Грезы на закате

      В детстве я всегда задумывалась, что такое бессмертие. Как много это лет и возможно ли столько жить вообще? На эти вопросы не знал ответ ни один человек. И не узнает. Им никогда не просуществовать и маленького отрывка из этого периода. Каждый проживает определенное время и исчезает из этого мира без следа, будто его и не существовало вовсе. Люди благородного происхождения либо отважные герои, совершившие подвиги, естественно, оставляют в истории память о себе на долгие годы, но даже она ничто по сравнению с таким огромным нескончаемым периодом. Рано или поздно забудется. Простых людей забывают за пару дней. Может, близкий человек будет оплакивать потерю, но на этом все. Существовал когда-то человек и в один момент просто исчез из этого мира. Постепенно стираются из воспоминаний его черты лица, голос, любимые занятия, а в конечном итоге и он сам. Это вовсе не значит, что умершего не любили, просто так устроен человек.       Я знаю, каково это. Испробовала долгую жизнь на собственной шкуре, лицезрела смерть всех своих потомков до момента жестокого прекращения своего рода из-за ужасной клеветы. Я последняя частичка существовавшего когда-то поколения, и после моей смерти уже окончательно закончится история моего кровного семейства. Много воды утекло с тех времен, не помню практически их улыбок, звучания голоса. Чего греха таить, к своим годам я даже не испытываю нежных чувств к ним. И это нормально для меня, регулярно меняющей свое окружение. В один момент есть одни, так сказать, любимые люди, после их смерти появятся новые, и этот бесконечный круг будет продолжаться, пока мне не надоест. Или можно сказать, я уже устала от этого? Мне наскучило абсолютно все, мир не так мил и интересен, как считала много лет назад. Я бы прекратила это все раньше, однако держалась ради нее. Ее глаза никогда не теряли того огонька, тягу к жизни, к новым открытиям, а одна лишь улыбка, наполненная искренней нежностью, заставляла убрать навязчивые мысли в самые потаенные уголки души. Я продолжала существовать в этом мире, только чтобы не погасить этот свет, исходящий от нее. Возможно, многие сказали бы, что я помутилась рассудком, раз такое вижу, но тогда можно предположить, что случилось это очень давно, ибо я всегда считала ее слишком чистой. Еще в моей молодости мне казалось, что она излучает свет. Рядом с ней мне всегда становилось хорошо. Она не заслуживает звания дитя тьмы. В ней ничего темного никогда не было и не будет.       — Милая, ты готова? — Она беззвучно появилась в комнате сзади меня и нежно провела своей мягкой рукой по моей щеке. От таких ласк я только больше прижалась к выставленной ладони. Она слегка наклонилась, отчего ее волосы упали на мои плечи и щекотали лицо, затем оставила поцелуй на лбу, все так же с любовью смотря прямо в глаза. — Не переживай ни о чем и помни, ты ни к чему меня не принуждала.       Мы нарядились в платья, скромные и совсем не подходящие по стилю данного времени. Нас не волновало, сколько взглядов мы соберем. Я даже не смотрела в сторону людей, передо мной была лишь одна родная, незабываемая фигура, которая вела меня за руку в хорошо знакомое нам место. А я вдруг погрузилась в свои воспоминания.       Все мельчайшие детали, очертания лиц и много значительных подробностей невозможно забыть только в одном случае - если человек прожил всю жизнь рядом, до последнего вашего вздоха. Сколько помню себя, хорошей памятью отличалась всегда, и детство свое, может, не отчетливо, но помню. Особенно момент, как я стала такой.

