Рождество с бывшим

Шарль не стал устраивать скандал из-за пиджака. О, нет. Это было бы слишком предсказуемо, слишком грубо. Слишком в стиле Макса. Вместо этого он с ледяным спокойствием осмотрел пятно, попробовал промокнуть его салфеткой, убедился в тщетности попыток и аккуратно сложил испорченную вещь, убрав ее обратно в чемодан, словно хороня мертвеца. Ни крика, ни упрека. Лишь тяжелый взгляд, в котором читалось обещание долгой и мучительной расплаты. Этот взгляд Макс чувствовал на своей спине весь вечер за ужином, во время которого Шарль был образцом очарования, мило беседуя с Софи о тонкостях современного ландшафтного дизайна и восхищаясь брутальной, но гармоничной архитектурой шале. Макс почти наслаждался этим. Это была их старая, знакомая игра. Игра на повышение ставок. И он ждал ответного хода. Утро встретило Макса серой полосой света, пробивающейся сквозь щель в тяжелых шторах. Голова гудела низким, назойливым басом. Ночь на одной кровати с Леклером была пыткой. Они лежали, как два вражеских солдата в одном окопе, разделенные демилитаризованной зоной из одеяла, боясь пошевелиться, боясь дышать. Он повернул голову. Вторая половина кровати была пуста и идеально заправлена. Ни единой складки. Словно на ней никто и не спал. Шарль, блядь, Леклер. Во всем умудрялся быть безупречным. Спустившись по лестнице, Ферстаппен пошел на запах. Запах, который в этом доме был синонимом утра: свежесваренный кофе, корица из яблочного пирога, который его мать, вероятно, пекла с пяти утра, и едва уловимый аромат сосновых веток из камина. В просторной кухне, совмещенной с гостиной, уже кипела жизнь. Софи, напевая что-то себе под нос, выкладывала на блюдо румяные булочки. Его отец, Йос, читал газету, изредка хмыкая. А младшая сестра, Виктория, пыталась отобрать у своего шестилетнего сына Лео iPad. Семейная идиллия, от которой сводило зубы. И в центре этой идиллии, за массивным дубовым столом, сидел Шарль. Он уже был одет в светлые брюки и мягкий бежевый свитер, который, несомненно, стоил как подержанный автомобиль. Волосы, лишенные своего обычного стайлинга, лежали мягкими, естественными волнами. В руках Шарль держал чашку с чаем, от которой поднимался тонкий пар. Он выглядел отдохнувшим, спокойным и абсолютно чужеродным в этой домашней суете. Как редкий экспонат, случайно попавший на блошиный рынок. Заметив Макса, Шарль поднял на него глаза. В них не было вчерашней ярости. Только холодное, вежливое безразличие и едва заметная, ангельская, сука, искорка где-то на самом дне. Он кивнул. Не улыбнулся. Просто обозначил присутствие. — Доброе утро, Макси! — пропела Софи. — Кофе будешь? — Да, мам. Как обычно, — прохрипел Макс, направляясь к кофемашине. Его тело требовало кофеина. Он взял свою любимую чашку — огромную, черную, без всяких рисунков, вмещающую в себя двойную порцию эспрессо с лихвой. Насыпал две полные ложки сахара из фарфоровой сахарницы, стоящей на столе. Ровно две. Не больше и не меньше. Это был его утренний ритуал, его маленький островок стабильности в этом гребаном мире. Шарль знал об этом. О, он прекрасно об этом знал. Когда-то он даже смеялся над этой педантичностью. Затем Макс подставил чашку под рожок кофемашины. Горячая, черная, как нефть, жидкость полилась вниз, наполняя кухню густым, горьковатым ароматом. Размешав сахар, он поднес чашку к губам и сделал большой, жадный глоток. И мир остановился. Вместо ожидаемой бодрящей горечи, смешанной со сладостью, на его язык обрушился концентрированный вкус соли. Грубой, отборной морской соли крупного помола, кристаллы которой хрустели на зубах. Это было так неожиданно и омерзительно, что его рефлекторно