшены восковыми свечами в латунных держателях, серебряными подвесками, стеклянными ангелами и массивными золотыми звёздами. Между ними витал густой запах леса, смешанный с тёплым воском и свежей смолистой прохладой — так пахнет только зима, когда сказка кажется почти осязаемой.       Тэхён сделал несколько неуверенных шагов следом за матерью, стараясь не отставать и одновременно не споткнуться о край длинного подола. Сердце билось слишком быстро — то ли от воспоминаний, то ли от осознания, что совсем скоро на них будут смотреть десятки глаз. У самой двери мадам де Беллуар вдруг остановилась и, не оборачиваясь, мягко подтолкнула вперёд Люсьена.       Как главному кандидату на выданье, именно ему следовало войти первым — позволить залу разглядеть себя, привлечь внимание, принять на себя первый вздох и первый шёпот.       — Так, мои дорогие мальчики, — негромко произнесла она и поочерёдно коснулась губами макушек: сначала Люсьена, затем повторила то же с Тэхёном, который чуть опустил нос, словно прячась от лишнего взгляда. — Мужайтесь. Вечер будет долгим… но вы готовы.       Она задержала взгляд на Люсьене — уверенном, собранном, с мягкой улыбкой, когда тот поправил меховую накидку и выпрямился, будто уже привык быть под прицелом общества. Затем её глаза вернулись к старшему сыну — тонкому, напряжённому, слишком задумчивому для праздничного вечера. Потому Жозефина вздёрнула его подбородок ладошкой и мягко улыбнулась, продолжая говорить:       — Никогда не опускай взгляда, если это не любимый сердцу мужчина. Ты должен влюбить в себя их всех, мой маленький цветочек, а для этого им нужно видеть твои прекрасные голубые глаза, — она скользнула руками чуть ниже и лёгкими движениями кистей поправила роскошные золотистые локоны своего старшего сына, который в её глазах блистал невероятной красотой. Как жаль, что обстоятельства заставили его об этом забыть.       — А что, если я плохо спою? — уверенности в Тэхёне уже давно не было, она сменилась трусостью и дрожью в коленках, благо никто кроме него самого об этом не знал.       — Тэ-Тэ, не волнуйся: мы всё сможем, потому что будем всегда вместе, — Люсьен берёт старшего брата за руку, сжимает пальцы крепче, словно стараясь передать ему собственную, пусть и мнимую, уверенность. Сам он улыбается, но внутри цепляется за эти слова так же отчаянно, как и Тэхён.       Дом Дарнвеллов встречает их мягким обволакивающим теплом — оно разлито повсюду, от угла до угла, вместе с гулом негромких голосов и рассыпанным по воздуху смехом. Высокие двери из тёмного лакированного дерева распахнуты настежь, и изнутри льётся золотистое сияние сотен канделябров, отражаясь в полированных поверхностях, в металле пряжек, в стекле и камне. Лакеи в безупречно сидящих ливреях принимают гостей с отточенной, почти безличной вежливостью: один почтительно склоняет голову, другой протягивает руку, помогая ступить на ковёр, расстеленный прямо у порога. Этот ковёр глушит шаги, будто сразу отделяя внешний мир, холодный, снежный, от внутреннего — праздничного и насыщенного.       Из-за спины Люсьена Тэхён видит первое пространство резиденции — просторный вестибюль, высокий, в очень глубоких тёмных тонах древесины, и тут же справа — витиеватую лестницу, плавно уходящую наверх. Потолок украшен лепниной с растительными мотивами; свет от настенных канделябров скользит по ним мягко, словно подчёркивая каждую линию, но рассматривать слишком долго Тэхёну никак нельзя: нужно спешить, и мама за спиной постоянно подталкивает. Под ногами французов блистает светлый мрамор с тёмными прожилками: он холодит подошвы даже сквозь тонкую кожу туфелек и отзывается тихим, гулким эхом, будто дом внимательно прислушивается к каждому шагу.       По обе стороны холла тянутся колонны. Между ними — ниши с мраморными статуями и высокими напольными вазами, в которых стоят еловые ветви, перевитые лентами. От них тянет свежестью хвои. Этот запах смешивается с горячим пуншем, корицей и апельсиновой цедрой, образуя сладковато-тёплый, почти одурманивающий аромат праздника, от которого кружится голова. Омеги в платьях жемчужных, кремовых и пудровых оттенков медленно продвигаются внутрь, придерживая подолы и меховые манто. Корсажи поблёскивают вышивкой, кружево мягко колышется при каждом шаге, ловя свет. Альфы и беты, облачённые в тёмные рединготы и сюртуки, стоят небольшими группами — у колонн, у лестницы, возле столиков с напитками. Они переговариваются вполголоса, смеются негромко, но взгляды их скользят внимательно, оценивающе, будто случайно — и от этого особенно ощутимо, словно тебя пытаются схватить за запястья и утянуть за собой.       Где-то дальше по коридору, за полузакрытыми дверями уже слышится живая музыка. Скрипка приятно ласкает слух, а под фортепиано любая мелодия превращается в искусство, в шедевр. Тэхён — большой поклонник музыки, он даже сам писал песни, проводя почти всю свою жизнь в зале на стульчике с самых ранних лет. Когда ещё не было тех проблем и забот, когда музыка дарила ему спокойствие, наслаждение, когда он мог музыкой передать все свои чувства, не проронив ни слова. Для него это время на вес золота, и оно навсегда останется в его памяти. После всех событий ему пришлось продать даже свой любимый инструмент, с которым было крайне сложно проститься. Он не мог отдать кусочек своей души, но что мог ещё сделать омега без гроша в кармане? Только плакать и смотреть, как на ладошку опускают небольшую стопочку бумажных банкнот.       Тэхён идёт следом за Люсьеном и чувствует, как на него смотрят. Не открыто, а украдкой, с хитрым прищуром. Взгляды англичан цепляются за тонкую талию омеги, за открытую линию шеи, за светлые пряди волос, красиво собранные сзади в пучок, но с выпущенными несколькими локонами на ключицы — как небольшая уловка, кричащая: «посмотрите на меня, юный господин». Он ловит эти взгляды кожей, словно прикосновения, и от этого становится тревожно, почти зябко, несмотря на тепло вокруг. Он давно не испытывал такого чувства, а вдалеке от дома люди кажутся злыми и неприветливыми, а также будто знающими все твои секреты, которые ты так усердно хранишь в блокнотике под подушкой. Однако Тэхён не намерен им сдаться без боя, у него есть характер, пусть он и скрывается за тучей страха, стеснения и тревоги, что что-то обязательно пойдёт не так. Он почти утратил все надежды на лучшее будущее — что же ещё можно от него ожидать?       Сдержанным жестом лакей указывает в сторону гардеробной, скрытой широкой аркой, увитой зеленью. Именно туда направляются омеги: снять накидки и перчатки, сменить дорожную обувь на танцевальную, чтобы их ножки не устали в бесконечных поклонах. Это — последняя передышка, последний рубеж перед тем, как выйти под свет люстр и чужих глаз. Объявить всей Англии: «Я здесь, и вы меня заметите, запомните — я ещё всем вам покажу».       Тэхён задерживается на мгновение у порога, оглядываясь. В этом доме всё говорит о богатстве, власти и привычке быть увиденными. Ему вдруг кажется, что стены уже знают их имена, их историю и лишь ждут, когда смогут передать их дальше, шёпотом, из уст в уста. Он никогда не любил подобные особняки, где от золота аж рябит в глазах, а от большого пространства сводит холодная дрожь. По его мнению, здесь немного не хватает души, нежели денег, однако судить виконта и его супругу он, конечно, ничуть не собирается. Просто делает про себя заметки и развлекает себя, как может, чтобы не свалиться в обморок от стресса при первом же поклоне хозяину этого великолепного бала.       Он почти теряется в этом ощущении, но Жозефина не позволяет сыну надолго забыться. Она мягко приобнимает обоих, поправляет корсеты, приглаживает складки, словно собирая их воедино. Как только они найдут леди Барлоу, уверяет она, всё станет проще: их представят хозяину поместья и его друзьям. Омеги покажут себя, а затем споют, как только их пригласят. В знак глубочайшей благодарности за столь скорое и щедрое приглашение со стороны виконта. И тогда, уверена Жозефина, они всех покорят — и голосом, и красотой, и магией тела. Она отлично воспитала своих детей, и ей не может быть за них стыдно. Никогда бы она в них не усомнилась.       Она говорит это спокойно, почти буднично, но всё равно — на удачу — ещё раз касается их плеч и лифов. Сегодня должно быть идеально. Без оговорок. Без права на ошибку даже у малейшей складочки.       — Запомните: это ваша визитка, — Жозефина поправляет платья своих сыновей, грубо дёргая корсажи вниз, чтобы их небольшие груди выглянули из-под кружев и оборок. Для молодых омег нежная и небольшая грудь — лучшее оружие против всех ледяных сердец и кошельков альф, а второго шанса у них может попросту не быть, так что лучше быть во всеоружии. — Когда я была молода, мне удавалось обратить на себя внимание самого герцога, потому что я умела очень хорошо… подчёркивать свои сильные стороны. Альфы любят это, поэтому не стесняйтесь немного подзадорить их интерес.       Заметно, как сильно и она переживает, как боится, что всё может плохо закончиться или что она слишком поспешит с выбором. Вдруг Люсьен попадёт в плохие руки. Вдруг Тэхёна возьмёт замуж какой-то противный старикан с набитым брюхом. Не так она представляла самый важный период в их жизни. Совсем не так. Ей бы хотелось, чтобы детей с их предназначенными свела сама судьба. И если она не сделала этого раньше, значит, время действовать сейчас.       — Они должны хотеть заглянуть в вашу душу, под вашу одежду. Конечно, я бы хотела, чтобы душа была у нас приоритетом. Но вы и сами всё прекрасно понимаете, — она прикусывает губу, потому что стыд также клубится где-то под кожей и заставляет постоянно поправлять жемчужное ожерелье с камеей. — Я бы очень желала, чтобы мне никогда не приходилось говорить такие вещи и идти на подобное, но у нас нет выбора, мои маленькие цветочки. Простите, мне так жаль.       — Твоей вины в этом нет, — тихо ответил ей Тэ и оглянулся на шорох позади себя, но никого там не оказалось.       Женщина-омега увидела смятение на их лицах, потому тоже бегло оглядела гардеробную, чтобы удостовериться, что они сейчас одни, а затем продолжила свои наставления:       — Вы уже такие взрослые, помните об этом, когда будете выбирать партнёра. У вас есть красота и честь, а это самое важное для омеги. Так что выберите для себя одного достойного джентльмена, которому будет не страшно расстегнуть даже корсет, ладно? — женщина скользит рукой по каштановым локонам Люсьена и поправляет его чёлочку. — Но ни в коем случае не стоит торопить это событие. Джентльмен должен сперва вас заслужить, — она игриво подмигивает Люсьену, пока справляется с корсажем Тэхёна и в буквальном смысле укладывает груди старшего омеги в тугих оборках. — Тэ-Тэ, не переживай, на тебя нельзя не обратить внимания, ты сможешь засиять ярче, чем в прошлом году. Главное улыбайся.       Жозефина разделяла его страх перед неизвестностью, прекрасно понимала, как тот переживает, что Барлоу окажется права. За спинами омег она шепталась с прислугой о том, что у него нет и шанса, что он лишь опозорится и всё, весь их род станет почвой для сплетен и насмешек. Однако мать никогда не разделяла её мнения, она была неправа, возможно, даже зависть затмила глаза этой старухе, раз она позволяла себе так отзываться о её маленьком Тэ. Очень жаль, что времена даже не позволяют им заткнуть эту каргу. Она не всегда была такая, конечно, нет. В лицо она была очень мила и услужлива, но за спиной — вульгарна.       — Разве это не позволено лишь мужу?.. — Тэхён смущается вымолвить хоть слово.              Подобные вещи матушка никогда не желала с ними обсуждать. Да они и не знали, что такие темы вообще могут быть предметом разговора. В их обществе это считалось… неприличным. Как и положено молодым омегам, они ничего не знали ни о замужестве, ни о том, что происходит между супругами. Об альфах — тем более. Как они реагируют, что ими движет, какова их природа — всё это было скрыто за плотной завесой молчания.       Отец никогда не оставался с ними наедине и не желал участвовать в их воспитании, поэтому сильной руки и наставлений они почти не знали. Возможно, именно поэтому Тэхён вырос таким — упрямым, инакомыслящим, привыкшим полагаться на разум и труд, а не на красоту. Хотя, быть может, это лишь потому, что красота была ему дана безо всяких усилий.       — Верно, цветочек, — спокойно отвечает Жозефина. — Омегам положено быть чистыми до брака. Альфы же… иные. Им дозволено раньше познавать разного рода удовольствия, о которых омега узнаёт лишь в супружестве.       Она на мгновение замолкает, тихо прокашливается и, отвернувшись, аккуратно укладывает их верхнюю одежду на выделенную полку, оставляя на плечах лишь лёгкую накидку с меховой оторочкой.       — И чтобы ускорить процесс вашего венчания… я советую вам немного нарушить это правило.       Омеги не находят слов. Они лишь обмениваются взглядами, понимая друг друга без объяснений. Эта тема пугает и смущает, отзываясь мурашками по коже: то ли от страха, то ли от странного, неясного предвкушения. Тэхён не до конца понимает себя, но ясно одно — ему придётся заглянуть в глубины собственных желаний, если он хочет позволить кому-то полюбить себя.

