Рождество с бывшим

Взгляд Шарля был, блядь, пустым. Абсолютно. Ни злости, ни обиды, ни вчерашней ярости, от которой хотелось спрятаться. Ничего. Как будто кто-то просто выключил свет внутри, оставив лишь два темных, бесполезных окна. И этот холод, эта пустота пугали больше, чем любой крик. — Доброе утро, — голос Шарля был ровным. Тихим. Безжизненным. Просто набор звуков, не означающий ровным счетом ничего. Он медленно, без единого лишнего движения, закрыл книгу. Хлопок страниц по переплету прозвучал в оглушающей тишине комнаты как щелчок затвора. Затем он встал. Его движения были плавными, почти ленивыми, но Макс чувствовал в них угрозу. Так двигается пантера, прежде чем прыгнуть. Шарль прошел мимо кровати, где сидел Макс. Даже не взглянув. Дверь за ним тихо щелкнула. Спустившись вниз через пятнадцать минут, Макс застал картину, подтвердившую его худшие опасения. Шарль сидел за столом и с самой очаровательной из своих улыбок обсуждал с Софи рецепт ее яблочного пирога. Он был безупречен. Идеальный гость. Идеальный «парень». И только Макс видел, что глаза его мертвы, и улыбка их не касается. Весь этот спектакль был разыгран для одного зрителя. Для него. Кажется, в их войне Макс проигрывал с разгромным счетом. — Доброе утро, милый, — пропел он, когда Макс подошел к столу. — Надеюсь, ты хорошо спал. «Надеюсь, ты сдохнешь во сне, ублюдок», — прочитал Макс в его взгляде. — Как никогда, дорогой, — промурлыкал в ответ Макс, направляясь к кофемашине. Он демонстративно насыпал в чашку две ложки сахара из фарфоровой сахарницы. Сахар был белоснежным, рассыпчатым, пах карамелью. Ничего подозрительного. Шарль не стал бы повторяться с солью. Это слишком примитивно. Но предчувствие неминуемой катастрофы не покидало Макса. Он чувствовал это кожей. Ответный удар будет нанесен. Вопрос лишь в том, где и когда. Допив свой (на этот раз нормальный) кофе, Макс подошел к вешалке у двери, чтобы взять ключи от своего Porsche. Он собирался съездить в деревню за какой-то мелочью, о которой просила мать, но на самом деле просто хотел на пару часов сбежать из этого уютного ада, от этого ангельского лица, в глазах которого плескался лед. Он похлопал по карманам куртки. Пусто. Проверил карманы джинсов. Тоже пусто. Он точно помнил, что вчера вечером повесил ключи на специальный крючок у двери. Сейчас крючок был пуст. Внутри живота начал медленно закручиваться тугой, холодный узел. — Что-то ищешь, любимый? — раздался за спиной бархатный голос Шарля. Макс медленно обернулся. Шарль стоял, прислонившись к дверному косяку, и лениво помешивал чай в своей чашке. На его губах играла едва заметная, торжествующая улыбка. — Мои ключи, — процедил Макс, стараясь говорить тихо, чтобы не услышала семья. — Ключи? — Шарль удивленно вскинул бровь. — Какая досада. Наверное, куда-то запропастились. Знаешь, в таком большом доме вещи имеют свойство теряться. Падают за диван, закатываются под шкаф... Или, может, кто-то из детей взял поиграть? Лео так любит все блестящее. Это была наглая, бесстыдная ложь. И оба это знали. Шарль издевался. Он наслаждался каждой секундой беспомощности Макса. — Верни ключи, Леклер. — А ты верни мой планшет, Ферстаппен, — тон Шарля мгновенно стал ледяным. Маски были сброшены. — Или ты думал, я не замечу? Думал, я настолько идиот? — Планшет? — Макс изобразил искреннее недоумение. — Какой планшет? Ах, тот, что ты вчера оставил на диване? Наверное, он там и лежит. Ты же такой рассеянный, дорогой. Шарль усмехнулся. Тихо, безрадостно. — Хорошо. Играем по-твоему. Только учти, без планшета я могу обойтись какое-то время. А вот сможешь ли ты обойтись без своей любимой игрушки? Сомневаюсь. Так что, наслаждайся пешими прогулками, дорогой. Они полезны для здоровья. С этими словами он отсалютовал Максу своей чашкой и с победоносным видом удалился в гостиную, оставив его одного, кипящего от бессильной ярости. «Сука, Леклер», — подумал Макс, чувствуя, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость.