передернуло. Он едва не выплюнул эту дрянь на белоснежную льняную скатерть. Горло обожгло, желудок сжался в тугой, протестующий узел. Макс замер, держа чашку в руке. Он медленно поднял глаза и встретился взглядом с Леклером. Шарль смотрел на него поверх своей чашки. И в его глазах плескалось ангельское торжество. Он не улыбался. Просто смотрел. И этот взгляд говорил громче любых слов: «Шах, ублюдок». Это была не просто месть. Это была месть в стиле Леклера. Изящная, тихая, бьющая точно в цель. Он не стал портить вещи. Он испортил ощущение. Он отнял у Макса первый, самый важный глоток утра, превратив его в пытку. — Что-то не так, дорогой? — участливо спросил Шарль, его голос был мягким и бархатным. Макс заставил себя сглотнуть соленую жижу, чувствуя, как она царапает горло. Он выдавил из себя улыбку. — Пожалуй, сегодня без кофе. Нужно начинать отвыкать от него. Макс, сохранив на лице маску невозмутимости, поднялся и подошел к раковине. Он вылил содержимое чашки. Звук льющейся жидкости казался оглушительным. Он ополоснул чашку, чувствуя на себе насмешливый взгляд Шарля. Вот она, цена за испорченный пиджак. И, признаться самому себе, это была достойная цена. Макс почти восхитился чистотой исполнения. Почти. День превратился в минное поле. Они улыбались друг другу на публике, обменивались «милый» и «дорогой» с такой приторной сладостью, что у самого Макса начиналась изжога, но стоило им остаться без свидетелей на пару секунд, как воздух между ними начинал трещать от напряжения. Первый ответный удар Макс нанес после завтрака. Поднявшись в их комнату, он направился прямиком в ванную. На полочке у зеркала стояла целая батарея баночек и флаконов Шарля. Его арсенал красоты. Макс безошибочно опознал цель: небольшая стильная банка с логотипом La Mer. Любимая и баснословно дорогая маска для волос Шарля, без которой тот, по его же словам, чувствовал себя «незащищенным». Недолго думая, Макс отвинтил крышку. Густая, перламутровая субстанция пахла морем и деньгами. Он выскреб пальцем все содержимое и с нескрываемым удовольствием смыл его в унитаз, нажав на кнопку слива. Звук бурлящей воды прозвучал как салют в честь маленькой победы. Пустую банку он аккуратно поставил на место. Шарль заметит пропажу не сразу, а когда заметит, будет уже поздно. Месть Леклера была более технологичной и изощренной. Вернувшись в комнату после прогулки, Макс решил немного отдохнуть и включить музыку. Он увидел, что в их общей акустической системе, к которой был подключен телефон Шарля, появился новый плейлист: «Медитативная музыка для релаксации». «Ну надо же, решил искупить вину», — хмыкнул про себя Макс и нажал на воспроизвести. Из динамиков раздался не шум прибоя или пение птиц. Из динамиков раздался оглушительный, выворачивающий душу наизнанку скрип пенопласта по стеклу. Макс подскочил, как ужаленный. Он лихорадочно попытался выключить это, но система не реагировала. Он нажал на следующий трек. Вместо скрипа раздался пронзительный, надсадный плач младенца. Следующий трек — визг стоматологической бормашины. Следующий — чавканье. Это был плейлист из ада. Шарль не просто нашел «Самые раздражающие звуки в мире». Он, сука, взломал систему, заблокировал управление и поставил этот акустический кошмар на бесконечный повтор. Именно в этот момент в комнату с самым невинным видом заглянул Шарль. — О, ты нашел мой плейлист для медитации? — пропел он. — Помогает расслабиться, не правда ли, милый? Макс смотрел на него, в его взгляде была жажда убийства. Он молча выдернул шнур питания колонки из розетки. В наступившей тишине было слышно только, как бешено колотится его сердце. Раунд