Пламя и стужа

Дни тянулись, и южане начали привыкать к Северу. Обара вступила на тренировочный двор Винтерфелла как в свой дом. Сначала северяне скептически смотрели на женщину с копьём, но после первого же спарринга, когда она уложила двух молодых воинов подряд, отношение изменилось. — Вы дерётесь… как песчаная буря, — выдохнул один. — И это ты ещё не видел, как дерётся мой отец, — ухмыльнулась она. Нимерия проводила много времени в библиотеке, общаясь с местным мейстером. Она задавала вопросы о Старых богах, о стене, о Долгой Ночи, о Бране. — Вы ищете слабые места? — однажды спросила её Санса. — Я ищу правду, — ответила та. — Информация не только оружие, но и лекарство. Тиена же быстро завела друзей среди служанок, кухни и детей. Она показывала им южные танцы прямо в тёплой кухне, среди запаха хлеба и тушёного мяса. — Вы двигаетесь так, будто у вас нет тяжести, — восхищённо шептала одна из девушек. — У нас есть тяжесть, — улыбалась Тиена. — Просто мы с танцуем с ней. Северные мужчины, сначала хмурые и осторожные, после пары кружек горячего вина начинали смеяться и рассказывали истории о волках, снеге по пояс и ледяных ветрах, которые «каждый год становятся всё хуже». Южане, в свою очередь, рассказывали о песчаных бурях, скорпионах в сапогах и женщинах, которые сами выбирают себе мужей. — И вы правда… можете не выходить замуж, если не хотите? — поражалась одна молодая вдова из числа северянок. — Конечно, — говорила ей Нимерия. — Если ты не хочешь, никто не имеет права заставить. Женщина смотрела на неё так, словно услышала сказку. Весь этот обмен мирами не мог не дойти до королевы. Санса наблюдала. Всегда. Она видела, как её люди архитектурно осторожно, но постепенно расслабляются рядом с дорнийцами. Как дети перестают бояться ярких тканей. Как женщины прислушиваются к словам о праве выбора. И видела, как сам Оберин этот вечный игрок и любитель жизни, меняется. Он много времени проводил во дворе, разговаривая с солдатами, иногда даже беря копьё в руки. — Вы слишком стары для таких трюков, — сказала ему однажды Санса, когда видела, как он, словно юноша, разворачивается в быстром вращении копья. — Старость в голове, — усмехнулся он, вытирая пот. — А тело ещё помнит, что такое жизнь. — Тело помнит и другое, — сухо заметила она. — Шрамы. Он поднял глаза. — У вас их тоже много, — сказал он так, будто это не вопрос. — Достаточно, чтобы понимать, что шрамы не украшение, — ответила она. — Не украшение, — согласился он. — Но карта. Чтобы не заблудиться в себе. Они частенько пересекались на дворе, в зале, в богороще, на советах. Он никогда не говорил с ней как с девочкой. Никогда не пытался обмануть её дешевыми комплиментами. Его слова были мягкими, но с зерном честности. И это было странно приятно. — Вы были близко к Дейнерис, — однажды сказала она вечером, когда зал почти опустел, и только они двое сидели у камина. — Достаточно близко, чтобы видеть, как огонь излечивает и как он сжигает, — ответил он. — Вы верили, что она могла быть хорошей королевой? Он задумался. — Я верил, что она могла быть другой, — сказал он. — Но огонь… он не всегда подчиняется даже тем, кто его вызывает. — А я верю, что королями становятся не те, кто хочет, — тихо сказала она, глядя в пламя. — А те, кто не может отказаться. — Вы не хотели быть королевой? — Я хотела быть… в безопасности, — ответила она. — Но безопасность самая дорогая вещь в этом мире. Он смотрел на неё и чувствовал, как то, что началось с любопытства, медленно превращается во что-то другое. Не внезапное, не вспышку страсти, к которой он привык. А устойчивое, как шаг по утрам на холодный каменный пол.