***

Новым полем боя стала заснеженная гора за шале, куда вся семья после обеда отправилась кататься на санках. Это была старая традиция Ферстаппенов. Склон был не слишком крутым, но длинным, с парой извилистых поворотов. Макс, будучи тяжелее и опытнее, всегда выигрывал эти импровизированные гонки. Но сегодня все было иначе. Сегодня это была не просто забава. Это была война двух влюбленных, которые яростно пытались это отрицать. В первом же заезде Макс, на одном из поворотов «случайно» не справился с управлением. Его тяжелые деревянные санки врезались в легкие пластиковые санки Шарля, отправляя того в неконтролируемый занос. Шарль с визгом, который был наполовину притворным, наполовину настоящим, вылетел с трассы и кубарем покатился по снежному склону, напоминая разозленного, но очень элегантного ежа. — Ой, прости, дорогой! Не рассчитал траекторию! — крикнул ему сверху Макс. Семья дружно засмеялась. Поднимаясь с земли, Шарль с отвращением ощутил, как ледяная грязь забивается за воротник. Даже отряхнувшись, он не мог унять холодную ярость, закипавшую внутри. Он одарил Макса, испепеляющим взглядом, полным безмолвных обещаний. О, ты заплатишь за это, Ферстаппен. Ты заплатишь за это сполна. Ответ не заставил себя долго ждать. Перед следующим спуском, пока Макс, изображая заботливого дядю, помогал своему племяннику Лео забраться на гору, Шарль незаметно подошел к оставленным у старта старым, тяжелым деревянным санкам Макса, видавшие виды, с рулевой планкой, как на бобслейных снарядах. Шарль, с его вниманием к деталям, еще в прошлый раз заметил их слабое место. Его взгляд быстро нашел то, что нужно: центральный крепежный болт рулевой конструкции. Слегка разболтанный, покрытый ржавчиной. Это была ахиллесова пята этого неуклюжего, брутального снаряда. Совсем как у его владельца. Шарль опустился на колени, делая вид, что поправляет шнурок на ботинке. Он огляделся. Никто не смотрел в его сторону. Сняв перчатку, он голыми пальцами ухватился за гайку. Холодный, шершавый металл обжег кожу. Потребовалось лишь несколько быстрых, уверенных поворотов, чтобы ослабить ее почти до предела. Не до конца. Нет, это было бы слишком грубо. Он оставил ее держаться буквально на последнем витке резьбы. Конструкция не развалится сразу. Она выдержит вес Макса, когда тот сядет. Но при первом же усилии, при первом же рывке, при первой же попытке повернуть — вся эта рулевая система просто, блядь, рассыплется. Изящно. И эффектно. Он надел перчатку, встал и с невинным видом отошел в сторону. — Готов к реваншу, любимый? — пропел он, когда Макс, довольный собой, подошел к старту. — Более чем, — ухмыльнулся Макс, не подозревая о подвохе. Он был уверен, что выиграл этот раунд. Он тяжело плюхнулся на санки, которые жалобно скрипнули под его весом. Ухватился за руль. Оттолкнулся ногами от утоптанного снега, набирая начальную скорость. Санки проехали метр. Два. Стоило ему лишь слегка потянуть руль на себя, как раздался отвратительный скрежет и сухой треск. Рулевая планка в его руках обмякла, став бесполезной. Вся передняя часть санок просто развалилась, зарывшись в снег. По инерции Макс проехал еще метр на собственном заду, оставляя на склоне унизительную борозду. Он остался сидеть посреди склона на жалкой груде деревяшек под оглушительный хохот всей своей семьи. — Что-то ты сегодня не в форме, любимый! Конструкция подвела? — донесся с вершины кристально чистый, полный неприкрытого торжества голос Шарля. Макс посмотрел на обломки своего «транспорта». Потом на свои руки. А потом поднял взгляд на Шарля, стоявшего на вершине, как сияющий бог мести. И он выругался. Грязно, громко и от всей души. Так, что даже его отец сделал ему замечание. Раунд был не просто за Леклером. Это был нокаут.