снова был за Леклером. Кульминация их дневной партизанской войны наступила после обеда. — А давайте все на прогулку! — объявила Виктория, лучезарно улыбаясь. — Снег такой красивый! Поиграем в снежки! Лео будет в восторге! Макс внутренне застонал. Прогулка означала еще час притворства. Еще час необходимости находиться в непосредственной близости от Шарля, изображая счастливого возлюбленного, в то время как все его инстинкты кричали о том, что нужно держаться от этого человека как можно дальше, чтобы не придушить его на глазах у всей семьи. Или поцеловать. Они вышли на улицу. Солнце отражалось от бескрайнего снежного покрова, заставляя щуриться. Под ногами скрипел снег — звук, который Макс всегда любил. Но сегодня он казался раздражающим. Лео, племянник Макса, тут же с визгом запустил в отца снежком. Началась общая, веселая суматоха. Снег летел во все стороны. Все смеялись, уворачивались, падали в сугробы. Все, кроме Макса и Шарля. Они стояли чуть поодаль, как два памятника, с натянутыми улыбками наблюдая за семейным безумием. — Макси, Шарли, а вы чего стоите? — крикнула Софи, отряхиваясь от снега. — Давайте, покажите молодежи, как надо! Это было не приглашение. Это был приказ. Макс вздохнул, зачерпнул пригоршню снега и слепил небрежный комок. Он посмотрел на Шарля. Тот, с выражением мученика на лице, тоже нагнулся и изящным, отточенным движением сформировал идеально круглый, плотный снежок. Идеальная сфера. Макс был уверен, что Леклер даже снежки лепит с соблюдением принципа золотого сечения. Макс бросил первым. Специально мимо. Снежок шлепнулся где-то в метре от Шарля. Это была формальность. Показательное выступление. Шарль в ответ бросил свой. И его идеально круглый снаряд попал Максу точно в плечо. Несильно. Но точно. И в этом была вся суть. Это был не промах. Это был выверенный выстрел. Напоминание. Макс прищурился. Ах так? Игра началась. Он быстро слепил новый снежок, на этот раз тяжелее. И запустил его с силой. Шарль, обладавший грацией кошки, легко увернулся. Снежок пролетел мимо и угодил в сугроб. А вот ответный снежок Шарля угодил Максу прямо в грудь, выбив из легких воздух и оставив на темной куртке мокрое пятно. Смех семьи на заднем плане стал казаться далеким и неважным. Были только они двое. И снежное поле, ставшее полем боя. То, что началось как игра, быстро переросло в ожесточенную дуэль. Они перестали обращать внимание на остальных. Их движения стали резкими, быстрыми, злыми. Макс полагался на силу и массу, строя за невысокой каменной оградкой брутальное укрытие из утрамбованного снега и запуская оттуда тяжелые снежные «снаряды», которые должны были сбить с ног. Шарль же брал точностью и скоростью. Он двигался легко, перебегая от дерева к дереву, и его ответные броски были быстрыми и болезненными. Один из них попал Максу по щеке, холодом и болью напомнив о пощечине. Ярость закипала внутри Макса. Он устал от этой изящной войны. Ему хотелось грубой, физической разрядки. Выскочив из своего укрытия, он бросился вперед, намереваясь просто схватить Шарля и закопать в ближайший сугроб. Но Шарль был быстрее. В тот момент, когда Макс приблизился, Леклер, сделав вид, что поскользнулся на льду, с разбегу врезался в него всем телом. — Ой, милый, прости! — закричал он с фальшивым ужасом в голосе. Макс не ожидал этого. Потеряв равновесие на скользком снегу, он нелепо взмахнул руками и с головой рухнул в огромный, рыхлый сугроб у тропинки. На мгновение мир исчез. Были только холод, тишина и темнота. Снег набился ему в рот, за шиворот, в уши. Он барахтался, пытаясь выбраться, и наконец вынырнул на поверхность, отряхиваясь и отплевываясь, как