***

      Все мое окружение, а это было на тот момент небольшое количество людей - папа, мама Берта и тетя Зиверт, были свято уверены, что вечной жизни не существует, а если вдруг кто-то взболтнет о своей бесмертности, безоговорочно будет сожжен, ибо он - создание тьмы. Они на протяжении многих веков губят обычных людей, пытаясь установить свое господство в мире. По рассказам моего отца, они намного сильнее обычного человека, не едят совсем еду, лишь питаются человеческой кровью. Кровь дает им необычайную силу, и противостоять этим существам можно только в дневное время. Несмотря на свое превосходство над людьми, у них имеется один недостаток - они умирают на солнце. Стоит одному светлому лучу пронзить их бледную кожу, как существа ночи теряют свою силу, а впоследствии умирают. Поэтому практически везде ночные прогулки были под большим запретом, возвращаться в дом необходимо до исчезновения светила за горизонтом. Для более удобного обозначения этих существ используется слово «вампир». До сих пор так и неизвестно, кто дал им такое название - люди или же они сами?       Я всегда задавалась вопросом: как появляются эти самые вампиры, откуда они вообще и почему никак не исчезнут, ведь отец часто рассказывал об очередном сожженном кровопийце. Неужели их так много? Впрочем, разузнать было не у кого. В моей семье не любили такие разговоры, и упоминание подобных тем строго-настрого запрещалось, дабы не привлечь внимание нечисти. Разрешалось только радоваться смерти одного из них. Все мои мысли насчет их нескончаемой жизни до поры до времени оставались при мне, и я даже не думала ощутить подобное на себе. Это страшно. Непонятно.       Сколько себя помню, мы не сталкивались с вампирами ни разу. Тихо поживали в своей усадьбе в лесу, доставшейся папе по наследству. Отец мой, Раймунд фон Штюрмер, служил при дворе большую часть своей жизни, а потом ушел в отставку по состоянию здоровья. У него всегда были проблемы с ногами, и к своим пятидесяти годам он почти не ходил без специальной опоры. А во время прогулок по нашему саду я придерживала его за руку, и мы прекрасно проводили время в уединении, пока не появилась мама Берта. Она завладела всем вниманием папы во время совместных прогулок. В какой-то момент я начала чувствовать себя лишней, а вскоре и вовсе перестала выходить с ними в сад. Кажется, они не замечали моего отсутствия. Иногда я наблюдала за ними из окна своей комнаты, и в груди моей просыпались противоречивые чувства. С одной стороны, папа счастлив с этой женщиной, а с другой... Я никогда не видела их вместе со своей родной маменькой. Они даже не улыбались друг другу при встрече, а по ночам иногда до моих ушей доходил тихий плачь из соседней комнаты. В эти моменты я смотрела на небо, усыпанное яркими звездочками, и пыталась не заплакать вместе с ней. Мама отчего-то так горько плакала, а днем вела себя как ни в чем не бывало. Я любила ее, несмотря на холодное, отстраненное отношение ко мне. К моим десяти годам ее одолела неизвестная болезнь, отчего она умерла. Не прошло и года, как папа привел в дом Берту. Женщина серьезная, придирчивая, но вроде как положительно настроенная ко мне. Никогда не говорила гадости, в определенные моменты пыталась проявлять заботу. Она совсем не была похожа на всех тех мачех из прочитанных мною намного позже романов, но я все равно старалась мало с ней пересекаться, и желания исправлять ситуацию у меня никогда не возникало. Не помню, почему так случилось, что во мне замкнуло. У них вскоре после бракосочетания родился сын Эдмунд. Смышленный, озорной мальчишка. После появления в семье наследника отец будто и вовсе забыл про меня. До рождения Эдмунда он изредка уделял мне внимание, я чувствовала его любовь. Однако потом он полностью переключился на новую семью, в которую я не вписывалась.       Я смотрела на их счастливые лица через окно своей комнаты, открывающее вид на ранее мною любимый сад. Папа, мама Берта, и маленький Эдмунд, веселый, звонкий голосок которого разносился по всей округе. Мне там не место. С этой мыслью я прожила продолжительное время, однако, когда меня перестало мучить подобное, я тоже не помню. Оно случилось само и ускользнуло от моего внимания. В один момент я взглянула на них и мысленно благословила, пожелала счастливой жизни и мне стало легче. Я продолжала жить в этой усадьбе, пользоваться всеми ее благами, пока меня не выдадут замуж.       