***

Вечером, чтобы смыть с себя липкий позор унижения на склоне и согреться, все отправились в сауну. Сухой, обжигающий жар и густой запах раскаленной сосны окутали Макса, но не смогли растопить ледяной узел ярости в его груди. Для него это был идеальный шанс. Запереть Шарля в этом деревянном аду. Повысить температуру. И выпарить из этого ублюдка правду. Где, черт возьми, его ключи. Идея была жестокой, но после истории с санками он не чувствовал ни малейшего угрызения совести. Он дождался, пока все, кроме Шарля, выбегут из парилки, чтобы с визгом окунуться в снег, оставив за собой облачка пара и веселые крики, которые казались неуместными в этой напряженной тишине. — Я, пожалуй, еще погреюсь, — лениво протянул Макс, когда Шарль, обернув белоснежное полотенце вокруг бедер, тоже собрался выходить. Капли пота, как крошечные бриллианты, блестели на его гладкой спине, на лопатках, которые Макс когда-то знал наощупь. — Как хочешь, — пожал плечами Шарль, не оборачиваясь. — Не перегрей свой единственный рабочий орган. Мозг. Колкость была брошена небрежно, но ударила точно в цель. Макс был быстрее. Он подскочил и заблокировал тяжелую деревянную дверь своим телом. Рука легла на горячее, шершавое дерево. В парилке мгновенно стало душно не только от жара, но и от напряжения. — Я думаю, нам нужно поговорить, — голос Макса был низким и лишенным всякого дружелюбия. Шарль медленно обернулся. Его лицо было раскрасневшимся, по шее и груди стекали струйки пота. Но глаза оставались холодными, как лед на вершине Монблана. — Боюсь, мы исчерпали темы для светской беседы, Ферстаппен. Если ты не заметил. А теперь убери свою тушу с дороги. — Не раньше, чем ты вернешь мне ключи, — Макс уперся руками в дверной косяк, полностью перекрывая выход. — И можешь не строить из себя невинность. Я знаю, что это ты. — Правда? А я думал, это рождественские гномы, — съязвил Шарль. — Они приходят по ночам и прячут вещи плохих мальчиков, которые крадут чужие планшеты. — Ах, какая трагедия, ты и правда все понял.., — издевательски протянул Макс. Он подошел к печи и плеснул на раскаленные камни полный ковш воды. Пар с оглушительным, яростным шипением ударил в потолок. Волна обжигающего, влажного жара, пахнущего мокрым камнем и смолой, накрыла их, заставляя кожу гореть. Дышать стало почти невозможно. — Может, так твоя память улучшится? — прорычал Макс, возвращаясь к двери. — Где ключи, Леклер? Шарль медленно провел рукой по мокрому лицу, смахивая пот, который тут же выступил снова. Его взгляд был насмешливым, оценивающим. — А где мой планшет, Ферстаппен? — Не строй из себя жертву. Планшет в целости и сохранности. В отличие от твоей драгоценной маски для волос, — бросил Макс, решив надавить на все болевые точки сразу. — Ах, маска… — Шарль картинно вздохнул, и в его глазах блеснул злой огонек. — Какая трагедия. Почти такая же, как твоя неспособность выехать из гаража этим утром. Знаешь, я вдруг подумал: что может быть слаще твоего утреннего кофе? Только твои ключи от Porsche. В сахарнице. Макс замер. Этот мелкий, педантичный, мстительный сукин сын. Это было так в его стиле. — Ты!.. — Я, — спокойно кивнул Шарль. — А знаешь, что самое забавное? Наблюдать за твоим лицом в тот момент, когда ты понимаешь, что тебя переиграли. Это почти так же приятно, как выигрывать у тебя тендеры. Почти. Этот укол был ниже