***

Их сближение было не бурей. Скорее, медленным, настойчивым снегопадом. Сначала редкие разговоры. — Почему вы не уехали сразу после того, как посмотрели Север? — спросила она однажды. — Я ещё не всё увидел, — ответил он. — Что именно вы хотите увидеть? — Момент, когда вы позволите себе улыбнуться не из вежливости, — произнёс он. Она фыркнула. — У вас слишком много свободного времени, принц. — Теперь да, — не стал спорить он. Потом случайные прикосновения. Он помогает ей спуститься с лошади, его ладонь задерживается на секунду дольше, чем нужно. Она передаёт ему кубок, их пальцы едва касаются друг друга. Никто не отдёргивает руку резко. Никто не делает вид, что этого не было. Их разговоры становились глубже. Они оба знали, что такое потеря. Оба знали, что такое ненависть и месть. — Вы добились своего, — сказала она однажды. — Ланистеры заплатили за Элию. — Никто не платит достаточно за тех, кого мы любим, — тихо ответил он. — Но мир не знает других монет, кроме крови. — Я тоже мстила, — призналась она. — Но… в других формах. — Вы сделали это умнее, чем я, — усмехнулся он. — Я делала это дольше, — поправила она. Он рассказывал ей о Дорне, не только о вине и танцах. О том, как трудно удерживать людей, которые с рождения считают себя свободными. О том, как сложно быть отцом, когда ты всю жизнь был только любовником и воином. — Вашим дочерям повезло, — сказала она. — Это они так думают, — хмыкнул он. — Иногда. Она рассказывала ему о Севере. О том, как трудно заставить лордов принять девушку-королеву всерьёз. О том, как непросто довериться кому-то, когда тебя всю жизнь учили, что доверие это слабость. — И всё же вы доверились мне, — однажды сказал он. — Пока только в том, что вы не ударите меня в спину, — ответила она. — Это прогресс, — усмехнулся он.

***

Люди начали замечать. Слуги первыми. Слуги всегда замечают. — Королева стала чаще смеяться, — шептались на кухне. — Это всё этот южный принц, — отвечали другая. — Ходит за ней, как кот. — Кот? Он же как лев! — Змей с копьём, а не лев, — поправляла третья. Северяне на советах смотрели настороженно. Они знали, где обжигались с южанами раньше. — Не нравится мне, — ворчал один старый лорд. — Слишком он гладкий. — Пока он только разговаривает и думает, — отвечал другой. — Если королева сочтёт его опасным, он вылетит отсюда быстрее, чем вьюга сменится. На тренировочном дворе шептались: — Видел, как он с королевой говорил? Как равный. — Да ты что, не видел, как она на него смотрела? Будто решала, бросить ли его в яму к волкам. В богороще, старые деревья впитывали новые истории.