***

      Двери в бальный зал распахиваются перед французами с тихим щелчком, от которого у Тэхёна подкашиваются колени, а грудь начинает чуть заметнее вздыматься от глубокого и поражённого вздоха. Его тело охватывает восторг, перемешанный с диким ужасом от давно позабытой картины. В голове он сам себя ругает за чрезмерную эмоциональность: он и не думал, что будет таким потерянным и отрешённым. В представлении омеги он бы ступал по мрамору уверенно, с ровной спиной, окидывал толпу взглядом с толикой загадочности, но на деле всё вышло совершенно иначе. Французов вмиг окутал мягкий свет разноцветных фонариков и тень благородного дерева: стены в зале обшиты тёмными панелями, отполированными до глубокого, почти бархатного блеска; потолок теряется в полумраке, откуда льётся тёплый свет люстр. В дальнем углу возвышается огромная ель — пышная, тяжёлая, украшенная стеклянными игрушками, золотыми нитями и свечами. У её подножия — целые горы подарков: коробки, свёртки, ленты, словно аккуратно сложенное ожидание чуда.       По периметру зала расставлены небольшие столики с закусками и бокалами вина. В центре — молодые омеги и беты, беседующие вполголоса, смеющиеся, обменивающиеся взглядами. Их матери — изящные, уверенные, украшенные драгоценностями — расположились выше, на небольших балкончиках у лестницы, что плавно поднимается по центру зала и ведёт в господские покои. Оттуда доносится оживлённый шёпот, лёгкий звон бокалов, шелест вееров. А по центру у левой стены в полутени штор Тэхён замечает группу альф — молодых и уже зрелых. Они стоят вместе с хозяевами дома, склонившись друг к другу, говорят о чём-то важном и, судя по выражениям лиц, откровенно скучном. Именно туда им предстоит подойти. Представиться и поклониться. Быть рассмотренными.       В самом центре, рядом с виконтом Дарнвеллом стоит высокий статный милорд в чёрном с чуть заметными морщинами в уголках глаз. Он кажется младше виконта на лет двадцать, но его величественная поза и тонкая линия губ говорят о равном положении в обществе. Тэхён пока не знает этого, но перед ним все остальные склоняют голову и уважительно кивают. Они ведут диалог и ещё не обратили на них внимание, потому у омеги есть немножко времени, чтобы рассмотреть их получше. Тэхён не сразу заметил его, но на нём задержал свой взгляд чуть больше нужного. Может, если бы он не был самым высоким альфой в его окружении джентльменов в золотых камзолах, Тэхён бы и не обратил на него внимания вовсе, но отчего-то взгляд за мужчину зацепился. Его макушка хорошо виднеется из толпы, а иногда французу удаётся даже разглядеть чуть внимательнее его ровную линию скул и массивную шею. Его присутствие чувствуется необычно: тёмный фрак сидит безупречно, линия плеч строгая, движения сдержанные — толпа пред ним расступилась, и теперь у омег было чуть больше возможности наблюдать. Цвет его семьи — чёрный — подчёркивает статус и силу. Тэхён предполагает, что по статусу он чуть выше милордов, стоящих рядом с ним.       Тэхён ощущает, как взгляды начинают стекаться к ним. Голубой — цвет их семьи — мягко выделяется на фоне тёмного зала. Белые кружева и украшения мягко обрамляют черты лица, золотые, каштановые волосы и тонкие шейки белой кожи — как китайский фарфор росписи лучших мастеров. Платье мягко струится по стройному телу Тэ, нежно-голубое, с тонкой вышивкой и кружевами, доходящими до трёх четвертей рукавов, а также по краям груди и линии плеч. На шее блестит элегантное ожерелье, а завершает его образ диадема с волнистыми завитками, которая постоянно сползает на лоб и этим немного раздражает. Ощутив волну интереса к своей персоне, он поправляет украшение изящным взмахом руки и делает шаг первым. Он впервые демонстрирует себя таким и замечает, как разнятся парижская мода и английская. Он подталкивает Люсьена, чуть приобнимая его за талию, и ведёт к хозяину дома под пронзительный прищур англичан. Люсьен приподнимает подол своего платья и следует за братом, чуть раскрасневшись от стыда, что ему не хватило духу зайти в зал первым. За ними следует молчаливая леди де Беллуар, приветливо улыбаясь их новым возможностям и светлому будущему, желая также помочь своим детям сегодня преуспеть в своих поисках.       Откуда ни возьмись их настигает леди Барлоу, она подхватывает под руку Жозефину и следует к хозяину дома вместе с ними, чтобы представить лично. Она становится по правую сторону от Люсьена и услужливо склоняет голову, начиная говорить первой:       — Добрый вечер, милорд Дарнвелл, позвольте представить Вам месье Люсьена де Беллуар, его брата — месье Тэхёна де Беллуар и их мать — леди Жозефину де Беллуар, — она демонстрирует рукой новоприбывших гостей, а омеги покорно кланяются, приподняв платья по краям, как положено по этикету.       — Благодарю за приглашение, милорд, — Тэхён решает встрять в диалог и поблагодарить альфу лично за столь своевременное приглашение. — Для нашей семьи это большая честь… и мы будем счастливы исполнить сегодня традиционную английскую песнь перед Рождеством.       Мягкий французский акцент, картавое «р» — едва заметное, но живое — проскальзывает в словах, особенно в названии праздника. И именно в этот момент тот самый мужчина невольно улыбается и хмыкает, обратив на себя внимание этим — наглым и очень высокомерным — жестом, как показалось Тэхёну.       Звук этот режет Тэхёна острее, чем взгляд. Сердце на мгновение сжимается: его высмеяли? Его акцент? Его самого?       Он переводит взгляд с виконта на мужчину в тёмном и вперяется взглядом в его чёрные, как смола, глаза. Воплощение тьмы или страхов. Он пугает, но так и просит обратить на него внимание, словно играет на публику.       Их взгляды встречаются. Впервые.       Улыбка на лице до сих пор неизвестного мужчины тут же гаснет. Во взгляде появляется осознание и тень вины. Он подумал, что задел омегу за живое очень некрасивым поступком, он не отрицает вины. И теперь ему придётся исправить это недоразумение, потому что не пристало такому человеку, как он, обижать молодых месье, пытающих себя впервые на английском рынке брака.       — Для нас это честь, месье де Беллуар, — виконт засматривается сперва на Тэхёна, а затем на Люсьена, радушно улыбаясь им обоим, словно увидел две красивые куколки на витрине с игрушками.       Тэхёну немного не по себе, но он всё равно чуть склоняет голову в благодарственном жесте.       — Очень рад познакомиться с Вами лично, леди де Беллуар. Наслышан, что Вы приехали к нам из Франции. Да и, я смотрю, не сами — вы прихватили с собой чудесные бриллианты, — виконт и сам учтиво склоняет голову набок, улыбнувшись очень мягко, словно и правда рад встрече с интересными и новыми людьми в их кругу. — Лорд де Монбрёй — мой очень близкий друг, а я и не подозревал, что у него есть такие великолепные племянники.       — О, добро пожаловать, — мужчина слева подхватывает похвалу, и щёки молодых омег чуть краснеют. — Мы очень рады.       — Благодарю Вас, милорд, мы приехали, чтобы Люсьен дебютировал в этом году, и очень признательны Вам за возможность быть здесь. Для нашей семьи это очень ценно.       — Не беспокойтесь: Англия будет только рада принять у себя такие бриллианты. Я бы даже сказал, что, вероятно, звание жемчужины уже в кармане вашей семьи, — он разводит руками и смеётся низким голосом с лёгкой хрипотцой из-за возраста. — Моя жена будет рада помочь вам, она очень близка к королеве, — он вытягивает голову и щёлкает пальцами, подняв руку высоко вверх. — Кстати, вот и она.       К их компании, словно подплыв на морских волнах, подходит леди в ярко-жёлтом платье с меховым шарфом на плечах. Невзирая на возраст, она выглядит просто прелестно и свежо, будто знает какой-то секрет против старения и уже давно обратила свои часики вспять. Она заговаривает тут же, как только видит лица гостей в голубом:       — Ах, леди де Беллуар, добро пожаловать к нам на рождественский бал. Мы очень рады, что вы приняли приглашение и ещё предложили так интересно развлечь нашу публику пением ваших птенцов, — её голос звучит высоко и нежно, но даже в таком ангельском обличии Тэхён чувствует нотку двуличия, когда она осматривает младших омег. — Просто великолепно, наш младший сын в этом году также дебютирует. Говорят, королева на первом представлении ко двору даже отметила его как претендента на жемчужину года. Нарадоваться не могу…       — Ах, прошу прощения, я совсем забыл представить вам моих друзей и гостей на нашем балу, — виконт Дарнвелл, видимо, понимает, как тонко его жена сейчас пригвоздила новоприбывших гостей своей прямотой и наигранным дружелюбием, и решает разбавить обстановку. — Позвольте представить вам герцога Рейвеншира — моего близкого друга и партнёра. Его сын в этом году наконец выразил желание обручиться, поэтому он почтил нас своим визитом, хотя это бывает нечасто.       Виконт решил представить того самого мужчину, который так некстати посмеялся над произношением Тэхёна, что до сих пор его удручает.       — Ваша Светлость, — Жозефина кланяется ему лично. То же делают и младшие омеги. Его титул, как и ожидалось, куда выше титулов присутствующих здесь, потому от него и веет чем-то запредельно неизвестным.       — Добрый вечер, леди де Беллуар, рад, что вы почтили нас своим визитом. Я уверен, ваши прелестные сыновья скрасят этот бал своей красотой и чудесной песней, — мужчина сперва смотрит бегло на смущённого Люсьена, но взглядом цепляется за зрачки Тэхёна, который не боится смотреть ему в глаза с нескрываемым недовольством и злостью. — Приятного вам вечера, — говорит он, вроде бы, всем, но глаз не сводит именно с возмущённого Тэ. Затем скользит взглядом немного ниже по его шее и…       — Спасибо, Ваша Светлость, познакомиться с вами — большая честь… — Тэхён слышит сладкий голос слева и резко разворачивает к нему голову, наблюдая, как Люсьен строит глазки герцогу и даже не боится показаться каким-то не таким.       Дарнвелл приобнимает уже другого своего друга за плечи и принимается оживлённо что-то рассказывать, но Тэхён перестаёт слушать. Его внимание ускользает — туда, в сторону чёрного силуэта, который он старается больше не замечать. И всё же ощущение не исчезает: на шее по-прежнему лежит тяжёлый, внимательный взгляд герцога. Тот самый — сначала насмешливый, потом излишне вежливый, словно стремящийся загладить вину.       Это раздражает.       Конечно, герцогу дозволено многое. Ему простят. Ему всегда простят.       Англичане.       А Тэхён — француз. И он ещё покажет, как следует обращаться с омегами, которых видишь впервые.       Гул зала вдруг меняется — словно кто-то приглушает разговоры одним движением руки. Музыка стихает, смех оседает, и пространство наполняется особым, выжидающим напряжением. Лакеи выстраиваются ровнее, омеги выпрямляются, альфы оборачиваются.       В зал входит сама королева со своими верными слугами. В её руках покоится веер. Она равнодушно перебирает перья, пока проходит по залу и рассматривает каждого, кто смог сегодня прийти в канун праздника.       Она занимает своё место в центре, у той же стены, под светом люстр, и всё вокруг будто смещается к ней, подстраивается. Тэхён чувствует это почти физически — как прилив, как смену течения. Он опускает взгляд и вместе с семьёй почтительно склоняется, следуя безупречно выученному этикету.       — Для нас великая честь быть здесь, Ваше Величество, — произносит Жозефина ровно и уверенно. Её движения точны и отрепетированы, а взгляд уже давно натренирован — как смотреть членам королевской семьи в глаза и не бояться.       Королева кивает, её взгляд скользит по семье — внимательный, оценивающий, но не холодный, а скорее игривый. Когда она увидела Люсьена и Тэхёна, что-то в ней переменилось, словно омеги разбудили в ней интерес и юношеское любопытство. Говорят, королева та ещё сплетница — неужели она хочет порцию сплетен и о них? Её глаза задерживаются на Люсьене чуть дольше, чем требуется обычно, но для них это очень хороший знак. Омега тут же выпрямляется, словно собранный невидимой нитью.       — Вы впервые при дворе? — спрашивает она мягко.       Люсьен отвечает, стараясь держать голос ровным. Его английский безупречен, движения сдержанны, поклон точен. Королева слушает и улыбается — легко, с одобрением.       — Прекрасные манеры, — замечает она. — Видно, что вы были воспитаны с должным вниманием.       Люсьен краснеет, но не опускает глаз.       — В таком случае, — продолжает королева, — я буду рада видеть вас на моём новогоднем балу. Именно там мы откроем брачный сезон… и назовём жемчужину года.       Слова падают в зал, как брошенный камень в воду. Волны тут же расходятся — шёпотом, взглядами, дыханием.       Тэхён чувствует, как у него сжимается грудь. Он склоняет голову чуть ниже, чем требуется, скрывая выражение лица. Приглашение адресовано Люсьену — и всё же отзывается внутри него болью и завистью, такими острыми, что на миг перехватывает дыхание.       Он выпрямляется медленно, чувствуя на себе новые взгляды. И среди них — всё тот же тяжёлый, внимательный. Герцог Рейвенширский смотрит так, будто понял больше, чем ему позволено.       И Тэхён впервые за вечер ловит себя на мысли, что этот взгляд пугает его… и притягивает одновременно.       Их просят пройти к ели почти сразу — мягким жестом, без громких слов, будто это было решено заранее. Оркестр, до того переговаривавшийся звуками, замирает, а затем начинает осторожно, с выверенной торжественностью: скрипки тянут первую ноту, флейты подхватывают её тонко, будто дыханием. Тэхён и Люсьен становятся рядом под огромной елью, увешанной стеклянными ангелами, золотыми звёздами и свечами в латунных держателях. Подарки у подножия сложены почти до пояса — шкатулки, коробки, перевязанные муаровыми лентами, игрушки, которые поблёскивают в свете огней.       Тэхён чувствует, как на него вновь смотрят — иначе, уже не оценивающе, а выжидающе, с любопытством, будто зал затаил дыхание. Он не ищет взглядов, держит подбородок ровно, пальцы складывает аккуратно на животе, как учила мадам Барлоу, и делает вдох — глубокий, спокойный и почти молитвенный.       Они начинают петь. Английский льётся непривычно мягко, с лёгкой французской округлостью гласных, и именно это делает звучание особенным. Голос Люсьена чистый, светлый, уверенный: он держит основную партию, а Тэхён ведёт вторую, обволакивающую, словно тёплый шёлк. Их голоса переплетаются, поднимаются под купол зала, отражаются от тёмного дерева панелей, от мрамора, от золота лепнины. Музыка словно наполняет собой пространство, вытесняя разговоры, шорохи и даже дыхание гостей. С губ Тэ льётся мягкая мелодия; он поёт, не поднимая глаз, чувствуя, как вибрация звука проходит сквозь грудь, как корсаж сдерживает дыхание, как сердце бьётся часто-часто, готовое выпрыгнуть из груди.       — Кто это? — шепчет кто-то у колонн.       — Французы, — отвечает другой голос. — Племянники Гаспара де Монбрёй и вдовствующей леди — жены его покойного брата.       — Боже, как чисто поёт…       — И акцент… Вы слышите?       — Это старший или младший?       — Кажется, тот с золотыми волосами, старший. Какой голос глубокий и нежный…       Тэхён слышит эти обрывки, но не цепляется за них. Он поёт и намеренно не смотрит в ту сторону, где чувствует присутствие герцога. Ни разу. Он знает — это заметно. Он знает — это заденет. И это понимание греет странным, почти дерзким чувством, которого он не ожидал от себя. Игра, которую он затеял от скуки с герцогом, кажется ему теперь куда более увлекательной. Что будет, если доиграть?       Чонгук стоит в стороне, чуть в тени, рядом с группой альф, но не участвует в разговоре. Его внимание приковано к одному — к тому, как Тэхён держится, как его губы произносят слова на чужом языке, как грудь поднимается при вдохе, как свет свечей скользит по линии шеи. Он ловит себя на том, что ищет взгляд омеги и не находит его. Ни разу. И только теперь, с неприятной ясностью, понимает: да, он был неосторожен. Да, он позволил себе лишнее. И этот холодный, намеренный отказ во взгляде справедлив.       