Стоило Эдмунду подрасти, его внимание резко переключилось на меня. От него не было отбоя. Вроде как я должна была его ненавидеть, ведь, по сути, из-за него папа совсем забыл про меня, но я просто не могла. Любила брата всем сердцем. При виде него во мне просыпались нежные чувства и желание обнять это маленькое чудо.       Когда ему стукнул восьмой год, первое время обучала его, как и меня, тетя Зиверт, а потом папа определит его в престижное место, где из него воспитают отважного образованного мужчину. Меня же никуда не отправили обучаться, не женское это дело. Девочек не учили, как мальчиков, для них попросту не имелось никаких мест для получения знаний. Главной задачей женщины было выйти замуж, родить детей и слушаться во всем своего мужа. Тетя Зиверт, начиная с шести лет, научила меня чтению, письму, а также многим полезным вещам, которые должна знать каждая юная девица. Иногда холодными зимними вечерами, когда мы с ней пили чай, она скорбно молвила о том, что будь ее воля, научила бы меня всем наукам и языкам. Да только она сама знала немного. Потом ее скорбь потихоньку перерастала в беспокойство о моем будущем замужестве. Волновалась о муже, можно сказать, больше меня самой. Все твердила, что редко там бывает счастье, а если еще и муж окажется тираном, то женщина обречена на вечные страдания. Я была слишком юна в тот момент. В свои девятнадцать совсем не беспокоилась о предстоящей судьбе, мне было лишь любопытно.       По правде говоря, тетушка не всегда жила с нами. Насколько я помню, она приехала к нам в дом, когда маменька еще была жива, но с кровати уже не вставала. Как оказалось, ее муж скончался, а поместье перешло наследникам от первой жены, которые быстро от нее избавились. Никогда не понимала, почему, она ведь добрейший души человек. Ей же бог детей не подарил, потому она отдавала всю любовь нам с братом. Отец не мог бросить сестру, вот и жила с тех пор тетя с нами. Ее проживание очень разбавляло слишком спокойную и уединенную жизнь. Боюсь, без нее и позже появившегося Эдмунда уныние бы захватило все стены и сердца усадьбы. Именно ее я полюбила больше отца, она не позволяла мне чувствовать себя забытой.       Конечно, это не все люди, проживавшие с нами. Было несколько женщин, отвечавших за еду, порядок в доме, и пожилой садовник, с которым отец любил вести беседы в свободное время. Они жили в небольшой пристройке неподалеку. Когда я была поменьше, кухарка часто любила меня подкармливать разными сладостями, когда я забегала к ней перед трапезой. Со временем неожиданных гостей у нее на кухне прибавилось.       Так моя жизнь продолжала идти своим ходом среди небольшого количества людей. Все было тихо, спокойно, порой тоскливо и одиноко, от чего меня не могли избавить ни тетя Зиверт, ни братец. Мне хотелось увидеть мир, побывать в местах дальше леса. Возможно, всевышний услышал мои желания, но немного неправильно. Мирная жизнь покинула наш дом летом, в один из, как мне тогда казалось, прекрасных дней. И проблемы исходили от меня, точнее, из-за моего внезапного ухудшения здоровья. Поначалу все сослались на легкую простуду. К нам захаживал привезенный откуда-то папенькой лекарь, который ничего серьезного не обнаружил, дал советы для моего лечения тете и уехал обратно. Но ничего не помогало, а наоборот, становилось хуже. Я стала часто испытывать боли в груди, не могла пройти большого расстояния в саду вместе с Эдмундом. Минута ходьбы сопровождалась большими отдышками. За семейным столом мне совершенно было не до еды, кусок в горло не лез, а жестокие наставления отца о том, что надо хорошо питаться, ни разу не увенчались успехом. Братец часто забегал ко мне по вечерам, беспокоился. Я видела это в его больших испуганных глазах. Да что там говорить, мне самой было страшно смотреть на себя в зеркало, никогда не страдала худобой, а всего через месяц после прихода доктора на меня в отражении смотрел совсем другой человек. Отец вдруг забеспокоился и пригласил лекаря снова.        