пояса. Упоминание тендеров было их личным ядерным оружием. — Ты никогда не выигрывал у меня честно! — взревел Макс, забыв о ключах и планшете. — Ты всегда играл грязно, соблазнял клиентов, шел по головам! — Я играл грязно? — Шарль рассмеялся. Холодным, лишенным веселья смехом. — А затащить меня сюда обманом, подсунув фальшивку, как какому-то наивному студенту, это, по-твоему, вершина благородства? Ты использовал мою самую большую профессиональную мечту, чтобы решить свою мелкую семейную проблему! — Это была месть! — выкрикнул Макс. — Месть за тот проклятый год! За все, что ты наговорил! — А что я наговорил, Макс?! — Шарль шагнул ему навстречу, его голос сорвался от жара и ярости. — Правду?! Что твои здания — это холодные, бездушные мавзолеи, которые ты строишь в честь собственного эго?! Что ты не способен создать ничего, в чем была бы хоть капля жизни, хоть капля любви?! Жар становился невыносимым. Стены, казалось, сжимались. Воздух был густым, как сироп, и обжигал легкие при каждом вдохе. Их перепалка, начавшаяся с взаимных обвинений, быстро перешла на личности. — Ты всегда был таким, Ферстаппен! — кричал Шарль, его голос срывался от жара. — Грубым, прямолинейным, неспособным на тонкость! Тебе лишь бы разрушать! — А ты?! — взревел Макс. — Вечно строишь из себя мученика! Идеальный, блядь, мальчик, который никогда не пачкает руки! Думаешь, я не вижу, как ты наслаждаешься, когда у меня что-то идет не так?! В какой-то момент Макс заметил, что Шарль начал тяжело дышать. Его лицо, до этого багровое от злости, стало неестественно бледным. Он пошатнулся и схватился рукой за стену. — Шарль? — Макс инстинктивно шагнул к нему, вся злость мгновенно улетучилась, сменившись тревогой. — Все… в порядке, — выдохнул тот, но его голос был слаб. — Просто… душно. Он прислонился спиной к горячим доскам стены и медленно сполз по ней вниз. Он сидел на деревяшке, обхватив голову руками, и его плечи мелко дрожали. — Этот проект… «Лазурный берег»… — вдруг заговорил он тихо, сдавленно, глядя в пол. — Он мне нужен, Макс. Это не просто деньги… Я должен доказать… Жар, ругань, стресс — все это пробило его броню. И наружу, против его воли, начала сочиться правда. — После… после нас… у меня был провал. Крупный. Очень. Вилла в Тоскане… Я… я ошибся в расчетах. Терраса… она дала трещину. Был скандал. Никто не знает… почти никто. Моя репутация… — он замолчал, судорожно глотая горячий воздух. — Этот проект — мой единственный шанс. Единственный, понимаешь? Доказать… в первую очередь себе, что я не… не ничтожество. Он поднял на Макса глаза, и в них больше не было ярости. Только безграничная усталость и такая отчаянная, голая уязвимость, которую Макс не видел в нем никогда. Макс стоял и смотрел на него. Вся их мелочная война, все эти пакости, вся злость — все это показалось таким мелким, таким ничтожным на фоне того, что он только что услышал. Он видел перед собой не самоуверенного, язвительного соперника. Он видел сломленного, напуганного человека, который отчаянно пытался удержаться на плаву, пряча свою боль за маской снобизма. И ему стало стыдно. По-настоящему, до тошноты стыдно. За маркер, за соленый кофе, за смытую маску для волос, за украденный планшет, за этот идиотский допрос в сауне. За все. Вся его злость, весь его сарказм были направлены не на равного противника, а на раненого зверя, который