Песня заканчивается. Последняя нота тает в воздухе, и на мгновение в зале воцаряется тишина — короткая, густая, а затем её разрывают аплодисменты. Не сдержанные, не вежливые — настоящие. Омеги кланяются синхронно, изящно, придерживая подолы платье. И когда выпрямляются, Тэхён наконец позволяет себе поднять взгляд, но лишь на толпу — не на него. Их тут же окружают: кто-то улыбается, кто-то кивает, кто-то уже тянется к Люсьену с приглашением. Младшего уводят почти сразу. Он краснеет, смеётся, позволяет взять себя за руку и исчезает в танце, в вихре движений и света.       Тэхён остаётся рядом с матерью, чуть позади, наблюдая. Жозефина смотрит на него внимательно, оценивающе, и одного её взгляда достаточно, чтобы он понял: отказаться нельзя. Когда к нему подходит альфа в тёмно-синем рединготе, с аккуратно уложенными волосами и слишком правильной улыбкой, де Беллуар-старший принимает приглашение, позволяет взять себя за руку и выходит в круг. Танец начинается плавно, сдержанно. Альфа говорит что-то о погоде, о музыке, затем о том, как прекрасно они пели, спрашивает о хобби. Тэхён отвечает вежливо, коротко, без огня. Да, он играет на фортепиано. Да, любит читать. Да, Англия кажется ему… интересной. Он не улыбается больше, чем требуется, и не вкладывает в слова ничего лишнего.       Музыка меняется. Пары начинают расходиться, переплетаться, руки размыкаются и снова сходятся. Тэхён делает шаг, поворачивается и вдруг оказывается в других руках. Более крепких. Более уверенных. Запах меняется — тёмный, сдержанный, с нотами кожи и чего-то холодного. Он поднимает глаза и встречается взглядом с герцогом Рейвенширским. На одно мгновение — слишком близко, слишком неожиданно. Чонгук склоняет голову чуть ниже, чем требует танец, и тихо, почти неслышно произносит, с ощутимым акцентом, но искренне:       — Прошу прощения, месье… если я позволил себе неуместность.       И в этом коротком движении, в этом признании Тэхён чувствует: партия началась по-настоящему.       Чонгук не сводит с его лица взгляда чёрных пуговиц ни на секунду, словно испытывает его на прочность, пока кружится в танце и прокручивает подвижного омегу через руку.       — Не понимаю, о чём вы говорите, Ваша Светлость, — отрезает он совершенно равнодушно, словно и не затаил на него никакой обиды. В груди его до сих пор покалывало от сложившейся ситуации, но, благо, выступление не вызвало ещё больше насмешек, а скорее — только похвалы.       — Я и вовсе не хотел вас оскорбить, когда посмеялся, — герцог галантно оправдывается, любуясь тем, как омега дует губы и закатывает глаза, но врёт, что ни капельки не обижен и что эта ситуация ему безразлична. — Я счёл ваш акцент очаровательным.       — Мой акцент? — Тэхён коротко усмехается, но в улыбке нет ни капли веселья. — Хах. Не нахожу в этом ничего смешного, милорд.       Музыка в этот момент становится резче, будто сама подталкивает к движению. Пары вновь начинают меняться, и Тэхён уже готов скользнуть в чужие руки, как того требует танец, но вместо этого его резко отдёргивают назад. Ладонь Чонгука сжимается вокруг его запястья — уверенно, властно. Он вновь заключает омегу в крепкие объятия и закручивает, выводя из общего рисунка, словно пространство вокруг них перестаёт существовать. Ему, кажется, всё равно, что он нарушает правила — беспорядок в танцевальном зале его ничуть не заботит.       — Ваша Светлость, — фыркает Тэхён, едва удерживая равновесие, — вы необычайно безрассудны. Подумайте, какие слухи порождает одно лишь ваше любопытство.       Он больше не старается казаться милым или послушным — не с этим человеком, который позволяет себе дёргать его за руку, словно он вещь, а не гость в доме виконта.       — Я хочу, чтобы Вы прекратили таить на меня обиду, — отвечает герцог тише, склоняясь ближе, чтобы слова потерялись в музыке. — Простили меня… если позволите.       — Не позволю, милорд, — отрезает Тэхён, упрямо отворачивая лицо. — Вы ничуть меня не обидели.       Чонгук делает ещё один поворот — медленный, выверенный — и не отпускает.       — Почему же тогда не смотрите мне в глаза? — спрашивает он почти мягко, но в этом вопросе слишком много внимания, слишком много настойчивости.       Вопрос звучит почти лениво, но рука герцога на его талии слишком уверенная для подобного тона. Чонгук ведёт его в следующем повороте, разворачивает резче, чем того требует рисунок танца, и Тэхён вынужден подчиниться движению, чтобы не сбиться с ритма. Музыка ускоряется, каблуки скользят по паркету, юбка мягко взмывает, и зал вокруг будто начинает вращаться быстрее.       — Потому что не нахожу нужным, — отвечает Тэхён холодно, но голос его предательски дрожит, когда герцог снова перехватывает его руку и не отпускает, хотя партнёры уже должны вновь смениться. — Вы слишком много себе позволяете, милорд.       Чонгук усмехается едва заметно, уголком губ и крутит омегу дерзко, почти вызывающе, заставляя омегу развернуться спиной, а затем вновь притянуть к себе. Ладонь альфы ложится ниже, чем дозволено приличием, пальцы сжимаются крепче, чем требует танец.       — Я лишь следую музыке, — произносит он негромко, склоняясь ближе, — и своему желанию загладить вину.       — Вы заглаживаете её весьма… своеобразно, — Тэхён фыркает, но в следующий миг его дыхание сбивается.       Музыка достигает кульминации, и Чонгук, вместо того чтобы отпустить, делает ещё один резкий поворот и в самом конце танца притягивает его к себе так близко, что Тэхён буквально ударяется грудью о чужую. Корсаж сдерживает движение, дыхание застревает где-то в горле, а между ними не остаётся ни пространства, ни воздуха. Его ладони всё ещё в руках герцога — тёплых, сильных, удерживающих без просьбы.       — Посмотрите на меня, — говорит Чонгук тихо, уже не как светский альфа, а как мужчина, привыкший, что его слышат.       Тэхён вскидывает взгляд — резко, зло — и тут же ощущает, как щёки заливает жар. Он слишком близко. Непозволительно близко. Чёрные глаза герцога смотрят прямо, внимательно, без насмешки. В них нет ни веселья, ни праздности — лишь интерес, тяжёлый и неподдельный.       Вокруг них уже шепчутся. Кто-то переглядывается, кто-то прикрывает рот веером, кто-то улыбается слишком понимающе. Слухи рождаются прямо здесь, в этот миг, между чужими дыханиями и слишком долгим соприкосновением тел.       Тэхёна корёжит от этого. От того, что мужчина вдвое старше его не считает нужным соблюдать дистанцию. От того, что это злит и одновременно заставляет сердце биться быстрее. От того, что ему хочется вырваться… и в то же время понять, почему этот взгляд так трудно выдержать.       Музыка обрывается. Им наконец приходится разомкнуть руки.       — Благодарю за танец, Ваша Светлость, — произносит Тэхён поспешно, с идеальной вежливостью, почти сквозь зубы. Он склоняет голову ровно настолько, сколько требует этикет, и выдёргивает ладони из чужих рук.       Не дожидаясь ответа, он разворачивается и уходит — быстро, почти бегом, к самому дальнему уголку зала, где у столика с напитками стоит графин с лимонадом. Он берёт бокал, делает глоток, затем второй, чувствуя, как прохладная кислинка наконец охлаждает разгорячённое лицо.       Тэхён опирается пальцами о край столика и закрывает глаза на мгновение. Ему нужно остыть. Привести мысли в порядок. Напомнить себе, что это всего лишь бал. Всего лишь герцог. Всего лишь танец.       И всё же где-то за спиной он ощущает — взгляд никуда не делся.       Тэхён позволяет себе обернуться не сразу. Сначала он смотрит туда, где среди света и движения кружится Люсьен. Младший брат смеётся — искренне, легко. Его ведёт высокий альфа с каштановыми волосами, аккуратно зачёсанными назад; тот что-то шепчет ему на ухо, и Люсьен смущённо прикрывает губы ладонью. Это зрелище неожиданно наполняет Тэхёна теплом. Он рад. По-настоящему рад, что у брата получается. Что хоть у кого-то из них этот вечер складывается без боли и унижения.       И именно потому он позволяет себе уйти.       Незаметно по краю зала, мимо столиков с вином и сладостями, он выходит на террасу. Двери за его спиной тихо закрываются, и музыка тут же глохнет, превращаясь в далёкий приглушённый гул. Ночь встречает его холодом. Воздух пахнет снегом и мокрым камнем. Тэхён устало опускается на лавку у балюстрады, почти падает, не заботясь о позе, и тяжело дышит, позволяя плечам опуститься. Корсет стягивает грудь слишком туго. Он осторожно ослабляет шнуровку, поправляет корсаж, морщась. В голове мелькает нелепая, почти злая мысль: слишком заметная грудь. Слишком подчёркнутая. Словно именно она дала герцогу повод позволить себе лишнее.       «Нужно было вести себя скромнее», — думает он, не зная, как спрятаться от столь странного внимания герцога. Прежде ему никогда не приходилось общаться со столь взрослыми собеседниками. И он не понимает, почему герцог обратил на него внимание, если… между ними приличная разница в возрасте — это слишком скандально.       Он сидит так несколько минут в тишине, слушая собственное дыхание и рой мыслей, пока холод не начинает пробираться под меховую оторочку. Здесь неуютно, но всё равно лучше, чем возвращаться обратно — снова танцевать, улыбаться, думать о браке, о выборе, о рынке.       — Вы решили замёрзнуть в гордом одиночестве?       Голос позади вырывается спонтанно, без предупреждения, и этим вынуждает омегу дрогнуть. Лёгкая волна — вероятно, предвкушения разговора — окутывает его сердце, бьющееся слишком часто. Тэхён резко вскидывает голову и видит его — тёмный силуэт у колонны, без спешки, без извиняющейся суеты. Конечно. Кто же ещё.       — Ваше внимание к моей персоне… — он выдыхает с раздражением, поднимаясь на ноги. — Где ваша супруга? Вы можете оскорбить её столь настойчивым интересом.       На мгновение Чонгук молчит. Его лицо в полумраке кажется строже, старше, чем в зале.       — Моей жены больше нет, — отвечает он спокойно. — Она умерла много лет назад.       Тэхён замирает. Слова застревают в горле, и злость, приготовленная для следующей колкости, оседает неловким теплом где-то в груди.       — Я… — Чонгук делает шаг ближе, но останавливается, сохраняя расстояние. — Я правда хотел извиниться. Сегодня я испортил вам настроение и не имел на это никакого права. Я давно не бывал на балах… и не общался с омегами, если быть честным, почти вечность. Похоже, я истратил свой шарм, — он пытается пошутить, и это у него получается.       Смех вырывается у Тэхёна неожиданно — тихий, почти нервный.       — А вы им когда-то обладали? — он улыбается криво. — Я почему-то представляю вас таким же хмурым и задумчивым в углу танцевального зала.       И тут же он осекается. Осознание накрывает резко — как это звучит, как это выглядит: он наедине ночью с герцогом в уединённом пространстве, покрытом полумраком и холодом.       — Нам нельзя здесь находиться, — произносит он уже тише. — Если кто-то увидит меня с вами…       — Вы правы, — перебивает Чонгук без тени обиды. — Я не намерен обесчестить вас. Я лишь хотел… подарить кое-что. И уйти. Обещаю больше никогда вас не тревожить. Не посмею ни коснуться, ни даже смотреть в вашу сторону.       Он делает паузу, затем добавляет мягче:       — Только прошу вас… не злитесь. И возвращайтесь к торжеству. Англии вас не хватало. У нас появилось множество достойных мужчин… которые полюбили бы вас без труда. — Он мягко улыбается, но почему-то от этого омеге становится только больно. — Они мне не простят, если вы не станцуете с ними. И мой сын — в том же числе.       Он протягивает руку. На ладони — брошь. Ворон, выполненный из чёрного металла, с распростёртыми крыльями, сидящий на ветке; вместо глаза — тёмно-красный камень, поблёскивающий, как капля вина.       Тэхён принимает её не сразу. Пальцы замирают, затем всё же смыкаются: он впервые получает столь дорогой подарок от мужчины. Он поднимает взгляд, но герцог уже склоняет голову в коротком, почти официальном прощании и отступает в тень, оставляя после себя лишь холодный воздух и тяжёлое чувство недосказанности. Оставляет омегу без ответов на вопросы… Уходит, будто и не оставил в мальчишке бурю смешанных чувств.       А его запах остаётся. В воздухе витает аромат жареных каштанов с шоколадной ноткой. Француз рефлекторно облизывает нижнюю губу и делает шаг в его сторону, но останавливается. Сжимает брошь в ладони чуть сильнее и… усмиряет в себе желание догнать альфу.       Тэхён ещё долго стоит, рассматривая ворона. Сердце бьётся неровно, ни на миг не успокаивается, даже если приложить к нему ладонь. Он не знает, что с этим делать. С брошью. С этим вечером. С тем, что внутри него странным образом переплелись страх, обида и… интерес.       Герцог слишком спонтанен. Его слова прямы, как лезвия меча, а поступки ещё опаснее — они непонятны. Возможно, милорд и сам не понимает, почему оказался сейчас с ним наедине и рисковал репутацией. Один вопрос за другим… Все остаются без ответа.       Наконец он возвращается в зал, замёрзнув слишком сильно. Он направляется к столику с горячими напитками и угощается, заговаривая с несколькими омегами о чудесном оркестре. Те с удовольствием подхватывают его мысли, из любопытства подходят чуть ближе и задают вопросы: что он думает об Англии, об этом бале. Если бы француз мог выразить весь спектр чувств и поделиться сокровенным, он бы тут же признался, что лучше бы не приезжал. Но теперь в его руке покоится брошь, и другим омегам она тоже становится заметна.       — Красивое украшение, помочь вам его надеть? — интересуется омега в фиолетовом платье, улыбаясь совсем невинно и блёкло.       — Ах, не знаю… — но ответа от него не требуется. Неизвестный ему омега подходит ещё ближе и надевает брошь. На какой-то миг на его лице скользит улыбка. Сам Тэхён этого не понимает. Зависть? Удивление? Что скрывается за этими масками благородства?       Музыка тут же подхватывает его, словно и не отпускала, — мягкая, тягучая, с едва заметным ускорением. Паркет снова живёт под каблуками, свечи мерцают в такт, и Тэхён почти незаметно вливается в этот поток, позволяя себе выпрямить плечи и надеть вежливую, выверенную улыбку. К танцу его почти сразу приглашают юные джентльмены.       — Лорд Харрингтон, — представляется первый альфа, высокий, плечистый, с рыжеватыми бакенбардами и громким голосом. Он ведёт уверенно, но говорит ещё увереннее. — Вы ведь из Франции? Дивная страна. У меня, знаете ли, лучшие жеребцы в графстве. Чистокровные. Английская кровь, никаких примесей.       — Весьма впечатляюще, — вежливо отвечает Тэхён, позволяя себе кивок. Он слушает, улыбается, задаёт пару вопросов, но разговор о лошадях тянется бесконечно, и в нём нет ни тени настоящего интереса к нему самому. Складывается впечатление, что от него требуется лишь похвала или деньги, а не его рука и нежное сердце, которое так рвётся полюбить, но боится сплоховать.       Следующий партнёр — лорд Уикфилд, тонкий, ухоженный, с усами, подкрученными так старательно, что это бросается в глаза. Он осыпает Тэхёна комплиментами, будто читает их с внутреннего листка: о красоте, о голосе, о редком цвете глаз, о том, как чудесно оттеняет его кожу голубое платье.       — Вы, должно быть, музыкант? — спрашивает он с улыбкой, слишком правильной, чтобы быть искренней.       — Я играю на фортепиано, — отвечает Тэхён спокойно. — Это приносит мне утешение.       — О, как очаровательно, — тут же откликается лорд, но в его взгляде уже скользит скука, будто он ожидал чего-то более экзотичного.       С виконтом Эшбруком всё иначе. Он молод, светловолос, чуть смущён и держит Тэхёна бережно, словно боится наступить на подол. Его флирт осторожен, почти трогателен.       — Вы прекрасно поёте, — говорит он искренне. — Я… я бы хотел услышать, как вы играете. Когда-нибудь.       — Возможно, — Тэхён улыбается мягче. — Музыка многое говорит о человеке.       — А кроме музыки? — осмеливается спросить виконт. — Что вы любите?       — Книги, — не задумываясь, отвечает он. — Я много читаю и изучаю языки. Это позволяет путешествовать, не покидая комнаты.       — Французский, английский… — кивает Эшбрук. — А ещё?       — Немного итальянского. И латыни, — Тэхён чуть пожимает плечами. — Мне нравится понимать слова, их корни, их звучание.       Это вызывает живой интерес. Но он длится недолго.       Стоит одному из виконтов заметить брошь — чёрного ворона, распластавшего крылья на его груди, как его взгляд меняется. Он запинается, извиняется, отступает на шаг, словно осознав, что вступил на чужую территорию.       Так происходит снова и снова.       — Простите, месье де Беллуар…       — Мне, кажется, нужно найти друга…       — Прошу извинить, я обещал танец…       Взгляды становятся осторожными, вопросы — короче, разговоры — сдержаннее. Даже те, кто ещё минуту назад смотрел с интересом, теперь будто взвешивают каждый жест.       — Красивое украшение, это…? — всё же решается спросить один из альф, указывая взглядом на брошь.       — Подарок, — отвечает Тэхён ровно.       — Понимаю, — кивает тот слишком поспешно. — Прошу прощения.       Иногда, чтобы сменить тему, француз говорит о животных — и это каждый раз вызывает удивление.       — У меня есть кот, — произносит он как нечто само собой разумеющееся. — Белая кошка, точнее. Её зовут Мюри.       — Кошка? — переспрашивают. — Вы держите кота в доме?       — Она спит у меня на подушке, — добавляет Тэхён, и в этом нет ни вызова, ни шутки — лишь тихая правда.       Кто-то улыбается, кто-то хмурится, кто-то откровенно теряется. Омега с котом — это слишком… не по правилам. В Англии не положено иметь животных в доме, а тем более — пускать в свою постель.       Вскоре Тэхён остаётся в центре зала почти один. Красивый, заметный, окружённый светом и музыкой, и в то же время словно отделённый невидимой чертой. Он чувствует это давление внутри себя; непонимание и холодный ужас приковывают его к месту, а нижняя губа обиженно дрожит. Ему хочется зарыдать и бросить эти глупые попытки кому-то понравиться. С одной стороны, он чувствует, как на него смотрят — с интересом, с осторожностью, с уважением, смешанным с опаской. Он желанен. А с другой стороны — джентльмены не задерживаются дольше, чем на несколько жалких минут.       Тэхён стоит, почти не двигаясь, позволяя этой мысли медленно сформироваться в голове, прежде чем найти ей решение. Почему так происходит каждый раз? Почему интерес гаснет, едва вспыхнув? Он ловит на себе ещё один взгляд — осторожный, почти виноватый, — и замечает, как альфа рядом невольно косится на его грудь. Не на него, даже не на формы. На брошь.       Понимание накрывает резко.       Он сжимает губы, пальцы сами тянутся к застёжке. Он снимает ворона одним махом, прячет в ладонь, и в груди тут же поднимается горячая, обжигающая злость. Не смущение — нет. Возмущение. Это не просто красивое украшение для подарка омеге, а, видимо, клеймо семьи. Пагубная метка, и ей нет места на… ничейном теле Тэхёна.       Омега больше ни с кем не танцует, ему больше нет дела до этих безнадёжных взглядов, до стариков, которые постоянно следуют за ним по пятам и просят внимания. Он ищет взглядом чёрный силуэт, но, по всей видимости, делает это напрасно. Герцога в зале нет, словно и не было никогда. Люсьен всё купается во внимании мужчин, старший даже боится представить, какой по счёту танец он ведёт. Он окидывает брата взглядом, убеждается, что всё у него идёт хорошо, и решается отыскать теперь герцога самостоятельно, чтобы вернуть ворона. Его честь немного задета. И если он не разрешит эту ситуацию тотчас, брошь могут увидеть леди Дарнвелл со своими подругами, и тогда… герцогу придётся взять его замуж, если подобная его выходка осквернит их род.       Не раздумывая, он направляется к лестнице и поднимается наверх — туда, где свет становится приглушённее, где музыка звучит глухо, будто из-под воды. Пустые коридоры тянутся один за другим: гостевые спальни, закрытые двери, тишина, тяжёлые ковры под ногами, библиотека с приоткрытой дверью, пахнущая кожей и старой бумагой. Он идёт всё дальше, пока не замедляет шаг.       Звук.       Негромкий, рваный. Приглушённый смех, сбитое дыхание, стук, будто кто-то неловко задел мебель. Тэхён останавливается, сердце начинает биться чаще от любопытства и страха неизвестности. Он подходит ближе, сам не понимая зачем. Дверь приоткрыта совсем немного, но достаточно, чтобы увидеть две пары оголённых ног. Он чётко видит, как стоит альфа в чёрном костюме, хотя уже без штанов… А перед ним раскинуты ещё две ноги, с которых платье скатывается вверх и оголяет владельца до пояса. Он не понимает первые секунды, чем они занимаются, пока уши не улавливают крики и стоны, чужое тяжёлое «да». Альфа толкается бёдрами навстречу мебели, держит кого-то за бёдра, пока под ним кричит омега и умоляет не останавливаться.       Тэхён не понимает, чем они занимаются, но ему любопытно, потому он стоит дальше. Бёдра от странного чувства скрещиваются сами по себе.       Пара в комнате напротив меняет позу. Теперь Тэхён точно видит, как омега слезает со стола, задирает юбку и подставляет себя голого какому-то мужчине. Альфа долго не думает — он полностью снимает свои брюки, которые всё это время держались на щиколотках, закидывает ногу на стол и вновь… берётся двигаться навстречу… телу омеги. Тэхёну удаётся увидеть кусочек обнажённых ягодиц нижнего и что-то, что ударяется о его тело… находясь между ног альфы. «Как это возможно?»       Это те удовольствия, о которых говорила мама? Почему они занимаются таким… на балу? Разве это не запрещено?       Горло сжимается.       Он думает, что это тот самый герцог Рейвенширский. И если его догадки верны, это то самое, что должно быть между супругами…       Пальцы в кулаке сжимаются до боли, брошь впивается в кожу. Злость вспыхивает ослепляюще — горькая, униженная. И в этот самый момент над самым его ухом раздаётся тихий, почти ленивый голос:       — Подглядываете?       Тэхён резко оборачивается, подскакивает на месте и срывается на короткий испуганный вскрик.       — Я… я никогда… я просто искал… — слова путаются, он говорит слишком громко, слишком быстро и понимает это слишком поздно.       Рука появляется в поле зрения очень внезапно — тёплая, решительная — и обхватывает его за локоть. Омегу буквально втягивают в соседнюю комнату, а дверь тихо и быстро закрывается за их спинами. Музыка и звуки остаются снаружи, приглушённые стенами.       — Тише, — произносит Чонгук уже строже. — Вас услышат. Нам с вами скандалы ни к чему.       Он отпускает Тэхёна сразу же, тот отступает на шаг, соблюдая дистанцию. В полумраке лицо альфы кажется ему ещё более серьёзным.       — Это не то, что вы подумали, — добавляет он спокойно. — И точно не я.       Тэхён стоит, тяжело дыша, всё ещё сжимая брошь в руке, и впервые за вечер не знает, что сказать. Злость никуда не делась. Но теперь к ней примешивается стыд, растерянность… и странное облегчение, которого он себе не позволяет признать. Конечно, они с герцогом — незнакомые и чужие люди, но он думал, что эта брошь имеет более глубокий смысл, чем банальный подарок без души. Ему бы хотелось верить, что проявленное альфой внимание могло быть романтическим…       Тишина между ними становится почти осязаемой.       И партия, начавшаяся на танцполе, только что перешла на новую ступень.       — Я искал вас, — признаётся Тэхён, сглотнув ком, не дававший ему сказать это раньше.       — Удивляете, — и снова он хмыкает, какой же самодовольный нахал. — Разве вы не желаете забыть меня и никогда не встречать? Месье де Беллуар, я…       — Вы подарили мне эту брошь… зачем? Вы сказали, что более ко мне не подойдёте, но из-за неё ко мне боятся подойти другие. Вы… пометили меня как собственность? — брови омеги нахмуриваются, сводятся к переносице, а сам он делает шаг назад и присаживается на край стола. Его губы вздрагивают от обиды, и улыбка альфы на лице тотчас сменяется удивлением.       Пока Чонгук блуждает по комнате, думая, что ему сказать, перед Тэхёном всплывает картина произошедшего в кабинете… То, чем занималась та пара, было тоже на столе. Тэхён сел на него совершенно не специально, но теперь его щёки снова краснеют, а ноги сжимаются и вытягиваются в одну струну.       — Я хотел просто сделать вам подарок, — Чонгук останавливается напротив Тэхёна и опирается почти так же бёдрами на тумбу. — Вы очень красивы и талантливы.       Тэхён подходит ближе, словно не вполне осознавая, что делает. Его движения осторожны, почти робки, но расстояние между ними тает с каждым шагом. Он раскрывает булавку броши, и кончики пальцев, прежде чем коснуться металла, на мгновение замирают, а потом невесомо ложатся на грудь герцога.       — Ваша Светлость… — голос его звучит тише, чем он рассчитывал. — Я обязан выйти замуж. И принять знак вашей семьи мне не по силам.       Он подступает ещё ближе, слишком близко, оставляя между ними лишь дыхание. Продевает иглу через плотную ткань фрака аккуратно, почти заботливо. И когда застёжка смыкается, ладонь задерживается: скользит по холодному металлу, по форме птицы, по линии груди.       Чонгук наблюдает за этим, не отрывая взгляда.       — Неужто вам противно принять это от меня как знак глубочайшего извинения за испорченное настроение?       — Дело не в этом, — Тэхён качает головой. — Мне льстит ваша щедрость. И… ваше внимание.       — Тогда в чём же дело?       Он поднимает взгляд, встречаясь с тёмными глазами герцога, и воздух между ними будто густеет.       — Все думают, что вы мной заинтересовались, — выдыхает он. — Потому не смеют подойти.       — А если это правда?       Слова повисают. Тэхён застывает, губы его приоткрываются сами собой, и на миг он забывает, как дышать.       — Вы не намерены на мне жениться, — говорит он наконец. — Вам просто любопытно. А о любви… вы больше не мечтаете.       — А вы? — Чонгук склоняет голову. — Вы хотите любви?       Этот вопрос бьёт сильнее любого прикосновения.       — О большем я никогда не мечтал, — отвечает Тэхён, уже отступая. — Прошу меня извинить…       Он делает шаг к двери, и в тот же миг его запястье оказывается в чужой ладони. Хватка осторожная, но непреклонная, как капкан, в который попался маленький златовласый оленёнок. Чонгук тянет его к себе, и они оказываются слишком близко лицом к лицу, разделённые лишь несколькими ударами сердца.       Они молчат. Долго. Слишком долго.       Дыхание герцога становится тяжелее. Тэхён чувствует это кожей, по которой бежит табун мурашек и скрывается под юбкой. Его собственные губы дрожат, будто тянутся вперёд сами, без разрешения. Приоткрываются, но не находят отклика. Это ранит, как удар по голове, — оглушающе. Цепляет в груди. Разве его не хотят так же сильно? Как же стыдно. А ведь он подумал, что их тянет друг к другу взаимно. Что запахи смешиваются опасным ядом. И это давление между ними… ему не показалось, не могло.       Герцог и в самом деле положил на него глаз, но боится переступить черту. Какая благородность… после того, как попытался оставить на нём клеймо. Эта брошь… если бы он изначально её не принял, ничего бы сейчас не было. Не пришлось бы её возвращать и объясняться. Тэхёну был нужен лишь муж, но этим вечером он получил нечто… другое, а мама об этом не предупреждала. Не говорила, что герцог, старше его самого лет на двадцать, может захотеть его поцеловать. Что будет с ним танцевать и не позволит другому мужчине его коснуться, пока между ними встал вопрос. Как же хорошо Рейвенширский умеет играть эти роли.       Поцелуя не следует, как Тэхён и ожидает. Альфа просто струсил, как мальчик, вместо того чтобы доказать то, о чём кричит внутри.       — Вы трус, Ваша Светлость, — шепчет Тэхён, и в этих словах больше боли, чем злости.       Тэхён разочарованно выдёргивает руку из его хватки и быстрыми шагами направляется к двери, хватается за ручку, но не успевает её приоткрыть. Его прижимают спиной к створке — резко, внезапно. Ладони герцога по обе стороны от его плеч, и прежде чем разум успевает воспротивиться, губы Чонгука накрывают его — сначала мягко, будто пробуя, будто спрашивая разрешения. Затем уста чуть настырнее вбиваются в омежьи: распробовав вкус, они требуют отдачи и совсем капельку любви.       У Тэхёна внизу живота вспархивает вихрь бабочек. Он срывается в полёт и разрешает приоткрыть губы шире, пропустив между ними язык альфы. Чонгук прижимает руку Тэ над его головой, ногой же держит его между бёдер, а Тэхён её всё это время отчаянно сжимает, дрожа в смеси чувств. Его тело реагирует раньше мыслей: дыхание сбивается, пальцы судорожно цепляются за чужой фрак, корсаж впивается в грудь, усиливая каждое ощущение. Когда губы герцога скользят к его шее, Тэхён вздрагивает всем телом, не сдержав непрошенный стон.… от приятного и неизведанного чувства он трётся о ногу старшего мужчины с призывным интересом, млея в поцелуе от урагана под корсетом, сжимающим его грудь… но неосознанно ему хотелось бы ощутить совсем другое. Избавиться от этой тяжёлой омежьей ноши и позволить мужчине, как и говорила мама, увидеть его наготу.       Ему страшно.       Ему стыдно за свои же мысли.       И ему невыносимо хорошо.       Запах Чонгука — тёплый, глубокий, такой мужской — остаётся на его коже, в дыхании, в голове, омега вдыхает его и наслаждается, позволив себе эту слабость. Он чувствует, как дрожит, как теряет почву под ногами, как желание поднимается волной, против которой невозможно бороться. Ему всё это так незнакомо, но тело своевольно движется навстречу чужим рукам, словно это не их первая встреча. Будто они уже давным-давно супруги, которым позволена такая интимная роскошь.       — Ваша Светлость, — то ли мямлит, то ли стонет Тэхён между поцелуями, пока герцог становится лишь более настойчивым. Он не знает, мольба это или предупреждение.       — Вы сводите меня с ума одним своим присутствием, — отвечает герцог хрипло. — Ваша грация… ваш запах… Вы плените меня с каждой проведённой наедине секундой и даже не знаете об этом.       — Что вы такое говорите… — он задыхается в возбуждении, в возмущении и от диссонанса в своём же теле, которое не хочет сопротивляться рукам старшего мужчины.       — Вы так красивы, что затмеваете солнце, и я вынужден идти к вам, как на свет, — альфа низко стонет ему на самое ушко, вжавшись в тонкое и элегантное тельце француза плотнее. Он позволяет ему впервые почувствовать давление мужского тела, ощутить себя внизу. Как это — чувствовать на себе альфу, который сильнее, крупнее, а ещё прилично старше.       — Герцог… ах, прекратите… Это скандал, — шепчет Тэхён, задыхаясь.       — Тогда прекратите провоцировать, — Чонгук отстраняется на считанные сантиметры, глядя ему прямо в глаза. — Прекратите тереться об меня, словно жаждете моих ласк, — он хватает его губы своими, грубо кусает и целует так, что немеет рот. — В танце вы сжимали мои руки, прижимались грудью… как бы я не заметил ваш соблазн.       Но они оба знают — остановиться уже невозможно.       За дверью всё ещё звучит музыка. Смех. Праздник. Благородство.       А здесь — грех, сладкий и опасный, от которого они оба уже не хотят отказываться. Тэхён не понимает, как он умудрился оказаться в такой ситуации. Голова умоляет бежать и не глупить, сберечь остатки чести, а тело просит выпить его до дна, испытать на прочность и открыть для себя новое — мужчин.       — Если Вы не остановитесь, ах, — омега закидывает голову набок и позволяет исцеловать свою шею и грудь, хоть и язык говорит о другом. — Я буду кричать.       — Так кричите, остановите меня, если хотите этого, — альфа шепчет ему на ухо хриплым голосом, затем кусает за краешек мочки, прекрасно понимая, что никто кричать сейчас не будет. Омега сам себе противоречит, как бы ни пытался остаться чистым до брака.       Чонгук грубой хваткой зажимает его нежную и мягкую грудь, но из-за ткани не получает желаемого. Ему приходится резко одёрнуть платье вниз и залезть пальцами под сам корсет, дабы получить возможность вцепиться рукой не просто в ткань, а в горячую кожу неожиданно холодной рукой. Обнять пальчиками розоватый сосок, набухший в миг из-за прикосновения. От холода. Бушующей страсти. А ведь они не так давно знакомы.       — Скажите, что Вам не нравится, — правой рукой он скользит по тонкой талии мальчика и развязывает шнуровку его корсета, чтобы верхняя половина платья предательски соскользнула вниз и оставила омегу ни с чем. Увидеть его нежную грудку с утончённым размером целиком и полностью, а не довольствоваться лишь небольшой их частью.       Грудь омеги полностью обнажается, ткань убегает вниз, а щёки Тэхёна вспыхивают алым румянцем. Разум его где-то уже далеко, руки не противятся, а тело становится всё более плавным, беззащитным и мягким, позволяющим альфе впиться губами в его грудь. Сосать её… щипать и кусать, несмотря на все крики и стоны, которые вырываются изо рта омеги практически без остановки. Он весь дрожит. А ноги подкашиваются, вынуждают ради своего же спасения схватиться за сильные плечи, будто их обладатель его же сейчас и не губит.       — Вы говорили, что более меня не коснётесь, что же в вас переменилось? — омега зажимает губы ладонью, так как безудержные стоны вульгарно просятся наружу, а он боится быть услышанным. Однако что ему говорить о вульгарности, ощущая такую влагу между бёдрами… ощущая губы на груди. Не осталось больше чести. Они оба проиграли в свою же игру.       — Вы искали меня, как же я мог отказать вам и себе в такой радости побыть с вами наедине. Вдохнуть ваш запах, — альфа тычется носом между грудей, оставляет дорожку из поцелуев, любуясь чужой растерянностью и смущением. — Ваше тело просит меня прикоснуться, когда же язык говорит об обратном, — он обхватывает ртом левую грудь с блаженным стоном. Сам уже не отдаёт себе отчёт. Не может остановиться и отпрянуть от тельца, которое на вкус и запах, как мёд.       — Если вы сделаете это… вы будете обязаны на мне жениться, — констатирует как факт, он будто давит и требует защиты, если позволит альфе то, о чём вскользь пыталась сказать мама. — Вы ведь хотите то же, что делала та пара в кабинете. Вы хотите… нарушить все правила.       Мысль о браке, произнесённая вслух, звучит не угрозой — якорем. Единственным возможным оправданием тому, что происходит здесь и сейчас. Его голос дрожит, но взгляд остаётся упрямым, почти вызывающим, словно он сам не до конца понимает, откуда в нём берётся эта смелость.       Чонгук не отвечает сразу. Он смотрит снизу вверх, и в этом взгляде больше нет ни насмешки, ни высокомерия — только тяжёлая, взрослая сосредоточенность. Как будто он внезапно осознаёт, насколько хрупкое существо стоит перед ним, и какую черту он сам почти переступил.       — Вы боитесь назвать занятие любовью тем, чем оно является. Не так ли?       — Боюсь, я не знаю, как это называется…       — Супружеские отношения, плотские, интим. И даже любовь, — Чонгук опускается чуть ниже, присаживается на корточки и приподнимает юбку Тэхёна, чтобы нежно поцеловать его щиколотку.       Когда он опускается ниже, Тэхён судорожно втягивает воздух. Это не страх. Это осознание близости, того, насколько непозволительно она глубока. Колени подгибаются сами собой, дыхание сбивается, а пальцы бессознательно сжимаются в складках юбки, будто ищут опоры.       Поцелуй, коснувшийся кожи, обжигает сильнее любого прикосновения. Тэхён вздрагивает всем телом, резко, почти болезненно, и тут же закрывает глаза, словно надеется исчезнуть или наоборот — раствориться в этом сладком мгновении. Мысли путаются в агонии. В голове вспыхивают образы матери, брата, зала, сотен глаз… и всё это кажется таким далёким, несущественным, почти нереальным.       — Что такое «плотские»? — он пытается говорить, но слова рассыпаются, как пепел. Совесть болезненно ноет где-то под рёбрами, напоминая о правилах, долге, имени. О том, что он должен бояться. Что обязан остановить это, но лишь ведётся на его уловки.       — Отношения между альфой и омегой, когда они делают друг другу приятно. Ублажают. Касаются запрещённых мест друг друга, оставаясь наедине, — говорит он уже глухо, почти с усилием, словно каждое слово даётся через внутреннее сопротивление.       — Alors… у нас с Вами плотские отношения?       — Можно сказать, это их начало. Но я бы предпочёл в будущем назвать это иначе. — Чонгук снимает свой фрак и откидывает его куда-то назад, не глядя, спеша вернуться губами к подрагивающим коленкам, а руками… к молочной груди молодого омеги. Знал бы француз, как давно альфа не трогал нежные тела, как долго он морил себя голодом. В этом, по сути, не было никакого смысла, но Чонгуку всегда хотелось чистоты и непорочности, нежных чувств.       Утехи с продажными девами, которые даже не получают такого искреннего удовольствия от процесса, ему не доставляло в молодости наслаждения, а позже, когда добавилось работы в деревнях и джентльменских клубах, как их обладатель — и вовсе. Это перестало быть ему интересно. Безусловно, как и любому другому мужчине, порой для здоровья это было очень нужно. Тогда он и находил для себя певиц в театрах, которые нуждались в финансовой помощи. Так он и строил хоть какие-то отношения, где в паре существует только двое. Правда, длились они обычно не слишком долго, Чонгук вовремя всё заканчивал, чтобы избежать привязанности с обеих сторон.       К месье де Беллуару у него немного иные чувства, хотя прошло не так много времени, чтобы их можно было понять. Ему вскружил голову аромат мёда, он это понял почти сразу, как только Тэхён оказался в его руках. Сперва он не намеревался совершить такой поступок — пригласить на танец. Стоял позади толпы и буравил тонкую спинку взглядом, не смея и мечтать, что такой утончённый омега посмотрит в сторону сорокадвухлетнего старика. А затем опомнился уже в танце, когда Тэхён от него мило отворачивал голову и не хотел смотреть в глаза. Его гордость была задета, одновременно это и огорчало, и смешило, и стимулировало решить этот вопрос, чтобы не выглядеть невежей.       И всё это привело к тому, что Тэхён оказывается прижат им в библиотеке и полуобнажен.       — Вы всё же не будете отрицать, что желаете от меня… меня?       — Не буду, но и опорочить вас я не могу. Ваша честь останется при вас, но… — Чонгук поднимается с колен и подаёт омеге ладонь. — Если позволите, я бы хотел продемонстрировать вам те чувства, которые испытывают омеги лишь с умелым любовником. Хорошим супругом.       Тэхён молчит, не зная, что ответить. Опустив голову, он оглядывает своё обнажённое тело: красные пятна на груди, блестящие места от поцелуев, полуспущенное платье, висящее на нём, как простая тряпка. Он никогда не представал в таком свете даже перед собой. Не позволял и локону растрепаться на ветру, а теперь… позволяет герцогу собой овладевать.       — Я пожалею, если соглашусь, Ваша Светлость? — спрашивает он аккуратно, полушёпотом, приподняв руку и отпустив край платья. Он тянется к мужчине, но замирает в нескольких сантиметрах от прикосновения, пока тот не подтвердит. Пока не убедит согласиться и сдаться.       — Вам решать, позволить ли мне коснуться вас ещё глубже. Готовы ли вы, мадемуазель, познать удовольствия с мужчиной… — Чонгук окидывает его взглядом и возбуждённо вздыхает, стараясь сдержать в себе порывы взять омегу целиком. Сделать своим. Отлюбить. — Я вас прилично старше и смогу удивить, как ни один юноша. Мои губы уже истосковались…       «Мадемуазель» звучит вульгарно в этих четырёх стенах, это игра слов, где альфа требует ласки. Тэхён поворачивает голову к двери, смотрит на ручку. Ещё мгновенье он не сдвигается с места, но потом он прикрывает глаза и кладёт ладонь на чужую, не желая смотреть на этот шаг. Не хочет видеть, как его тело само льнёт к герцогу, как его грудь пылает, а бёдра слабо подрагивают от предвкушения. Стыдно признаться даже самому себе, что ему хочется, чтобы мужчина его поласкал…       Чонгук беззвучно хмыкает, на его губах блещет лёгкая самодовольная усмешка, но омега отказывается на неё посмотреть. Ему даже себе признаться сложно, не то что мужчине с чёрными глазами, в которых тлеет слабый огонёк. Альфа ведёт его за руку к одинокому дивану у окна, которое освещает глубокая ночь и мириады звёзд. Тэхён же по пути прикрывает грудь рукой и кусает губы, предвкушая, что же с ним сделает герцог. Каково это — «удовольствие», о котором мама говорила.       Рейвенширский предлагает ему присесть. Помогает ему опуститься осторожно на мягкую обивку, сам же присаживается напротив, чувствуя, как дрожит тело в его руках, как алеют чужие щёки, губы… соски. Как стеснительно он прикрывает грудь и боится поверить, что всё это происходит на самом деле.       — Не прикрывайтесь, прошу вас, я хочу вами вдоволь насытиться… — альфа давит Тэхёну на плечи, заставляет соскользнуть по подлокотнику и вытянуться на диване.       Тэхён шокировано охает, не имея возможности предугадать события, но не может (или не хочет) и рта открыть, чтоб остановить кощунство. Он внимательно следит за мужчиной, как тот снимает свой жилет и остаётся в свободной рубахе, ловко орудуя пальцами вокруг пуговиц с камнями. У омеги дух захватывает — Чонгук закатывает рукава и позволяет рассмотреть жилистые и сильные руки, покрытые редкими шрамами и венами. Видать, так сильно ему хочется подмять его под себя, что даже руки натянуты в напряжении… Тэхёну льстит. Он застенчиво краснеет, прикусив кончик пальчика, наблюдает, как альфа нависает над ним… касается кончиком носа его. Скользит им ниже и мягко целует в губы. Он не задерживается на устах слишком долго, следующий пункт — чужая шея. Чон ласкает её нежными чмоками с тихими хлюпами.       Тэхён откуда-то набирается смелости и кладёт руку на чужую шею, нежно гладит её прохладными пальцами, зарывается в волосы и еле ощутимо сжимает, пока губы альфы скользят по ключицам к груди. Как он жарко и пылко снова целует и мнёт его груди, как пальцы играют с его сосками и слабо покручивают затвердевшие алые бусины. В момент, когда Тэхён распахивает рот и стонет, их взгляды встречаются. Глаза самой ночи смотрят на мальчика с азартом, с неутолимым голодом и желанием, читающимися во всём теле герцога. И он ускользает вниз.       Платье омеги оказывается одним резким движением задрано вместе с подъюбником и рубахой, слои ткани рассыпались поверх его живота и груди, зато оголилась вся его нижняя часть. Голые бёдра… места для гигиены… Альфа обнажил его практически полностью, и прежде чем Тэхён успел возмутиться, мужчина прижался губами к нему. Тэхён ощутил резкий всплеск, он расплылся по всему телу, а из горла вырвался стон — Чонгук прижался губами между его ягодиц и без стыда целовал сжатый вход. Альфа почувствовал волну напряжения и страха, исходящую от нижнего, но это ничуть его не остановило, он нырнул только глубже и чуть приподнял руками попу француза. Сжал его крепкой хваткой охотника, наконец он вкусил весь сок сочных и утонченных форм французской мадемуазель. Тэхён безумно привлекательный омега. Безумно сексуальный и желанный. Его формы — произведение искусства, которое сегодня полностью во власти Рейвеншира.       Альфа с блаженным стоном прижался губами к его отверстию, провёл на пробу языком несколько раз, ощущая и здесь всё тот же медовый привкус. Сладкий, ароматный… девственный мальчик, дрожащий только от одного языка. Чонгук орудует им очень умело, облизывает снизу вверх и наоборот, затем обхватывает жадно губами поджатую мышцу, грея одновременно с этим уши чужими хрипловатыми стонами и мычанием на периферии вперемешку со скулежом.       — Ах, Ваша Светлость… — Тэхён цепляется руками за его волосы, сильно сжимает, не рассчитав силы от тока, бьющего в его теле в разные точки. Чонгук не обратил внимания на лёгкую боль, он был полностью увлечен сладкой дырочкой, которую он мечтал отыметь, но не мог. Ему нельзя даже её касаться, потому он ликовал внутри, что омега согласился и позволил себя хотя бы так поласкать.       А как приятно лизать местечко, которое никто до этого не трогал. Быть первым мужчиной на пути к эйфории. Дарить омеге бурные всплески чувств. Одно представление, что мальчик будет кончать от него, вызывает в паху грубую боль, тянущую вниз, но обстоятельства не позволяют ему отвлечься на свою проблему. Вдруг омега убежит. Испугается. Пока дают, нужно брать и нырять в это дело с головой. Так он и делает. Языком постепенно он пробует проникнуть внутрь, параллельно посасывая кружочек неровной мышцы, которая обвивает его язык и то разжимается, то сжимается снова. Альфа тычется в него носом, дыша приятным запахом, орудует внутри мальчика языком и сам в унисон с омегой стонет, как приятно его ублажать.       — Ах, Ваша Светлость, что же вы делаете… — Тэхён не понимает всего, что тот делает, но видит, как половина лица герцога исчезает между его бёдер.       Рука альфы накрывает крохотный розоватый член, налитый кровью до невозможности и такой мокрый, что даже на рубахе осталось пятно. Омега давно его хочет. Потому и позволяет. Между его ножек всё это время искрил водопад, и, о боги, как радостно Чонгуку иметь возможность всё это слизать. Язык молниеносно проскальзывает по члену, губы хватаются за чувствительную головку, когда же рука заменяет его чуть ниже и массирует вход. Пальцами не проникает, они ведь договаривались не нарушать это правило, но чесалось от желания всё. Тэхён под ним стонет громко, кусает свои пальцы, зажимает ладонью губы, но всхлипы сдержать ничего не помогает. Омега и без того на пределе, его ещё игры с грудью раздразнили. Он близок к пику — его всего трясёт, Тэ начинает увиливать от губ, поцелуев, чтобы Чонгук вынул его орган изо рта, но альфа будто пригвоздил его к месту и не позволял лишний раз шелохнуться.       — Герцог… пожалуйста… Я не могу, — омега хнычет и сильно зажмуривается, он уже совершенно не чувствует трясущихся ног — так сильно его сжимает альфа, мнёт в ладонях каждый миллиметр его тела и смакует губами, как десерты лучшего кондитера Англии. Лучшая сладость.       — Еще немного, птенчик, не бойся, — альфа отрывается всего на миг, чтобы его утешить, и хватается за грудь, принимая в рот чужой член в особенно ускоренном темпе. В последнее мгновенье Тэхён чувствует лишь его…       Язык проникает на всю длину в его попу, открывает новое сокровище омеги. Чувствуя лишь игры в своем заднем проходе, руки на округлых бёдрах — омега впервые и с криком кончает, выплескиваясь на лицо герцогу, на его рубашку. Он боится даже представить, как выглядят эти его трясущиеся ноги, поражённое и красное лицо, заломленные руки и голени, которыми он пытался за что-то зацепиться, найти опору… Он весь задрожал, будто от удара молнией.       — Пусть это будет ещё одним подарком от меня на Рождество, — лицо герцога снова появляется перед его глазами, но из-за полупрозрачной пелены, он его практически не замечает. Точнее, не сразу. Как только его губы вновь накрывают чужие… Он осознаёт, что случилось.       — Это… это так, — он заикается, но распахивает губы, чтобы выразить свои эмоции, хотя словами описать он их не в состоянии.       — Знаю, моя маленькая певчая птичка, — Чонгук бегло чмокает его в губы и приподнимается с места, взволнованно вздыхая, его член слишком сильно набух и требовал разрядки.       Тэхён переворачивается на бок, смотря, как одевается герцог, и решает спросить, пока он чувствует в себе волну уверенности:       — Покажите мне…       Чонгук заправляет рубашку в брюки и сперва не понимает, о чём речь.       — Покажите мне то, что у вас между ног… Разве смысл утех не в том, чтобы я и вас удовлетворил.       — Боюсь, для одного раза будет слишком много впечатлений, месье де Беллуар. Ещё успеете насмотреться.       Чонгук мягко усмехается, но в этом смехе нет насмешки — лишь усталое тепло и сдержанная забота. Он застёгивает манжеты медленно, словно даёт Тэхёну время прийти в себя, вернуться из той зыбкой, пьянящей тишины, где чувства ещё звучат громче слов. В комнате пахнет свечным воском, зимним холодом из щели окна и чем-то новым — тревожно-сладким, почти запретным.       — Вам стоит отдохнуть, — тихо говорит Чонгук, не оборачиваясь. — Сегодня было слишком много… даже для вас.       Он подходит ближе, поправляет подолы платья, не позволяя прикосновению задержаться дольше дозволенного, и всё же в этом жесте столько бережности, что Тэхён чувствует — его не оставляют, не отталкивают. Напротив.       — Это не про утехи, — добавляет герцог уже тише, почти для себя. — Это про время. И оно у нас будет.       Тэхён кивает, сжимая ткань пальцами. Он ещё не знает, что будет дальше — утром, через неделю, после Нового года. Но сейчас ему достаточно того, что Чонгук сидит рядом и ждёт, чтобы помочь…       — Тогда… — альфа беззвучно сглатывает, заставляя себя выпрямиться, вернуть голосу твёрдость. — Тогда прошу Вас дать мне время. И тогда я покажу Вам всё, о чём Вы только попросите.       Молчание между ними говорит больше любых слов.       И оба понимают, что больше пути назад для них обоих нет. Они поддались искушению, испили друг друга и предались порыву страсти, пусть даже Чонгук и сдержался… в какой-то мере. Он сдержал свои брюки, но не язык. И теперь Тэхёну понадобится полжизни, чтобы его забыть.