За день до его приезда, когда все думали, что сплю, я услышала переживания через открытое окно. Впервые за долгое время папа беспокоился обо мне и слезно молвил о знакомых симптомах, таких же, как и у моей покойной матери. Просил сопроводить его в ближайшую церковь, молить прощение хотел за все грехи. Винил отчего-то себя. Может, так оно и было. Я не знала, совершал ли он непростительные грехи. Мне было очень плохо, и потому не вслушивалась в дальнейший разговор. Вместо этого я смотрела на огромную круглую луну в окне и постепенно уходила в мир снов. Какие-то неизведанные ранее ощущения преследовали в тот момент. Знала о возможной своей кончине, но при этом не испытывала беспокойства, лишь неприятный осадок оттого, что ничего не сделала за отведенное мне время, почти не бывала за пределами дома и никогда не увижу мир.       С виду совершенно спокойный мужчина осмотрел меня, а потом вывел папу из комнаты. Когда лекарь снова уехал, я поняла по его взгляду: мне нет спасения. Я умру, как и моя маменька. Тем вечером моя болезнь начала прогрессировать, я стала кашлять, выплевывая много крови. После того вечера велела не пускать Эдмунда в комнату. Зачем ему пугаться, видя такую ужасную картину. Пусть он запомнит меня такой, какой я была раньше.       После нескольких дней, ближе к вечеру, я услышала отчетливые голоса Берты, отца и тети. Либо же я отличалась прекрасным слухом, либо стены были не настолько прочные, отчего пропускали все секреты семьи. Берта боялась распространения моей болезни по всей усадьбе и советовала отправить меня доживать оставшийся срок к незнакомым мне людям. Тетя очень возмущалась ее советам, а папу в разговоре я не слышала. Некоторое время они спорили, но Берта победила, так как он решил послушать жену. Несмотря на мое равнодушие, мне все равно стало больно, а может, я попросту внушила себе, что ничего не чувствую? К моменту, когда тетя заявила, что поедет со мной, подушка под головой уже намокла. Отец не возражал, сказал лишь, что они присмотрят за Эдмундом сами на время ее отсутствия. Я понимала, тете будет нелегко в поездке, она ведь не молода, но мне также было приятно.       Следующим утром у моей кровати отец гладил меня по волосам, разговаривая о чем-то не очень значительном, и невзначай спросил, чего я очень сильно хочу. Мне было невыносимо смотреть на человека, которому не терпелось от меня избавиться, и я подыграла, заявила, что хочу пожить за пределами дома, неважно, в каких условиях. Отец, кажется, очень удивился, пообещал подготовить все удобства. Тем вечером я попрощалась с Бертой и с Эдмундом, который слезно просил меня не уходить, вырывался из рук своей мамы и пришедшего ей на помощь садовника, пытаясь догнать экипаж, а мне, стоило отправиться в путь, стало только хуже. Тетя дрожащими руками подтирала кровь с моих губ, которая с каждым кашлем выходила больше и больше. Я попрощалась с братом очень сухо, без близкого контакта, ибо боялась оставить на нем свою заразу. По дороге я узнала, что проведу «несколько дней» в ближайшей деревне у священника.       Священник жил в небольшом доме один. Для гостей у него всегда имелась комнатка. Конечно, женщин принимать в доме ему нельзя, но, видимо, отец поговорил с ним, и он сделал для нас исключение. Все равно деревушка оказалась маленькая, в самой глуши огромного мира, и люди здесь добрые, несмотря на не самые хорошие условия, вполне довольные жизнью. Никто не узнает о маленьком нарушении. Вечером того же дня милая женщина принесла мне ужин, очень похожий на тот, что я получала некоторое время дома. Она приносила еду нам каждый день. Отец позаботился о нашем с тетей Зиверт питании. Я почти ничего не ела, мне было интересно слушать ее рассказы о боге, и вечером того же дня напросилась со священником в церковь, утверждая, что не помешаю молитвам. Он, кажется, совсем не возражал, все жители должны были ходить туда. Не была никогда в церкви, во мне проснулось тогда большое любопытство, и я не пожалела, что, несмотря на ужасное состояние, посетила это прекрасное место. Мне очень нравились атмосфера, царящая в этих святых стенах, звучание молитв, а некоторые незнакомые действия я повторяла за другими. Мне очень хорошо там было, и вместе с тетей и сопровождающим нас всюду священником я ходила в церковь каждый день на протяжении недели, только бы не сидеть в пустующем доме. Святой отец ведь был одинок, ему нельзя заводить семью, он должен посвящать всю свою жизнь богу.       