Глубокие тени

Прошло три дня. Три дня тишины. Для The Dolly Pool это были сумасшедшие дни сдачи альбома, подготовки к релизу, первых интервью. Для Джэни еще и внутреннее метание. Его мимолётное прикосновение к руке прожигало память. Она так и не написала ему после того внезапного появления. Была какая то непреодолимая неловкость и сомнение «не навязчива ли она»?. Но сердце обливалось кровью и каждый день она в тайне, даже от себя самой, ждала его сообщения. Даже самого сухого и «по делу». Сообщений не было. На четвертый день, поздно вечером, когда все уже разошлись из студии, а Джэни задержалась, её телефон наконец завибрировал. Не в Telegram. Настоящий звонок. С незнакомого номера из Лос-Анджелеса. Сердце упало в пятки. Она поднесла телефон к уху. — Алло? — Джэни. Это Ноэ. Его голос звучал не как обычно — сдержанно и чётко. Он звучал сломанно. Устало и глухо. — Всё в порядке? — сразу спросила она, испугавшись. — Нет. — Пауза. Слышно было, как он дышит. — Мне нужно тебя увидеть. Не по делу. Не о музыке. Просто… увидеть. Можно? Этот вопрос, простой и оголённый, повис в воздухе. — Где ты? — не смея вдохнуть спросила она. — В машине. Рядом со студией. На парковке. Не выходи, если не хочешь. Просто скажи. Джэни выглянула в окно. На пустой парковке под уличным фонарём стоял тёмный внедорожник. Она не раздумывала. — Я выхожу. Она накинула куртку и вышла. Воздух был сладким от цветущих деревьев. Она подошла к машине. Пассажирская дверь тихо открылась изнутри. Она села. В салоне пахло кожей, кофе и его парфюмом — древесным, горьковатым. Он сидел за рулём, не глядя на неё, уставившись в лобовое стекло. В свете фонаря его лицо казалось осунувшимся, резким. — Спасибо, что пришла, — сказал он, всё так же глядя вперёд. — Что случилось? Ты меня пугаешь. Он наконец повернул голову. Его глаза в полумраке казались бездонными, тёмными. В них была та самая невыносимая нежность, что мелькнула в студии, но теперь ей не было преград. — Я пытался уехать. Улететь. Вернуться к туру, к записям, к… своей жизни. — Он говорил медленно, подбирая слова. — Не получается. Всё, на что я смотрю, всё, что я слышу, напоминает мне о тебе. О твоём упрямстве, о твоём смехе в том голосовом, когда Малик уронил тарелку. О том, как ты пела «Хрупкие часы», боясь до смерти, но не сдав ни одной ноты. Он замолчал, сглотнув. Джэни не дышала. — Я люблю музыку. Я дышу ей. Но сейчас… сейчас я понимаю, что мне нужно было больше. Не твое творчество. Тебя. Твоего взгляда. Мне нужна ты. И это… это самая нелепая, самая безответственная и самая настоящая вещь, что со мной происходила. Он выдохнул, и в этом выдохе было всё отчаяние человека, сорвавшего маску и увидевшего под ней не пустоту, а живое, бьющееся сердце. — Я не знаю, что с этим делать. Я не могу предложить тебе нормальную жизнь. Только самолёты, отели, папарацци и вечное ожидание. Это эгоистично. Глупо. Но молчать я больше не могу. Он умолк. Тишина в машине была густой, звонкой. Джэни смотрела на него. На этого сильного, могущественного человека, который сейчас признавался ей в своей слабости так искренне и так безнадёжно. Всё, что копилось в ней месяцами — восторг, страх, благоговение, стыд за свою «навязчивость», леденящий ужас от мысли, что она всё выдумала, — всё это нахлынуло единой, неконтролируемой волной. Она не сказала ни слова. Сначала из её глаз просто покатилась одна предательская слеза, потом вторая. А потом её будто прорвало. Она сжалась в кресле, закрыв лицо руками, и её плечи затряслись от беззвучных, но тяжёлых, душащих рыданий. Это были слёзы колоссального напряжения, которое она носила в себе с того самого дня, когда у неё подкосились ноги от новости о разогреве. Слёзы облегчения оттого, что она не сошла с ума, что её чувства не были навязчивым бредом. Ноэ замер. Полный, абсолютный ступор сковал его. Он ожидал всего: испуга, гнева, неловкости, даже радости. Но не этого. Не этого беззвучного, детского отчаяния, вырывающегося наружу. Его признание, вместо того чтобы освободить, словно снесло плотину внутри неё. — Джэни… — его голос сорвался, он растерянно протянул к ней руку, но не посмел прикоснуться. — Что я… Прости. Я не хотел… Не хотел тебя расстроить. Чёрт. Она качнула головой, всё ещё не в силах говорить, вытирая лицо ладонями. — Нет… — наконец выдавила она, всхлипывая. — Это не ты… Это я… Я думала, я тебе надоела. Что ты просто… вежливый. Что я сама всё придумала и лезу со своими… со своими дурацкими сообщениями и голосовыми… Он слушал, и его лицо исказилось от боли. Он понял всё. Понял, какой ценой ей давалась каждая их «деловая» переписка, сколько страха стояло за каждой отправленной строчкой. — Никогда, — прорычал он с такой резкостью, что она вздрогнула и подняла на него заплаканные глаза. — Ты мне никогда не надоедала. Каждое твоё сообщение было… глотком воздуха. Единственным настоящим за весь этот бесконечный тур. Он наконец решился. Осторожно, будто