***

      Тэхён лежит в постели, укрытый до груди, и смотрит в потолок, где тени от свечей медленно плывут, будто повторяя ритм его дыхания. Корсет давно снят, платье аккуратно сложено, но тело всё ещё помнит прикосновения. Их давно уже нет, но омега всё ещё ощущает, как альфа касается его обнажённой груди, как целует шею…       Стоит лишь закрыть глаза, и перед ними снова возникает тёмный силуэт, тяжёлый взгляд, голос, произносящий слова, от которых по коже пробегает дрожь. Он вспоминает, как близко они стояли. Как мало воздуха было между ними. Как он сам — пугающе — не отступил. Как позволил себя ласкать и не мог приказать ему остановиться, потому что в глубине души ему этого не хотелось. Он желал эти руки. Этого мужчину. И до сих пор не понимает, как так вышло.       Мысли путаются, становятся вязкими, горячими. Тэхён переворачивается на бок, прижимая ладонь к животу, словно пытаясь унять это странное, новое чувство, о котором раньше знал лишь из шёпота и намёков. Сердце стучит слишком громко для ночи, а дыхание снова сбивается, стоит вспомнить имя.       На тумбе, в полосе мягкого света, покоится брошь.       Чёрный ворон смотрит стеклянным глазом, и красный камень в его груди мерцает, будто живой. Тэхён тянется к нему, сжимает в пальцах — холодный металл немного отрезвляет, но не стирает мыслей. Напротив. Он чувствует, как к щекам снова поднимается жар.       — Глупо… — шепчет он сам себе почти сердито, но всё равно ложится на спину и разводит широко бёдра, задрав ночную рубашку до талии.       На его органе, к которому он никогда особо не прикасался, если это не касалось мытья, скопилось немного влаги. Тэхён прикусил зубами край вороньего крыла, прикрыл веки и отдался воспоминаниям, как красиво его касались крепкие руки. Сперва его движения выглядят максимально неудобными, странными, он елозит пальцами по скромному омежьему члену, даже не зная, как это сделать правильно… Спустя пару минут, как он снова почувствовал в животе тот самый рой бабочек, он чуть приловчился, взял орган полностью в руку и попробовал подвигать ладонью. От этого его тело окатила горячая волна расслабления, будто он лёг в горячую ванную. Только уже не всё так невинно… Юноша взрослеет. Взрослый мужчина учит его удовольствиям, это его возбуждает до дрожи в коленках, потому что… мужчина такой статный, сильный и крепкий, он не похож на худощавых юношей. У него мощные руки, широкие плечи и такой низкий бархатный голос, что сводит внизу живота, Чонгук для него почти бог. Привлекательный… манящий.       Вспоминая, как герцог сосал ему груди и грубо щипал за соски для контраста ощущений, Тэхён сам не заметил, как сильно он ускорился и оказался на пике. Хватаясь отчаянно за перьевые белоснежные подушки, комкая постель в руках, он сжимал свои интимные места и впервые ощущал рай. Лучшее чувство на земле. Искренний и настоящий экстаз с белыми брызгами.       После утех он ещё долго не может уснуть, лежит влажный в постели с разведёнными бёдрами, с оголенной грудью и закинутой за голову рукой. Он представляет себя сейчас в постели герцога. Что он скоро зайдёт, коснётся его и снова поцелует.       А когда сон всё же приходит, он видит в нём лишь одну и ту же сцену, события в которой развиваются и дальше.

***

      Утро в доме де Монбрёй начинается тихо, почти лениво, словно Лондон сам бережно хранит силы после вчерашнего блеска. В небольшой гостиной, залитой зимним серым светом, Тэхён и Люсьен завтракают вдвоём. На них длинные ночные рубахи из тонкого хлопка, поверх — лёгкие халаты на запах: у Люсьена кремовый, у Тэхёна — бледно-голубой, с вышитым по краю узором, который он сам когда-то выбрал ещё во Франции. Волосы не убраны как следует: у младшего аккуратно собраны лентой, у старшего свободно падают на плечи мягкими волнами.       На столе — ничего вычурного. Тосты с маслом и мёдом, тарелка с простым сыром, немного джема, фарфоровый чайник с английским чаем, от которого поднимается терпкий пар. Ложечки тихо звякают о блюдца.       — Ты почти не ел, — замечает Люсьен, прищурившись и внимательно глядя на брата поверх чашки. — Тебе не понравился чай?       — Чай как чай, — отзывается Тэхён рассеянно и делает глоток. — Просто… думаю.       — Опасное занятие, — улыбается Люсьен. — Если много будешь думать, морщинки появятся.       Тэхён фыркает, но ответить не успевает.       Дверь распахивается резко, почти без стука.       — Мальчики! — в гостиную буквально влетает Жозефина, прижимая к груди стопку писем и свёртков. — Почта! И, кажется, весьма любопытная.       Она раскладывает всё прямо на стол: аккуратное письмо с печатью Люсьену, и плотный, завёрнутый в коричневую бумагу свёрток Тэхёну.       Младший француз тут же оживляется:       — О-о, мне? Так рано? — он хватает письмо, вертит его в руках. — От кого?       — Не знаю, цветок, прочти сам, — Жозефина поправляет рукав халата и кивает на свёрток. — А это… — она смотрит на Тэхёна внимательнее. — Это, полагаю, тебе.       Тэхён замирает на секунду. Сердце делает неровный скачок.       — Мне? — он старается, чтобы голос звучал спокойно, но пальцы уже тянутся к бумаге.       — Ну, конечно, тебе, — вмешивается Люсьен с лукавой улыбкой. — Кому ещё будут присылать подарки после первого же бала?       — Люсьен, — строго одёргивает мать, но в уголках её губ прячется интерес.       Тэхён аккуратно разворачивает свёрток. Бумага шуршит слишком громко — ему так кажется. Внутри оказываются три книги, тщательно перевязанные тонкой тёмной лентой.       Он узнаёт обложки сразу.       Первая — «Страдания юного Вертера» Гёте.       Вторая — французское издание «Новая Элоиза» Руссо.       Третья — тонкий томик английской поэзии, сборник сонетов, где на форзаце выведено имя автора — малоизвестного, но чувственного, пишущего о тоске, запретах и несбывшихся чувствах.       Тэхён невольно задерживает дыхание.       — Ох… — вырывается у Люсьена. — Книги. Какие красивые.       — И какие… необычные, — добавляет Жозефина, прищурившись. — Есть записка?       Тэхён кивает и вытаскивает сложенный листок.       Почерк ровный, строгий.

«Любовь начинается не с прикосновения, а с узнавания. Иногда достаточно увидеть в другом себя прежнего».