мокрый пес. Он тяжело дышал, униженный, весь в снегу. Первое, что он увидел, подняв глаза, — это Шарля. Тот стоял над ним, тяжело дыша. На его лице была смесь триумфа и чего-то еще… может быть, легкого испуга от собственной дерзости. Да глупости. Вечером, после горячего душа и смены одежды, их ждало новое испытание. Боже, этот длинный день когда-нибудь уже закончится? Софи, воодушевленная идеей семейного единения, объявила конкурс на лучший пряничный домик. На огромном столе уже были разложены инструменты: корнетики с разноцветной глазурью, миски с мармеладом, сахарной пудрой, орехами и карамелью. Пахло имбирем, мускатным орехом и жженым сахаром. — Так, делимся на команды! — распорядилась Софи. — Макси, ты, конечно же, с Шарлем! Вы же у нас архитекторы, покажете класс! Макс внутренне взвыл. Работать вместе. С Шарлем. После всего, что произошло. Да они скорее построят модель Колизея из собственных костей, чем сойдутся во мнении о дизайне пряничного домика. Их усадили за отдельный стол, выдав одинаковый набор «строительных материалов»: шесть пряничных панелей. С самого начала все пошло наперекосяк. — Фундамент должен быть прочным. Используем глазурь как бетон, — заявил Макс, беря в руки корнетик с белой глазурью. — Это пряничный домик, Ферстаппен, а не противоатомный бункер, — фыркнул Шарль, отодвигая его руку. — Главное — эстетика. Нам нужны изящные линии. — Твои изящные линии развалятся через пять минут! Ты всегда жертвовал функциональностью ради красивой картинки! — А ты всегда был готов построить уродливую, но прочную коробку, лишь бы доказать свою правоту! Твои здания кричат о твоем эго! — Зато они, блядь, стоят! В отличие от некоторых воздушных замков! — прорычал Макс, намекая на какой-то давний спор. Они спорили до хрипоты, отбирая друг у друга кондитерский мешок, перешептываясь ругательствами, пока семья наблюдала и умилялась за их «творческим процессом». Макс хотел построить асимметричный, бруталистский «пряничный бункер» с плоской крышей. Шарль настаивал на изящном дворце с карамельными витражами. В какой-то момент их борьбы за корнетик с глазурью одна из стен треснула. — Вот! — торжествующе заявил Макс. — Я же говорил, твоя конструкция несостоятельна! Но Шарль, вместо того чтобы расстроиться, задумчиво посмотрел на трещину. — Нет. Это не баг. Это фича. Это деконструкция. Мы можем использовать этот разлом себе на руку! Макс уставился на него. А потом на обломки. И в его мозгу что-то щелкнуло. Он увидел. Увидел то, что увидел Шарль. Новую, неожиданную, рожденную из хаоса конструкцию. — А нижний этаж можно сделать открытым, с колоннами из коричных палочек, — подхватил он, забыв о вражде. Впервые за год они смотрели не друг на друга, а в одном направлении. Профессиональная гордость, инстинкт творца взял верх. Следующие полчаса они работали в полной, слаженной гармонии. Шарль создавал изящные декоративные элементы, а Макс отвечал за несущие конструкции. Это был танец. Идеально поставленный, интуитивный танец двух людей, которые слишком хорошо знали сильные и слабые стороны друг друга. Когда время вышло, на их столе стояло нечто. Хаотичное, но гениальное сооружение. Брутальный замок с изящными карамельными витражами. Деконструктивизм в пряничном исполнении. И, к всеобщему удивлению, их творение единогласно признали победителем. — Я знала, что вы сможете! — сияла Софи. Макс и Шарль переглянулись. Во взгляде Шарля уже не было ни холода, ни насмешки. Только удивление и… что-то похожее на уважение. Макс почувствовал, как внутри что-то теплеет. Чувство, которое он не испытывал очень давно. Удовлетворение от совместной работы. Позже вечером, когда