Я с интересом наблюдала за людьми в деревушке, а по вечерам посещала церковь. Но, к сожалению, долго это не продолжалось. С каждым днем болезнь захватывала мое тело больше и больше. В свои последние дни я с трудом передвигалась по дому. В один день вовсе не вставала с кровати. Я была счастлива, что провела некоторое время не в усадьбе отца. Ночью в голове засели мысли о, возможно, последней моей ночи, что-то заставило меня поверить в это. Мне хотелось в последний раз взглянуть на иконы святых, помолиться. Возможно, сильное желание мне и придало сил, потому что я без каких-либо сложностей тихо прошла мимо спящей неподалеку тети Зиверт, выкрала ключи у священника и, часто падая, спотыкаясь на ровном месте, но не сдаваясь, добрела до заветного здания. Долго возилась с дверью и проникла в совершенно пустое пространство. В нос ударил запомнившийся и полюбившийся аромат. Присев на одну из лавочек, прислушалась к собственному дыханию, эхом разносившемуся по церки, казалось, его слышат все в округе и вот-вот выгонят меня. Не знаю, сколько я так пробыла, но из тихого умиротворения меня вывел спокойный мужской голос, раздавшийся от соседней скамейки по правую руку.       — Отчего же ты не молишься?       От неожиданности я слегка пришла в себя, чуть было не вскрикнула, благо, истощенная, не в силах была издать громких звуков. Видимо, мое состояние настолько ухудшилось, и я не заметила, как вошел ночной посетитель. Мне вдруг стало боязно, что он расскажет о моей ночной прогулке священнику. Однако он не собирался вставать с места. В полумраке не представилось возможным разглядеть его, только темный силуэт с идеальной прямой осанкой. Он смотрел куда-то в даль, совсем не поворачивая голову в мою сторону.       — Пришла в церковь и не молишься. Чувствую, тяготит тебя что-то.       — Кто вы? Разве можно приходить сюда ночью?       Мужчина негромко хохотнул, вызывая мое негодование.       — Я такой же посетитель, как и ты. Ты же пробралась сюда ночью, значит, и мне можно. Или не согласна со мной?       — Нет, что вы? Просто... — Меня вдруг замучила совесть, я ведь пробралась сюда без дозволения. Совершила подлый поступок для удовлетворения последних желаний, а ведь священник относился ко мне со всей добротой. — Ничего, забудьте. Но мне нужно будет скоро закрыть это место, поэтому прошу вас, не говорите никому о сегодняшней ночи и не задерживайтесь.       Мужчина ничего не ответил, только сел поудобнее, закинул ногу на ногу и поднял голову вверх, кажется, рассматривая потолок. В отличие от меня, он был совершенно спокоен. Его не волновало мое ночное путешествие, не стеснял посторонний.       — Не видел тебя здесь ранее.       — Я не отсюда. Приехала погостить и вот уже некоторое время проживаю здесь.              — Откуда же ты пожаловала?       Не знаю, почему я вообще начала отвечать на вопросы неизвестного человека. Возможно, сказалась нехватка общения, либо же я совсем потеряла чувство самосохранения. Болезнь определенно повлияла не только на тело, потому я приняла решение немного слукавить:       — Я проживала недалеко отсюда. В соседней деревушке.       Мужчина хмыкнул, мне казалось, он видит меня насквозь, читает мысли, заглядывает в потаенные уголки души и насмехается над моей ложью.       — Но поблизости нет деревень. — Как-то невинно, с нотками удивления проговорил мужчина. Потом уже уверенно продолжил: — Никогда не думал, что девица благородного происхождения будет жить в деревне. Да, Грета фон Штюрмер?       От моей бесполезной лжи стало стыдно, хотя в ней не было злых умыслов. Я ведь представлялась случайным прохожим, не упоминая деталей. О моем происхождении знал лишь священник. Неужели он рассказал? Впрочем, неважно.       — Хотела спокойно провести свои дни, чтобы не глазели на меня люди из-за моего статуса, относились проще. Вот и не сказала, кто я.       Мне вдруг стало тяжело сидеть, голова в миг потяжелела, и я забралась на скамейку, полностью подставляя свои коленки под голову. Вид у меня был не из лучших: потрепанное, измазанное в земле платьице и запутавшиеся за ночь волосы. Я заметила, как темный силуэт повернул голову в мою сторону. Он молчал несколько минуток, а потом вдруг сказал:       — Ты так и не ответила. Тебя ведь тревожит что-то? Можешь излить душу мне, авось полегчает.       