      На мгновение в комнате становится слишком тихо.       — От кого это, Тэ? — Люсьен склоняется ближе, почти заглядывая через плечо. — Ну? Ну же.       Тэхён сглатывает. В голове проносится вчерашний вечер, тень, ворон, взгляд.       — Это… — он медлит всего секунду, затем произносит: — От виконта Эшбрука.       Люсьен удивлённо приподнимает брови:       — Того самого? Который танцевал с тобой после меня?       — Да, — Тэхён кивает слишком поспешно и тут же берёт чашку, делая глоток, чтобы скрыть лицо. — Он… был очень вежлив.       — И очень щедр, — замечает мать. — Книги — это не безделушки. Он, должно быть, хорошо тебя понял.       — Возможно, — отвечает Тэхён тихо.       Люсьен улыбается, чуть толкая брата локтем:       — Видишь? А ты вчера весь вечер хмурился. Я же говорил — Англия умеет удивлять.       — Ты же ещё не открыл своё письмо, — переводит тему Тэхён.       Люсьен тут же вспоминает о нём, разрывает конверт, читает и расплывается в улыбке:       — Меня приглашают на прогулку! — он сияет. — Мама! — он почти смеётся, не в силах сдержаться. — Мама, это… это от лорда Рейвеншира. От сына герцога, представляешь?       Жозефина вскидывает голову, и в её взгляде мгновенно вспыхивает интерес, куда более острый, чем секунду назад.       — От Рейвеншира?.. — она делает шаг ближе. — Ты уверен?       — Здесь печать! — Люсьен суёт ей письмо, сияя. — Он приглашает меня сегодня после обеда. На конную прогулку. Только мы, говорит, и ещё пара сопровождающих. Ах… — он невольно прижимает ладони к груди, словно боится, что сердце сейчас выпрыгнет. — Нужно срочно собираться.       Он тут же оборачивается к Тэхёну, хватая его за рукав халата.       — Тэ, ты поедешь со мной. Ты обязан поехать.       — Ну уж нет, — Тэхён качает головой, не отрывая пальцев от книги. — Это твой приём. Твоя прогулка. Я с радостью останусь дома.       — Нет-нет-нет, — Люсьен упрямо мотает головой, уже таща брата за собой. — Ты должен меня поддержать. А если я скажу что-то не так? А если он спросит… не знаю, о чём-нибудь важном?       — Люсьен…       — Пожалуйста, — его голос становится тише, почти умоляющим. — Мне спокойнее, когда ты рядом.       Тэхён вздыхает, закрывает книгу и наконец поднимает на него взгляд.       — Ах… ладно, — сдаётся он. — Но ненадолго. И я не обещаю быть милым.       Люсьен смеётся победно.       — Ты и так всегда слишком милый.       Жозефина наблюдает за ними с лёгкой улыбкой, уже мысленно прикидывая наряды и маршруты.       — Тогда ступайте, — говорит она. — Время не ждёт.       Братья расходятся по своим комнатам, каждый унося с собой собственное волнение: Люсьен — лёгкое, звонкое, как первый снег; Тэхён — тяжёлое, тёплое и тревожное, словно чья-то тень всё ещё следует за ним по пятам.       А брошь на тумбе остаётся лежать в узкой полосе утреннего света.

***

      Место встречи оказывается именно таким, каким и представлял Тэхён, глядя из окна экипажа: ухоженные конюшни, вымощенные светлым камнем дорожки, сад, ещё хранящий ночную прохладу. Зима здесь мягче, чем в городе: воздух чистый, пахнет влажной землёй и лошадьми.       Люсьен выходит первым — нарядный, сияющий, в тёплом, но изящном костюме для верховой езды. Он замирает, заметив молодого альфу у ограды.       — Месье Оливер… — произносит он чуть тише, словно боится спугнуть момент. — Благодарю за приглашение. Для меня это большая честь.       Оливер улыбается широко и открыто, сразу делает шаг навстречу.       — Это для меня честь, месье Люсьен, — отвечает он искренне. — Я обещал вам показать, что верховая езда — это вовсе не страшно. Позволите вашу руку?       Он берёт поводья, подводит лошадь ближе, гладит её по шее, шепчет что-то успокаивающее. Люсьен наблюдает, зачарованный, а потом позволяет помочь себе взобраться в седло. Оливер держит лошадь за уздечку, медленно ведёт её по саду, объясняя, как держать спину, как дышать. Несколько минут они идут рядом, почти плечом к плечу, и в этом простом жесте столько бережности… Тэхён непроизвольно вздыхает, не зная, какие чувства он испытывает глубоко в груди. Как счастье брата вдруг стало для него… не самой важной мыслью. Почему же воспоминания о прошлом вечере затмевали его разум всецело? На устах крутилось всё одно же имя. Одного человека, которого омеге хотелось бы увидеть снова. От которого его сердце трепещет, как крылышки крошечной птички. Тэ наблюдает, как маленькая пташка собирает клювом со снега какие-то зерна, и ему кажется, что так он и выглядел в глазах герцога. Маленьким, беззащитным и не подозревающем о надвигающейся беде. О чувствах, о мыслях, от которых ему теперь негде ни спрятаться, ни упорхнуть.       Постепенно пара молодых влюблённых удаляется к фонтанам, скрытым за изгородью, и их голоса тонут в шелесте ветров.       Тэхён остаётся позади, не хочет прерывать и портить интимность момента.       Он стоит у начала дорожки, поправляя перчатки, чувствуя себя… лишним. Слишком нарядным для наблюдателя, слишком забытым для сопровождающего.       — Вот так просто, — бормочет он себе под нос. — Даже не оглянулся.       Он собирается уже развернуться, когда слышит шаги за спиной.       — Доброе утро, месье де Беллуар.       Голос ровный, спокойный. И очень хорошо знакомый, особенно после вчерашней ночи.       Тэхён оборачивается и сталкивается взглядом с герцогом. Чонгук одет строго, в тёмный костюм с меховым пальто сверху, а на руках — перчатки, что безупречно сидят и только подчеркивают власть мужчины. Он выглядит собранным и оттого ещё более опасным.       — Доброе утро, Ваша Светлость, — отвечает Тэхён чуть холоднее, чем намеревался.       Чонгук смотрит внимательно, будто оценивает не слова, а состояние.       — Как вы себя чувствуете? — спрашивает он после короткой паузы. — Ваши щёки… они покраснели.       Тэхён тут же выпрямляется.       — Вероятно, из-за жары, — произносит он поспешно. — Я надел слишком тёплое платье.       Он знает, что врёт. И знает, что герцог это слышит.       Чтобы сменить тему, он делает шаг вперёд, голос становится мягче:       — Я хотел поблагодарить вас за книги. Это… очень красивый жест. Пусть и без подписи.       Чонгук на мгновение отводит взгляд — редкий жест для него.       — Я отправил их вместе с письмом, — говорит он негромко. — Прошу меня простить. Я не хотел ставить вас в неловкое положение.       Тэхён сжимает пальцы в перчатках.       — Вы всё же это сделали, — замечает он. — Но… — после паузы добавляет: — Я читаю их с большим удовольствием.       И в этом признании между ними снова повисает то самое напряжение — тонкое, как натянутая струна.       Где-то впереди слышен смех Люсьена.       А здесь, на краю дорожки, начинается разговор, который явно не закончится сегодня.       Чонгук кивает едва заметно, будто принимает это признание как нечто большее, чем простую вежливость. Он не отвечает сразу, позволяет тишине затянуться, дать словам отзвучать.       — Тогда… — он медленно делает шаг вперёд, и их путь сам собой продолжается, — позвольте мне составить вам компанию. Лабиринт впереди — не самое удобное место для одиночных прогулок.       Тэхён колеблется, но всё же идёт рядом. Несколько шагов, и сад меняется: дорожка сужается, каменные стены и тёмные тисы смыкаются ближе, фонари отбрасывают мягкие пятна света на утоптанный снег. Здесь холоднее, но тише, и слова звучат иначе — будто становятся честнее.       — Если позволите, — Чонгук замедляется и, почти невзначай, предлагает руку. — Так будет немного удобнее разговаривать.       Тэхён принимает её осторожно, скромно кладёт ладонь на рукав, стараясь держаться на расстоянии. Он не знает, о чём говорить, и это редкое для него чувство.       С другой стороны герцог держит поводок — крупный пёс идёт рядом, спокойно, словно давно привык к таким прогулкам. Слуга остаётся позади; Чонгук сам вызвался пройтись, и в этом жесте есть что-то демонстративное, но не показное.       — Он у вас красивый, — первым нарушает молчание Тэхён, глядя на собаку. — И очень спокойный.       — Гектор знает эти дорожки лучше меня, — отвечает Чонгук. — И он не любит суеты. Думаю, мы с ним похожи.       Он делает паузу и уже мягче добавляет:       — Вы любите животных?       — Очень, — Тэхён оживляется, сам того не замечая. — У меня есть кот. Я привёз его из Франции. Все считают это странным, но… — он пожимает плечами. — Дом без животного кажется пустым.       — Значит, вы умеете заботиться, — спокойно говорит Чонгук. — Это редкое качество.       Они идут дальше, шаг в шаг.       — А что вам нравится делать, когда вы не обязаны быть… идеальным? — спрашивает он, не глядя прямо, будто не хочет загонять в рамки. — Что приносит вам удовольствие?       Тэхён задумывается.       — Книги. Музыка. Я играю на фортепиано… — он слегка улыбается. — И языки. Мне нравится, как слова меняют человека. В каждом языке я будто немного другой.       — Это чувствуется, — отвечает Чонгук. — Вы говорите очень глубоко и завораживающе. Возможно, именно это в вас меня и привлекает.       Тэхён смущается, но не отводит взгляда, как бы сильно ему не хотелось.       — Вчерашний бал был красивым, — продолжает он, возвращаясь к безопасной теме. — В Англии всё строже, чем у нас. Во Франции больше шума, больше жестов… но здесь есть своя сдержанная красота.       — Я был в Париже однажды, — признаётся Чонгук. — По делам. Увидел слишком мало, чтобы понять город.       — C’est dommage, — машинально вырывается у Тэхёна. Он тут же спохватывается. — Простите… иногда я очень скучаю по французскому.       — Всё в порядке, — отвечает Чонгук. — Я понимаю больше, чем говорю.       Он чуть медлит, а затем произносит с явным усилием, но старательно:       — Quel temps merveilleux aujourd’hui.       Тэхён замирает и вдруг тихо смеётся, прикрывая губы перчаткой.       — Что, — Чонгук приподнимает бровь, — мой французский настолько ужасен?       Тэхён качает головой, не сдерживая улыбки.       — Нет, что вы… вовсе нет. Он чудесен, — и всё же тихо хихикает, опуская взгляд.       — Вы мне лжёте, де Беллуар, — в голосе герцога появляется ленивое веселье. — Тогда почему вы смеётесь?       Тэхён на мгновение задумывается, а потом отвечает честно:       — По той же причине, что и вы тогда.       Чонгук останавливается и поворачивается к нему лицом.       — Ваше «р», — произносит он с нарочитым усилием, — я нахожу его милым и мурчащим. А вы смеётесь надо мной. Ах… — он прикладывает ладонь к груди, изображая трагедию. — Это ранит моё мужское достоинство.       Тэхён вспыхивает, но уголки губ всё равно предательски дрожат.       — Тогда… — он осторожно поднимает взгляд. — Как же мне загладить свою вину, Ваша Светлость?       — Например, — Чонгук склоняет голову набок, — принять моё приглашение. Выпить чаю в хорошей кондитерской. Без лабиринтов и снега.       — Я о вас ещё ничего не знаю, — замечает Тэхён мягко. — А вы уже зовёте меня на свидание.       — Тогда спрашивайте.       Он говорит это спокойно, уверенно — как человек, привыкший отвечать за свои слова.       — Чем вы занимаетесь? — Тэхён делает шаг вперёд, всё ещё держа его под руку.       — Управляю землями, — отвечает Чонгук. — У меня несколько поместий, деревни. Люди работают на меня, а я — на них. Бумаги, договоры, урожаи, налоги… всё то, о чём не пишут в романах.       — Значит, вы очень занятой человек.       — Чрезвычайно, — усмехается он. — А в свободное время… сижу в кабинете и разбираю ещё больше бумаг.       — Какая скучная жизнь, — не удерживается Тэхён.       Чонгук смотрит на него внимательно, чуть дольше, чем следовало бы.       — Возможно, — говорит он тихо. — Всё потому, что в ней до сих пор не было вас.       Тэхён резко краснеет, отворачивается, пряча смущение в меховом воротнике.       — Вы… говорите слишком откровенно.       — Я лишь отвечаю на вопросы, — мягко парирует Чонгук. — Так что… — он чуть сжимает его руку. — Могу ли я считать, что вы согласны?       Лабиринт смыкается вокруг них — камень, тени, холодный воздух.       — Возможно, Ваша Светлость.

***

      Прошло несколько дней — тихих, украденных у света, словно их нарочно вычеркнули из общего календаря.       Они действительно поехали в ту кондитерскую. Небольшую, тёплую, спрятанную между лавками на узкой улице, где окна запотевали от пара и сахара, а внутри пахло миндалём, сливками и крепким чаем. Тэхён помнит, как неловко снимал перчатки, как Чонгук отодвигал для него стул — не демонстративно, не для публики, а просто потому что хотел. Они говорили о пустяках и о важном одновременно: о книгах, о французских пирогах, о том, что в Англии слишком сильно любят горький чай. Герцог слушал по-настоящему внимательно, с тем редким выражением лица, которое не оставляет сомнений — тебя слышат.       Тэхён ловил себя на том, что улыбается слишком часто и искренне. Что забывает следить за интонациями. Что позволяет себе наклоняться ближе, касаться рукава, задерживать взгляд дольше допустимого. Он чувствовал — это опасно. И всё равно не хотел останавливаться.       Когда они выходили, Лондон уже темнел. Снег скрипел под ногами, а карета ждала у обочины, как соучастник. Внутри было тесно, тепло и слишком мало пространства для двоих, которые больше не желали делать вид. Их колени соприкоснулись — случайно, конечно же. Ладони нашли друг друга будто сами.       Поцелуй случился не сразу. Сначала — тишина, тяжёлая, наполненная дыханием. Потом Чонгук коснулся его щеки так осторожно, словно спрашивал разрешения у самой судьбы. И Тэхён позволил. Поцелуй был мягким, неторопливым, но в нём уже жила жадность — та самая, что растёт из долгого ожидания. Тэхён возвращался домой с горящими губами и ощущением, что мир необратимо изменился.       На следующее утро ему принесли цветы.       Зимой.       Белые, хрупкие, пахнущие холодом и жизнью одновременно. Служанка ахнула, мать удивлённо приподняла брови, а Тэхён просто стоял, не в силах вымолвить ни слова. Он знал, от кого они. И сердце билось так, будто хотело вырваться наружу.       И вот — вечер бала.       Тэхён сидит перед зеркалом в комнате, залитой мягким светом ламп. Служанка ловко укладывает его золотые волосы, вплетая в них ленты, поправляя завитки у висков. Он почти не смотрит на отражение — взгляд прикован к строкам книги, но смысл ускользает. Мысли снова и снова возвращаются к одному имени, к одному голосу, к тому, как Чонгук смотрит на него, будто весь мир можно уместить между двумя взглядами.       Он готов.       Готов больше не прятаться.       Готов позволить слухам случиться.       Готов, если нужно, выдержать косые взгляды и шёпот за спиной.       Потому что их любовь громче всех сплетен, его искрящиеся чувства куда важнее мнения общественности. Важнее всего.       Тэхён закрывает книгу, поднимает глаза на зеркало и едва заметно улыбается своему отражению. Сегодня он увидит его снова. И на этот раз — не в тени.