семья расселась в гостиной, атмосфера была почти мирной. Под треск поленьев в камине и тихий гул разговоров, Виктория, хихикая, поднялась со своего места. В руках у нее была маленькая веточка с белыми ягодами. Омела. Она подошла к дивану и, прежде чем кто-либо успел среагировать, протянула ветку прямо над головами Макса и Шарля. — Ну что, голубки? Традиция есть традиция! — звонко объявила она. Разговоры стихли. Все взгляды устремились на них. Ловушка захлопнулась. Макс почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Он посмотрел на Шарля. Тот был бледен, как полотно. Выбора не было. Макс медленно повернулся к Шарлю. — Прости, — одними губами прошептал он. И наклонился. Шарль не отодвинулся. Просто замер, закрыв глаза, как человек, ожидающий удара. Макс собирался лишь на секунду коснуться его губ. Формальность. Но в тот момент, когда его губы коснулись губ Шарля, мягких, горячих и пахнущих шоколадом, мир взорвался. Забытый вкус, забытое ощущение. Что-то внутри Макса, какая-то плотина, которую он так долго и тщательно строил, треснула и рухнула. Он углубил поцелуй. Неосознанно. Инстинктивно. И, к его абсолютному шоку, Шарль ответил. Его рука, до этого безвольно лежавшая на диване, поднялась и вцепилась в свитер Макса на плече. Это был уже не поцелуй для публики. В нем была вся их злость, вся обида, вся невысказанная за год тоска. Это был жестокий, отчаянный, голодный поцелуй. Макс почувствовал, как язык Шарля неуверенно, но настойчиво коснулся его губ, и в этот момент он окончательно потерял контроль. Он притянул Шарля ближе, его рука легла на его шею, пальцы зарылись в мягкие волосы. Он чувствовал, как бешено колотится сердце Шарля. Или это было его собственное? И так же внезапно, как все началось, все и закончилось. Они резко отстранились друг от друга, тяжело дыша. В ушах звенело. Восторженные аплодисменты семьи звучали как из-под воды. Макс не смел посмотреть на Шарля. Он просто уставился на пляшущие языки пламени в камине, пытаясь унять дрожь в руках и привести в порядок мысли. Но мыслей не было. Был только вкус губ Шарля на его губах и оглушающее осознание того, что бетонная плита, под которой он похоронил свои чувства, только что разлетелась на тысячи мелких осколков. Остаток вечера прошел словно в вязком тумане. Макс и Шарль больше не обменялись ни единым словом, ни единым взглядом. Они сидели на противоположных концах огромного дивана, физически разделенные метром пространства, но ментально — целой пропастью неловкости и заново пробудившихся демонов. Воздух между ними был наэлектризован, как перед грозой. Каждый смех, каждый разговор вокруг казался приглушенным, далеким. Макс чувствовал на своих губах фантомное тепло губ Шарля, ощущал привкус шоколада и чего-то неуловимо горького, как миндальная косточка. Это была горечь их общей истории. Он не мог понять, что взбесило его больше: то, что этот поцелуй вообще случился, или то, как его собственное тело на него отреагировало, проигнорировав все приказы мозга. Когда Софи объявила, что пора расходиться спать, Макс почувствовал одновременно и облегчение, и панику. Облегчение от того, что этот бесконечный день закончился. Панику от того, что им предстояло провести ночь в одной комнате. После этого. Поднимаясь по лестнице, он заметил на диване в гостиной, у камина, забытый планшет Шарля. Холодный, черный прямоугольник на фоне теплой, клетчатой обивки. Шарль, очевидно, оставил его здесь, когда уходил наверх. И в голове Макса, пьяной от виски и эмоций, родилась новая, подлая мысль. Это была уже не холодная месть. Это был иррациональный, детский порыв. Порыв сделать что-то, чтобы вернуть