просто пытался защититься. Жар в парилке больше не казался невыносимым. Он просто был. Как и шипение камней, как и запах раскаленной сосны, как и человек, сидящий напротив и обнаживший перед ним свою самую страшную тайну. Макс сглотнул. В горле пересохло. Он хотел что-то сказать. Может быть, «прости». Может, «я не знал». Но слова застряли в горле, такие бесполезные и фальшивые. Вместо этого он молча развернулся. Тяжелая деревянная дверь открылась с глухим скрипом. Макс шагнул в прохладный предбанник и, не оборачиваясь, закрыл за собой дверь, оставив Шарля одного в тишине и полумраке парилки. Холодный воздух ударил в лицо, приводя в чувство. Макс накинул полотенце и направился в дом, поднялся на второй этаж. Сердце все еще колотилось, но уже не от злости, а от чего-то другого. От смятения. Он подошел к своей стороне кровати, приподнял подушку. Вот он, iPad. Холодный, гладкий, идеальный. Макс взял его в руки. Этот кусок металла и стекла только что был оружием в их войне. А теперь он казался просто… вещью. Тяжелой, бесполезной вещью. Вернувшись, Макс застал Шарля уже в предбаннике. Он сидел на деревянной скамье, завернувшись в большое белое полотенце. Его волосы были все еще влажными, а кожа — раскрасневшейся после парилки, но лихорадочный блеск в глазах исчез. Он выглядел уставшим и опустошенным. Рядом с ним на скамейке стоял стакан с водой, который он, видимо, успел налить из кулера. Макс молча подошел и протянул ему планшет. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, когда Шарль забирал гаджет. Это мимолетное, случайное касание было лишено всякой агрессии или сексуального подтекста. Это было просто касание двух людей, разделяющих одно пространство. — Я… спасибо, — тихо сказал Шарль, не глядя на него. Он положил планшет рядом с собой, словно боясь снова взять его в руки, как будто это был не рабочий инструмент, а какой-то хрупкий артефакт из прошлого. Макс кивнул, не зная, что еще можно сделать. Он сел на скамью рядом. Не вплотную — это было бы слишком интимно, слишком фамильярно после всего. Но и не на противоположный конец. Просто рядом. На расстоянии вытянутой руки. Достаточно близко, чтобы чувствовать исходящий от Шарля жар, но достаточно далеко, чтобы не вторгаться в его хрупкое личное пространство. Они сидели в тишине. Густой, тяжелой. В прохладном предбаннике остро пахло влажной, нагретой сосной и остывающим паром. Единственными звуками были их собственные сбитые дыхания и тихое капанье воды с мокрых волос Шарля на деревянный пол. Кап. Кап. Кап. Каждый звук — как удар молоточка по натянутому нерву. Снаружи, через маленькое, запотевшее окошко, было видно, как лениво и безмолвно падает снег. Крупные, ватные хлопья бесшумно кружились в желтом свете одинокого фонаря. Этот мирный, почти убаюкивающий пейзаж был жестоким контрастом с бурей, которая все еще не утихла внутри. Признание Шарля в парилке все еще звенело в ушах Макса. Провал в Тоскане. Страх. Неуверенность. Эти слова никак не вязались с образом Шарля Леклера. В мире Макса, Леклер был синонимом успеха, безупречности, почти нечеловеческой, раздражающей уверенности в себе. Осознание того, что под этим глянцевым фасадом скрывается такая же, как у всех, кровоточащая уязвимость, было не просто обескураживающим. Оно ломало что-то в самой основе их соперничества. Сражаться с равным, с непобедимым