боясь сломать, он обхватил её руку, которую она прижимала к лицу, и мягко отвёл её. Его пальцы были тёплыми. — Посмотри на меня. Пожалуйста. Она посмотрела. Её лицо было распухшим от слёз, глаза покраснели. Она была совершенно беззащитной в этот момент и абсолютно настоящей. — Ты ничего не придумала, — сказал он, глядя прямо в её глаза. Его взгляд был таким прямым, таким обнажённым, что в него невозможно было не верить. — Это всё было. И это всё… по настоящему. Я… Я просто идиот, который слишком долго это осознавал. Он отпустил её руку и провёл ладонью по своему лицу. — Я не знаю, что нам делать. И у меня нет для тебя лёгких ответов. Только эта… неловкость и этот полный бардак в моей голове. И желание быть там, где ты есть. Джэни перестала плакать. Рыдания сменились тихими всхлипами, а потом и они утихли. Она вытерла лицо рукавом куртки, чувствуя себя опустошённой и… чистой. — У меня тоже нет ответов, — прошептала она, голос был хриплым от слёз. — Но… молчать я тоже больше не могу. И бояться… мне кажется, я уже устала. Он медленно наклонился и обнял ее. — Все будет хорошо, — прошептал поцеловав ее в щеку. — Будет нелегко, но пока ты рядом все будет хорошо. Она уткнулась в его плечо, успокоенная теплом и объятьями. Они сидели в машине, и ночь Лос-Анджелеса гудела за окном. Никакого плана не было. Была только эта голая правда, которая связала их. Они просидели в машине до рассвета. Не целуясь, не строя планов. Просто разговаривая. Джэни говорила сбивчиво, прерываясь, выкладывая всё, что копилось: свой восторг от их музыки, страх перед их сценой, неловкость от его внимания, которое она принимала за профессиональную вежливость. Он слушал, не перебивая, лишь изредка задавая короткие вопросы или касаясь её руки, когда голос её снова срывался. Он рассказал мало. О своём мире — вымотанном, одиноком, несмотря на толпы фанатов. О том, как она стала для него год ком свежего воздуха, стала светом в конце этого темного туннеля. Когда небо на востоке начало сереть, он вздохнул. — Кажется уже пора. — Вздохнул он.—У меня утренний вылет в Нью-Йорк. Запись саундтрека. Она кивнула, уже не плача, но с новой, острой щемящей болью в груди. — А дальше что? — Не знаю, — честно ответил он. — Но я… я буду на связи. Не как раньше. Он достал телефон и сделал то, чего не делал раньше — отправил ей свой настоящий, личный номер. Не ник в Telegram. А номер. — Это мой телефон. Настоящий. На нём только семья и… теперь ты. — Он посмотрел на неё. — Это огромное доверие, Джэни. И огромная ответственность. Ты это понимаешь? Она понимала. Обладать этим номером — значит знать, где он находится в любой момент, иметь доступ к нему в обход всех барьеров. Это был ключ от его крепости. — Я не подведу, — тихо сказала она. — Я знаю. — Он наклонился и на этот раз поцеловал её. Не в висок. Мягко, почти несмело, в уголок губ. Это был поцелуй-обещание. Начало их совместного пути. Из за угла показался Тео, он быстро зашел в здание. — Мне тоже уже нужно идти— с какой то горечью сказала Джэни. Она робко взяла его руку и прижала ее к своему лицу. Она хотела запомнить это ощущение—его тепло. Она хотела чтобы этот момент никогда не заканчивался… Он снова обнял ее. Он только что нашел «свой дом», но обстоятельства вынуждали отпустить. И это отдавалось болью глубоко внутри. Джэни вышла из машины. Утро было прохладным. Она не оборачивалась, чувствуя его взгляд на своей спине. В студии её ждал Тео, с тёмными кругами под глазами и двумя стаканами кофе в руках. — Как дела? — спросил он, не глядя на неё, протягивая стакан. — Гуляла. Не могла уснуть. — С ним? — прямой, как удар, вопрос. Джэни взяла кофе, обжигая пальцы. — Да. Тео тяжело вздохнул, сел на диван и уставился в стену. — И что теперь, Джен? Он — другая вселенная. У него своя орбита, свои законы. Мы только вырвались из гравитации нашего гаража. А он… он чёрная дыра. Затянет и не заметит. — Он не такой, — тихо сказала Джэни, но в её голосе не было прежней робости. Была новая, обретённая в ту ночь уверенность. Тео посмотрел на неё, и в его глазах была не злоба, а глубокая, почти братская тревога. — Просто будь осторожна. Не дай ему или этой… всей этой мишуре сломать то, что мы строили. Ты — наш голос. — Никто ничего не сломает, — сказала она, и это прозвучало как клятва. Им обоим. В тот же день она получила первое сообщение новый номера Ноэ. Это была фотография из окна самолёта. Облака, пылающие розовым цветом. Подпись: «Выглядит иначе, когда есть к кому вернуться». Она улыбнулась, все внутри пылало как эти облака на фотографии. « Красиво. Я всегда буду ждать тебя». — ответила она. Джэни сохранила фотографию. И начала медленно, осторожно строить свой новый, двойной мир. В одном — её группа, её музыка. В другом — он, его голос в наушниках поздно ночью, его фотографии из разных часовых поясов, долгие разговоры и тихое, растущее с каждым днём чувство, что где-то там, есть он — ее точка притяжения.