***

Снегопад в ту ночь был особенно сильным. Ветер выл так, будто пытался вырвать ворота. Замок слегка дрожал. Оберин не спал. Он стоял у окна, закутанный в мех, и смотрел во двор. Белые вихри кружились, закручиваясь в странные рисунки. В дверь постучали. — Войдите, — сказал он, поворачиваясь. Вошла она. Без короны. В тёмном, плотном платье, поверх которого был накинут меховой плащ. Волосы распущены, свободной волной падая на плечи. Это был первый раз, когда он видел её волосы свободными. Огненный водопад на фоне серых стен. — Ваше Величество, — тихо произнёс он. — Санса, — поправила она. — Сейчас просто Санса. Он поднял бровь. — К ночи титулы снимают, как обувь? — Иногда они слишком тяжёлые, чтобы спать в них, — сказала она с мягкой улыбкой, входя и закрывая дверь. Она прошла к камину, протянула руки к огню. — Ночью Винтерфелл поёт, — сказала она. — Вы называете песней этот вой? — усмехнулся он. — Для нас, да. Это значит, что стены стоят. Что мы внутри, а буря снаружи. Он подошёл ближе. — Что привело вас ко мне в такой час? — мягко спросил он. Она посмотрела на него. В её взгляде не было ни кокетства, ни растерянности. — Вы хотите правды? — Всегда. — Я устала, — сказала она. — От того, что дом наполнен чужими голосами, а моих так мало. Он не понял сразу. — Ваших? — Людей, которые говорят со мной как с Сансой, а не как с королевой, — пояснила она. — Сейчас одним из таких людей являетесь вы. Он замолчал. — Это… честь, — сказал он. — Это… риск, — поправила она. Они долго стояли у огня, молча. Потом она произнесла: — Почему вы ещё не попытались поцеловать меня? Он рассмеялся тихо, искренне. — Вот это вопрос, которого я никак не ожидал услышать среди северного снега, — сказал он. — Я привыкла к прямоте, — просто ответила она. — Южанин, который так много говорит, но ни разу не перешёл границ или очень умен, или очень труслив. — А вы считаете меня трусом? — Нет, — сказала она. — Поэтому меня это и удивляет. Он подошёл на шаг ближе. — Я не целовал вас, — тихо сказал он, — потому что восхищение не обязательно должно требовать платы. — Вы восхищаетесь мной? — Да, — ответил он без паузы. — И это не комплимент. Это факт. Она смотрела на него. — И всё же вы хотите меня, — спокойно произнесла она. — Да, — снова честно ответил он. — Я мужчина. Вы женщина. Вы красивы. Я живой. Дальше всё просто. — Для южан да, — сказала она. — Для меня нет. Он сделал ещё шаг. Между ними осталась только тонкая полоска воздуха. — Скажите мне, чего вы хотите, Санса, — прошептал он. — Не как королева. Как женщина. Она задержала дыхание. Он видел, как в её глазах борются части, девочка, мечтавшая о сказочном рыцаре, женщина, которая прошла через пытки, королева, которая не могла позволить себе слабость. — Я хочу… — начала она и оборвала. Он не сделал ни одного движения, чтобы подтолкнуть её. — Я хочу не принадлежать больше ни одному мужчине, — окончила она. — Никогда. Он кивнул. — Тогда это решение за вами. Всегда. Он отступил на шаг. — Если вы когда-нибудь захотите… не быть королевой хотя бы ночь, — тихо сказал он, — я буду рядом. Не как тот, кто берёт. Как тот, кто принимает. Глаза её блеснули. — Вы говорите так, будто знаете, какого это, быть игрушкой, — жестко сказала она. — Я знаю, какого быть оружием в руках других, — ответил он. — Почти всю жизнь. Он повернулся к окну. — Я не пришёл сюда, чтобы завоевать вас, — сказал он. — Я пришёл, потому что увидел женщину, которая выжила там, где мир ломает. И захотел узнать, кто она, когда не держит меч. Она долго молчала. Потом произнесла: — Вы… первый, кто не пытается взять меня, пока я ещё думаю, хочу ли давать. — Я слишком люблю свободу, — мягко ответил он. — Чтобы отнимать её у других. Она подошла к нему, встала рядом, глядя на ночь. — Мне страшно, — тихо сказала она неожиданно. — Чего? — Заболеть, — ответила она. — Ощущениями. Чувствами. Ожиданием. Он усмехнулся едва слышно. — Страх лучший знак того, что вы живы, — сказал он. — Но я не буду вашим лекарством от одиночества. Я могу быть… спутником. Она повернула к нему голову. — В кровате, — уточнила она. — В дороге, — добавил он. — В зиме и лете. Если вы этого захотите. Снежинки бились об стекло. Она сделала небольшой вдох и сказала: — Останьтесь. — В Винтерфелле? — Рядом, — уточнила она. — Сейчас. Он посмотрел ей в глаза. Увидел там не девичье томление, не расчёт. Страх. Решимость. И… желание попробовать. Он подошёл ближе. — Я останусь, — сказал он. — Просто рядом. Этой ночью он не прикоснулся к ней, как мужчина к женщине. Он сидел у изножья её кровати, облокотившись на столбик, и рассказывал истории о том, как в Дорне дети воруют виноград прямо с лошадей во время праздников. О том, как луна там большая и мягкая, не такая острая, как северная. Она заснула, слушая его голос. И проснулась от того, что не боится.