божеством — это одно. Это заводило. А пинать того, кто и так едва стоит на ногах, — совсем другое. И от этой мысли во рту появился мерзкий, кислый привкус. Отвращение к самому себе. — Тот проект в Тоскане, — нарушил молчание Макс, и его голос прозвучал хрипло и чужеродно в этой тишине. Он смотрел на свои большие, грубоватые руки, лежащие на коленях, не решаясь поднять взгляд. — Что именно там случилось? Шарль вздрогнул, словно его ударили. Он медленно поднял голову, и Макс, все-таки посмотрев на него, увидел на его лице тень той паники, которую тот, должно быть, испытывал. — Я же сказал. Ошибка в расчетах, — голос Шарля был ровным, отстраненным. Он снова надевал маску. — Я слишком увлекся эстетикой. Хотел сделать террасу максимально легкой, почти парящей. Не учел геологию. Грунт оказался нестабильным. Он говорил это ровным, отстраненным тоном, как будто читал сводку новостей. Но Макс, как архитектор, понимал, что за этими сухими словами стоит. Это был ночной кошмар любого профессионала. Ошибка, которая могла стоить не только репутации, но и жизней. — Это мог сделать каждый, — тихо сказал Макс, и это было единственное, что он мог придумать. Жалкое, беспомощное утешение. Шарль горько, беззвучно усмехнулся. — Но сделал я. Ты бы не сделал, Макс, — он произнес это с какой-то ужасающей уверенностью. — Ты бы десять раз все перепроверил. Ты бы заложил тройной запас прочности, и плевать, что это выглядело бы как уродливый бетонный козырек над автобусной остановкой. Ты — прагматик. Ты строишь то, что стоит. А я… я, видимо, просто художник. Декоратор. Мне нельзя доверять ничего сложнее подбора цвета для стен. В его голосе было столько яда, направленного на самого себя, что Максу стало физически не по себе. Внутри все сжалось. — Это неправда, — возразил он резче, чем хотел. Голос прозвучал как рык. Шарль удивленно посмотрел на него. — Твои идеи, — продолжил Макс, с трудом подбирая слова, — они не просто «красивые». Они, блядь, живые. Они меняют пространство. Заставляют его дышать. Я… Он замолчал. Он чуть не сказал: «Я всегда восхищался этим». Язык прилип к небу. Признаться в этом сейчас было бы равносильно тому, чтобы добровольно лечь на плаху и протянуть Шарлю топор. Шарль смотрел на него. Внимательно, изучающе. В его темных глазах на мгновение мелькнул интерес. Он ждал. Ждал, что Макс закончит фразу. Но Макс не смог. Никто из них не знал, что еще сказать. Стыд Макса и обнаженная уязвимость Шарля создали между ними невидимую стену, еще более прочную, чем их ненависть. Они оба перешли черту, и теперь пути назад не было. Говорить о погоде было бы абсурдно. Продолжать войну — подло. А говорить о том, что произошло, — невыносимо. — Я… — снова начал было Макс, просто чтобы нарушить эту пыточную тишину. — Просто молчи, Ферстаппен, — устало, почти беззвучно прошептал Шарль, так и не подняв головы. — Пожалуйста. Просто помолчи. Именно в этот момент дверь предбанника распахнулась, и внутрь, смеясь и отряхиваясь от снега, ввалилась вся его семья. — Ну что, помирились, вояки? — весело спросила Виктория. Макс и Шарль переглянулись. Они сидели рядом, завернутые в одинаковые белые полотенца, в тишине предбанника, и не знали, что делать с этой внезапной, уродливой и такой хрупкой честностью, которая только что родилась между ними в облаке пара и запахе сосны. Их война закончилась?