себе контроль. Чтобы снова стать тем, кто дергает за ниточки. Чтобы доказать самому себе, что этот поцелуй ничего не значил. Быстро оглядевшись и убедившись, что в гостиной никого нет, он подошел к дивану. Он взял планшет. Гладкий, холодный алюминий приятно холодил разгоряченные пальцы. Это был рабочий инструмент Шарля. Его святилище. Его продолжение руки. Лишить его этого — значит лишить его возможности сбежать от реальности в мир своих идеальных чертежей. Запереть его здесь, в этом шале, наедине с Максом и их общим, взорвавшимся прошлым. Он не собирался его портить. Просто спрятать. Немного помучить. Вернуть должок за утренний соленый кофе. Он поднялся наверх, в их комнату. Шарль был в ванной, было слышно, как шумит вода. Кровать была расправлена. Макс подошел к своей стороне, приподнял тяжелую подушку и сунул планшет под нее. Идеально. Никто не станет там искать. Шарль вышел через десять минут. Его лицо было бледным, но абсолютно спокойным. Ледяная маска снова была на месте, но теперь под ней, как Максу показалось, скрывалось нечто новое. Не просто злость, а холодная, расчетливая решимость. Макс инстинктивно понял: он заметил. Заметил пустую банку от своей драгоценной маски. И то, что он промолчал, было страшнее любого скандала. Это означало, что его месть будет не импульсивной, а продуманной. Он уже переоделся в шелковую пижаму темно-синего цвета, которая выглядела в этой деревенской спальне так же чужеродно, как космический корабль на фермерском поле. Не говоря ни слова, он подошел к своей стороне кровати, аккуратно отогнул край одеяла и лег, повернувшись к Максу спиной. Он лежал неподвижно, идеально прямо, как будто проглотил арматурный стержень. Макс выключил свет, оставив только пляшущие отсветы от камина. Комната погрузилась в полумрак. Он тоже лег, чувствуя себя неуклюжим и огромным в этой напряженной тишине. Макс лежал на спине, уставившись в деревянный потолок, и слушал. Слушал дыхание Шарля. Ровное, спокойное. Слишком спокойное. Он притворялся спящим. Макс это знал. Потому что его собственное сердце колотилось, как отбойный молоток, и он был уверен, что этот стук слышен по всему шале. Он прокручивал в голове поцелуй. Снова и снова. Каждое мгновение. Первое неуверенное касание. Вкус. Запах. Внезапный, отчаянный ответ. Цепкие пальцы Шарля на его плече. Это не было игрой. Ни на секунду. Это была правда. Голая, неприкрытая, уродливая правда, которая вырвалась наружу, пробив броню из сарказма и ненависти. И теперь эта правда лежала между ними в кровати, невидимая, но ощутимая, как третье тело. Он злился. На сестру с ее идиотской омелой. На мать с ее наивной верой в рождественские чудеса. На Шарля за то, что тот ответил на поцелуй. Но больше всего он злился на себя. За то, что поддался. За то, что позволил одной трещине в своей бетонной стене превратиться в пролом. Он столько сил потратил, чтобы забыть, чтобы вытравить из себя этого человека. А теперь все вернулось. Одно касание губ — и целый год работы пошел насмарку. Часы на стене пробили два раза. Потом три. Сон не шел. Шарль тоже не спал. Макс это чувствовал. Ощущал его напряжение, его злость, его смятение. Поцелуй выбил почву из-под ног у них обоих, оставив после себя гулкую пустоту и смятение. Что это было? Взрыв подавленной страсти? Прощальный салют их прошлому? Или просто ошибка, пьяная выходка под давлением семьи? Наконец, уже под утро, когда тлеющие угли в камине почти остыли, а лунный свет сменился безжизненной серой предрассветной мглой, Макс провалился в тяжелый, беспокойный сон. Его дыхание стало глубже. Он что-то неразборчиво пробормотал, поворачиваясь на другой