***

Их первая ночь, настоящая, случилась позже. Когда снег немного сошёл. Когда южане уже перестали стучать зубами от холода, а северяне перестали вздрагивать от южных смешков. Когда однажды вечером, после долгого совета, где обсуждали новые торговые пути между Дорном и Севером, Санса задержалась в зале одна. Оберин подошёл к ней тихо. — Вы только что убедили половину старых северных лордов в том, что торговать с южанами не предательство, — сказал он. — Это почти магия. — Это просто математика, — устало сказала она. — Еда, металл, ткань. Люди лучше считают, когда на кону их запасы. — Вы устали, — сказал он. — Я живу усталой, — ответила она. — Сегодня больше, чем обычно, — не отступал он. Она посмотрела на него. — Ты всё время говоришь обо мне, — сказала она, впервые перейдя на «ты». — Но что с тобой, Оберин? Ты по-прежнему хочешь вернуться в Дорн? — Дорн в моих костях, — ответил он. — Он от меня никуда не уйдёт. — А Север? — Север… — он шагнул ближе. — В твоих глазах. Она не отвела взгляда. — Ты флиртуешь. — Я говорю правду. Она сделала шаг навстречу. — Тогда… скажи ещё, — прошептала она. Он медленно поднял руку, коснулся кончиками пальцев её щеки. Её кожа была прохладной, но под ней чувствовалось тепло. — Ты женщина, которая выжила, — сказал он. — Но я хочу знать, какая ты, когда тебе не нужно защищаться. — Я не знаю, — честно ответила она. — Тогда давай узнаем. Он наклонился. Его губы коснулись её губ осторожно, почти вопросительно. Она на миг напряглась тело, помнящее чужие грубые прикосновения, чужую боль. Но потом осознала. Здесь нет силы, нет требований. Есть… предложение. Она ответила. Поцелуй стал глубже, увереннее. Её руки поднялись, легли ему на плечи, удерживаясь, будто он был не человеком, а якорем. Его ладони опустились ей на талию, но не крепко, достаточно, чтобы она чувствовала поддержку, но не плен. Когда они оторвались друг от друга, она дышала часто. — Мне… страшно, — прошептала она, лоб её упёрся ему в грудь. — Мне тоже, — тихо сказал он, целуя линию её волос. — Потому что в отличие от прошлого я не хочу сломать ничего внутри тебя. Она подняла голову. — Ты не сможешь, — сказала она. — То, что могло сломаться, уже сломано. Остальное то, что я собрала сама. Он улыбнулся. — Тогда давай добавим к этому что-то, что не будет связано с кровью и страхом. Этой ночью они были не королевой и принцем. Она женщиной, которая впервые за много лет позволила себе открыться не потому, что так надо, а потому, что так хочет. Он мужчиной, который впервые не добивался, не добивал, не утверждался, а просто… был. И когда, прижавшись к нему, она прошептала: — Я не хочу быть твоей трофеем, Он ответил: — Ты никогда не будешь. Но если позволишь, будешь моим выбором.

***

Дни после этого не стали легче. Лорды всё ещё спорили. Снег всё ещё падал. Мир всё ещё был хрупок. Но между ними появилась новая нить. Она не кричащая, не показная. Не те страсти, что описывают в песнях. Это была связь людей, которые слишком хорошо знали цену боли, чтобы разбрасываться собой. Они могли часами сидеть у огня в тишине. Могли спорить до хрипоты о том, стоит ли открывать новый порт на Севере. Могли вместе выезжать в деревни, где дети тянулись к рыжеволосой королеве и яркому южанину, который приносил с собой запах других земель. Могли заниматься любовью ночью, а утром спорить на совете так, словно между ними ничего не было. — Ты не мягче со мной, — однажды сказала она. — Ты бы меня презирала, если бы я стал, — ответил он. — Верно, — кивнула она. — Но я внимательней, — добавил он. — Это я вижу, — мягко сказала она. Южане привыкли к Северу. — Снег больше не кажется врагом, — призналась Нимерия, выходя однажды во двор без меха. — Он просто… другой. — Север не враг тем, кто не пытается его согнуть, — ответила ей Санса. Люди Винтерфелла привыкли к южанам. — Они смеются громко, — говорили одни. — Но когда мы плачем, тоже не отворачиваются, — отвечали другие. И кто-то в коридорах всё чаще шептал: — Королева стала… иначе улыбаться.