***

      Бал, устроенный по велению королевы, ослепляет ещё с порога.       Зал раскрывается вверх — высокий купол теряется в полумраке, откуда струится тёплый свет сотен свечей. Хрустальные люстры сияют так ярко, что их отражения дробятся в зеркалах вдоль стен, множась до бесконечности. Балконы второго яруса заполнены изящными фигурами матерей и покровительниц, их шёлка и кружева струятся вниз, словно водопад цветов. Музыка льётся непрерывно — полный оркестр, не скупящийся на звучание. Скрипки, виолончели, духовые, всё сливается в торжественный ритм начала брачного сезона.       В центре, на приподнятом подиуме, уже заняла своё место королева — величественная, неподвижная, словно сама эпоха, закутанная в светлые ткани и драгоценности. Оттуда она взирает на зал внимательно, оценивающе. Сегодня здесь будут замечены, сегодня будут выбраны.       Именно сюда Чонгук ведёт Тэхёна.       Жозефина замечает это сразу. Веер в её руке замирает, взгляд задерживается на том, как герцог, не колеблясь ни мгновения, подходит именно к старшему де Беллуару. Она улыбается тихо, сдержанно, но в этой улыбке больше благодарности, чем удивления. Вокруг шепчутся, но она словно не слышит. Она видит главное.       Люсьен рядом взволнованный, сияющий. Его плечи напряжены, пальцы то и дело теребят перчатку. Он выглядит восхитительно: юный, свежий, с тем самым блеском в глазах, который не подделать. Когда Оливер подходит к нему, Люсьен едва заметно выдыхает, и Тэхён это чувствует, как чувствовал когда-то сам.       — Я очень надеюсь на твоё благословение, — шепчет Люсьен, наклоняясь к нему, и в голосе слышна почти детская надежда.       — Иначе и быть не может, — отвечает Тэхён с улыбкой. — Ты выглядишь так, будто уже нашёл своё счастье.       Музыка меняется, и Чонгук тут же притягивает Тэхёна к себе.       Танец начинается близко. Слишком близко для равнодушия. Его ладонь уверенно ложится на талию, пальцы почти незаметно сжимаются, будто напоминая: я здесь. Их руки находят друг друга — сначала осторожно, затем крепче. Пальцы переплетаются, и Тэхён ловит себя на том, что больше не хочет размыкать этот контакт во веки веков. Иногда Чонгук позволяет себе провести большим пальцем по тыльной стороне его ладони — жест очень интимный, слишком личный для королевского зала.       Он кружит Тэхёна, не отпуская, будто весь мир должен вращаться вокруг них двоих. Подол бордового платья взлетает, ловя свет, брошь-ворон поблёскивает красным камнем, а цвет ткани — выверенный, глубокий — перекликается с винным жилетом под фраком Чонгука. Он замечает это и улыбается краешком губ.       Чонгук сегодня безупречен: волосы уложены тщательно, лицо спокойно, собранно, но взгляд — живой, горящий. Часы на цепочке тихо звякают при каждом движении, и от него пахнет так, что Тэхён теряет счёт шагам.       — Ты так великолепно выглядишь, — говорит он негромко, почти касаясь губами виска Тэхёна.       — Я очень старался, Ваша Светлость, — отвечает тот, и в голосе слышится улыбка. — Не мог не взять с собой эту птичку.       Чонгук склоняется ближе:       — Mon petit oiseau… Мне льстит, что ты больше не прячешься.       — Я и не прятался, — признаётся Тэхён тихо. — Я просто опасался слухов.       — Никто тебя у меня не отнимет, — отвечает Чонгук спокойно, и в этом тоне — не обещание, а уверенность. — Моя птичка.       Когда музыка стихает, они не сразу отпускают друг друга. Лишь спустя мгновение Чонгук ведёт Тэхёна к столику с напитками. Его рука остаётся на талии — открыто, демонстративно. Пальцы иногда чуть сжимаются, иногда лениво скользят, будто случайно.       Взгляды следят за ними. Шёпот множится.       А Тэхён стоит рядом с ним, переплетя пальцы с его рукой, и впервые в жизни не чувствует страха.       Пусть смотрят.       Сегодня он с любимым и ему ничего не страшно.       Они стоят у высокого столика с хрустальным кувшином. Лимонад холодный, с ломтиками цитруса, запотевшие бокалы искрятся в свете свечей — отличное лекарство от жажды. Тэхён делает глоток, почти не чувствуя вкуса. Слишком близко Чонгук, слишком много его: тепло плеча, рука на талии, уверенная и бережная одновременно. Все чувства собраны в районе спины, омеге сложно игнорировать присутствие своего мужчины, когда тот буквально в нескольких сантиметрах, но коснутся его по прежнему нельзя. Ему хочется побыть в этих руках, прижаться на пробу к груди и вдохнуть его ошеломляющий запах каштанов в чёрном шоколаде.       Пальцы герцога не лежат неподвижно, это было бы слишком легко для них обоих. Они медленно скользят по линии корсажа, будто проверяя, все ли крючки застёгнуты, или же есть шанс проскользнуть хотя бы пальцем. Иногда ладонь чуть сжимается — не на виду, но и не прячась. Жест слишком интимный для королевского бала, и от этого у Тэхёна перехватывает дыхание.       — Ты напряжён, — замечает Чонгук тихо, наклоняясь ближе, так что его дыхание касается кожи у самого уха. — Я тоже, если честно.       Тэхён улыбается, не поднимая взгляда. Ему лестно слышать такие признания, особенно, когда они взаимны.       — Это вы предложили посетить бал вместе, — отвечает он шёпотом.       — Как я могу позволить этим коршунам положить на тебя глаз. Конечно, я это предложил, ты ведь произвёл такое впечатление на королеву, — раздумывает Чонгук, бубня в основном всё под нос из-за недовольства. Его губы касаются кончика уха, не целуя, лишь дразня. — Я слишком соскучился. И не уверен, что смогу вести себя… достойно.       Тэхён замирает. Сердце начинает биться быстрее.       — Ваша Светлость…       — Я хочу поцеловать тебя, — выдыхает Чонгук, уже не скрывая желания. — Слишком сильно, а ещё лучше, — Чонгук прижимается к нему сильнее и целует губами ушную раковину, шепча после: — поцеловать тебя между ног.       Он чуть отстраняется, смотрит прямо в глаза — вопрос уже задан, осталось лишь позволить.       Тэхён не отвечает словами. Он лишь кивает — едва заметно, а щёки накрывает вуаль алого румянца, их общего с Чонгуком цвета.       Им хватает этого.       Они уходят почти незаметно: несколько шагов в сторону лестницы, спокойные лица, ровные движения. Лишь рука Чонгука остаётся на талии Тэхёна как якорь. Коридор наверху тише, темнее, шаги тонут в коврах. Музыка снизу становится глухой, будто мир отступает.       Дверь закрывается.       И в ту же секунду Тэхён больше не сдерживается.       Он бросается к Чонгуку, обхватывает его шею руками, прижимается всем телом, словно боится, что тот исчезнет. Поцелуи сыплются торопливо, жадно — в щёку, в угол губ, в подбородок. Он не даёт герцогу опомниться ни на миг.       Чонгук замирает лишь на секунду, а потом отвечает. Рьяно, глубоко, с тем чувством, которое больше невозможно скрывать. Его руки находят Тэхёна и удерживают крепко-крепко, прижимают ближе, хоть ближе и некуда, крича телом: ты здесь, ты мой, и я никуда тебя не отпущу.       За закрытой дверью бал продолжается.       А для них — весь мир сужается до дыхания, тепла и этой долгожданной близости.

***

      Пара опомнилась не сразу, они ещё долго лежали просто так в постели разнеженные, влажные и абсолютно обнажённые. Они бы оба хотели, чтобы этот момент никогда не заканчивался, но… увы, это бал королевы:       — Заниматься плотскими утехами в гостях у нас входит в дурную привычку, Чонгук, — подшучивает Тэхён, пока водит пальчиком по волосатой груди альфы и очерчивает небольшие шрамы. Выяснилось, что в детстве герцог очень любил лазить по деревьям и практиковаться фехтованию с деревенскими детьми.       — В этом что-то есть, не находишь? — альфа счастливо улыбается и чмокает омегу в висок, не сводя с него красивого глаз. Невозможно оторваться. — Азарт, страх, — он нависает над Тэхёном неспешно, обхватывает рукой его ножку и закидывает к себе на поясницу, властно вжавшись в младшего членом.       Де Беллуар удивлённо вздохнул, но позволил мужчине вновь развести его бёдра. Тэхён уже стеснялся герцога немного меньше, но всё равно испытывал тревогу, когда тот застывал и молча рассматривал его такого открыто, как картину.       — Чонгук, прекрати меня соблазнять, ты же знаешь, как мне сложно тебе сопротивляться, — Тэхён обиженно дует губу, но призывно подмахивает бёдрами навстречу его члену.       И в следующий момент Чонгук одним чётким движением проникает в него полностью, на всю длину, заставляя омегу ярко выгнуться в спине и застонать в потолок, пока его руки сжимают мягкие подушки на уровне головы.       — Хочу тебя отлюбить ещё раз… — альфа грубо и резко толкается в него, за движением следует громкий стон, затем ещё один и ещё.       Тэхён перестал считать толчки уже после третьего, так как герцог выбивал из него остатки сил и здравомыслия. Попытка оставаться в сознании успехом не увенчалась… И вот опять мужчина заполняет его внутри, входит полностью и не жалеет сил, нащупав тот самый темп, который нравится его сладкому мальчику, который обожает играть в святого недотрогу. А Чонгук его лишает этого: чести, контроля, невинности — подчиняет себе его строптивость, его скромность и лгущий язык.       — Видел бы ты своё лицо, когда я вхожу в тебя…       — О, нет, я себя не контролирую! — омега хмурит брови и закусывает губу, опершись руками на постель, чтобы трястись чуть меньше от диких взмахов бёдер. Шлепки, хлюпы и тихие стоны альфы действуют на него слишком сильно… Бёдра разводятся сами, язык сам умоляет продолжить и брать его до тех пор, пока его не покинут силы.       Он уже не понимает, что между ними, что они творят. Как противостоять соблазну и научиться говорить Чонгуку «нет». Если каждый раз это слово меняется на противоположное. Каждый раз он загорается желанием, как в первый, и каждый раз Чонгук опускается между его ног и лижет изнутри. Целует. Сводит с ума своего французского жаворонка под заливистые крики «Oui». И, как любит говорить сам Чонгук, он его любит. Телом, душой и головой, не желая отпускать.       После двух заходов с пылкими сменами поз, после криков и укусов на сладкой попке, Тэхёну крайне нелегко подняться с постели. Вот только, увы, им пора одеваться и как можно незаметнее вернуться на бал, чтобы поздравить Люсьена и других детей.       Комната тихая, чужая, освещённая мягким, рассеянным светом — то ли от камина, то ли от свечей, расставленных слишком щедро. За окнами глухо и пусто, как бывает только после полуночи, когда старый год уже отпустили, а новый ещё не решился войти.       Тэхён стоит лицом к зеркалу, пока Чонгук помогает ему привести себя в порядок. Его движения осторожны, почти торжественны. Он затягивает корсет медленно, внимательно следя, чтобы не причинить боли, будто это не просто предмет одежды, а обещание — держать, защищать, не сдавливать сильнее нужного. Пальцы на шнуровке тёплые, уверенные.       — Ты слишком заботлив для человека, который только что нарушил половину приличий королевского бала и два раза… совершил акт любви, — тихо говорит Тэхён, глядя в отражение.       — С тобой я хочу быть разным, разве это плохо? — отвечает Чонгук спокойно. — Я испытываю к тебе куда более глубокие чувства, чем ты думаешь.       — Но почему-то ты о них молчишь после той ночи в кабинете…       — Я люблю больше демонстрировать это действиями и своим языком, — Гук чуть наклоняется вперёд и кусает его за ушко, напоминая, как часто он удовлетворяет Тэхёна лишь одним языком.       — Ничего не имею против, но…       Он завязывает последний узел и на мгновение задерживает ладони на талии — не требовательно, не властно, а так, словно проверяет: здесь ли его любимый птенчик, не исчез ли.       Вдруг краем уха они оба слышат звон колоколов, Тэхён расстроенно вздыхает, что они не успели вернуться вниз, но затем вновь устремляет взор в отражение позади себя.       — С Новым годом, Тэ, — говорит наконец Чонгук и целует его в нагое плечо. — И выходи уже за меня замуж.       Тэхён замирает, его сердце перестаёт на миг биться.       — Ты не боишься, что я не справлюсь? — спрашивает он честно. — Я не знаю вашего мира. Ваших обязанностей.       Чонгук отвечает спокойно, как человек, давно всё решивший:       — Я прожил всю эту жизнь один. Я умею разбираться с бумагами, землями, людьми. Я не прошу тебя управлять деревнями или думать о хозяйстве. Я прошу лишь быть рядом. Представлять мой дом собой. Наполнять его светом.       Он делает паузу, а потом добавляет мягче, почти неловко:       — И я надеюсь, что со временем ты будешь занят не только фортепиано… но, возможно, и нашими детьми.       Тэхён медленно поворачивается к нему.       — Ты… хочешь со мной детей?       — Конечно, птичка моя, — Чонгук улыбается так, как улыбаются только тем, кого любят давно. — Ты уже владеешь моим сердцем. И телом. И душой. Я хочу провести с тобой всю оставшуюся жизнь…       — Ах… Ваша Светлость, — Тэхён усмехается, пряча в этом смущение. — Возможно.       — Как ты иногда напрашиваешься, — шепчет Чонгук, разворачивая его к себе под тихий смешок Тэ.       Они целуются снова — уже спокойно, мягко, без спешки, словно у них впереди действительно есть время.       — С Новым годом, — шепчет Тэхён ему в губы. — Мой… дорогой муж.       И за закрытыми дверями, где-то далеко, Лондон встречает новый год. А здесь — рождается то самое лучшее будущее, за которым Тэхён сюда и приехал.