бок. Шарль, все это время лежавший без движения, услышал это и замер. Он не спал ни минуты. Сон казался непозволительной роскошью, капитуляцией перед хаосом, который бушевал внутри. Он лежал, вслушиваясь в тишину дома, в собственное сердце, глухо стучавшее под ребрами, и снова и снова прокручивал в голове поцелуй. Касание. Вкус горького шоколада на губах. Внезапный жар, опаливший внутренности. Ярость, смешавшаяся с отчаянием. И ответ. Его собственный, предательский ответ. Рука, вцепившаяся в свитер Макса. Тело, подавшееся навстречу. Это было отвратительно. Это было унизительно. И это было… до одури реально. Впервые за год он почувствовал что-то, кроме холодной ненависти. И это пугало его до тошноты. Когда первые, робкие лучи солнца коснулись заснеженных вершин, Шарль понял, что больше не может лежать. Ему нужно было что-то делать. Что-то контролировать. Ему нужна была работа. Линии. Чертежи. Порядок. Единственное, что еще имело смысл в этом абсурдном мире. Стараясь не издать ни единого звука, он выскользнул из-под одеяла. Холодный воздух тут же окутал тело, заставив кожу покрыться мурашками. Босые ступни ощутили ледяную гладь деревянного пола. Он на цыпочках подошел к своему креслу, где лежала сумка. Запах кожи, его дорогого парфюма и едва уловимый аромат Макса, все смешалось в один тревожный аккорд. Но планшета в сумке не было. Первой реакцией было не паника, а раздражение. «Растяпа. Оставил внизу». Он бросил быстрый, полный презрения взгляд на спящего Макса, на его расслабленное, беззащитное лицо, и почувствовал укол злости. Даже во сне этот человек был воплощением хаоса. Бесшумно, как тень, он спустился по скрипучей лестнице. В доме было тихо и прохладно. Пахло остывшим камином и хвоей. Шарль подошел к дивану. Пусто. Он провел рукой по колючему пледу, заглянул под подушки. Ничего. Осмотрел журнальный столик, полки, кресла. Планшета не было. И вот тут, в этой утренней, звенящей тишине, по его спине пробежал первый холодок. Уже не раздражения. А настоящего, липкого страха. Он вернулся в комнату. Макс все так же спал. Мирно. Спокойно. Его грудь мерно вздымалась. И это спокойствие вдруг показалось Шарлю чудовищным, фальшивым. Он стоял посреди комнаты, и в его голове, как на замедленной пленке, начали прокручиваться события вчерашнего вечера. Поцелуй. Его бегство наверх. Шум воды в ванной. А потом… потом Макс поднялся в комнату. Позже него. Картинка сложилась. Мгновенно. Это не была случайность. Это не была его рассеянность. Это был Макс. Осознание медленно наполняло легкие ледяной водой. Удушающе. Парализующе. После поцелуя. После этого момента абсолютной, неприкрытой уязвимости, Макс воспользовался им. Не для того, чтобы утешить. А для того, чтобы нанести удар. Прямо в самое сердце его профессиональной гордости, в его единственное убежище. Кровь отхлынула от лица Шарля. Ярость, которую он испытывал вчера из-за пиджака, была детской обидой по сравнению с тем, что он чувствовал сейчас. Нет, это даже была не ярость. Это была холодная ненависть. Макс всего этого не знал. Он проснулся только через несколько часов, когда солнце уже вовсю заливало комнату светом. Проснулся от запаха свежесваренного кофе и от странного, почти физического ощущения холода в комнате, хотя камин был снова растоплен и потрескивал. Он сел на кровати, протирая глаза. Шарль уже был одет и сидел в кресле у окна. В руках у него была книга. Он не читал. Просто держал ее, глядя в одну точку за окном. В комнате стояла такая оглушающая тишина, что Макс могу услышать, как собственная кровь стучит у него в ушах. — Доброе утро, — прохрипел Макс. Шарль медленно повернул голову. И Макс замер.