Я громко вздохнула, поежилась от сквозняка, исходившего от приоткрытой двери. Мне ведь не с кем было поделиться своими переживаниями, я молчала. Даже тетя Зиверт не знала всех моих мыслей. Как бы ей ни доверяла, играла в игру, в которой верила ее словам о своем выздоровлении, но я-то чувствую, что мне хуже и хуже с каждой минутой. Еще там, в усадьбе отца, меня не беспокоила собственная смерть, а сейчас... сейчас, когда мне стало так хорошо, я вдруг поняла, что меня это очень волнует, пугает. Что ждет человека после смерти? Как это? Не хочу умирать, когда только появилось разнообразие в жизни, когда впервые вышла за пределы дома. Хочу пожить еще, пусть в нищете, пусть как обычная крестьянка, с большими трудностями в жизни и не смеющая мечтать о роскоши. От накопившихся чувств по моим щекам покатились слезы. Как бы ни старалась, не получалось сдержать их. Меня учили не показывать слабость перед незнакомыми, а я сижу, не способная держать эмоции при себе.       Я в очередной раз вздрогнула, только уже от неожиданного прикосновения к голове, и испуганно подняла голову на силуэт мужчины. В близи очень хорошо виднелись его черты. Он был высокий, с черными глазами, заставляющими поежиться. От них невозможно ничего утаить, от них не спрятаться. А на белоснежном лице ни одной морщинки. Даже молодые жители выглядели старше своего возраста. Он убрал холодную руку и жестом попросил подвинуться. Я только в тот момент поняла, как неприлично сижу. Прилежные девицы не должны так распущенно себя показывать даже в плохом состоянии. Я поспешно села нормально, поправляя подол платья. Мужчину, кажется, это совсем не волновало. Он не смотрел ниже моего лица, в темноте наверняка еще более ужасного, чем при дневном свете. Он, сложив руки, терпеливо ожидал, а мне почему-то не страшно стало поделиться переживаниями, и я выложила все. Начиная от смерти маменьки, ненужности в новой семье отца, заканчивая тем, что мне понравилось за пределами усадьбы, как хотелось узнать мир побольше, задержаться хотя бы на пару лет, а позже, раз уготована плохая участь, покинуть этот мир. Во время рассказа я и не заметила, как без дозволения ночного гостя положила голову ему на плечо, намочив заметно дорогую мягкую рубашку своими слезами. Меня совсем не интересовала тогда мысль, откуда же у обычного жителя деревни такая одежда.       — Такое маленькое любопытное дитя. И чего же тебя не представили свету? Благородные дети всегда наделены вниманием, могут позволить себе посетить разные уголки владений и не только. Погостить у друзей, к примеру.       — Отец мой из пугливых людей. После своей отставки практически не ступал дальше усадьбы и нас не брал в редкие выезды. Боялся нарваться на вампиров. — Мне стало удобно на плече моего слушателя, и поэтому решила пока не отдаляться. Он не внушал мне страха. Это первый незнакомец, которому я так быстро доверилась. — Обо мне знали его друзья. Как-то раз в тайне ото всех я читала несколько переписок, где его приятели делились историями о своих прекрасных дочерях, сыновьях и спрашивали про меня. А один раз вообще узнала о своем будущем муже. Отец договорился со своим другом повенчать меня с его сыном после предстоящей зимы.       Мужчина вдруг поднял руку и начал медленно гладить меня по голове. Его жесты так успокаивали, усыпляли, но я старалась не закрывать глаз, вдруг все же не ошиблась и не открою их утром? Мне бы вспомнить несколько молитв, которые позабыла, помолиться, поглядеть на такую прекрасную луну. Еще чуть-чуть, совсем немного.       — Спасибо вам, что выслушали. Мне и правда стало легче. Как ваше имя? Я попрошу тетю купить новую рубашку, вашу я бессовестно испачкала, прошу простить.       — Если суждено умереть, не спасет ни уединенное проживание, ни самая лучшая защита. Точно также и наоборот, человек может находиться рядом с монстром и остаться в живых. Его милость глуп, поскольку держит вас всех в клетке.       Мне неизвестно, сколько времени прошло с момента нашего разговора. Незнакомец помог мне облегчить мои переживания, поделиться болью и мечтами. Я уже хотела вновь поблагодарить его и попросить покинуть помещение, пока нас не заметили, да только у меня в самый неподходящий момент начался сильный кашель. Мне казалось, я прямо в следующую секунду сделаю последний вздох. Мужчина заботливо поглаживал меня по спине, а второй рукой вытирал кровь с губ невесть откуда взявшимся платочком.       — Скажи, милое дитя, есть ли у тебя желание? Возможно, я в силах выполнить его.       Я не придала его словам большого значения, сказала первое, пришедшее в голову:       — Если вдруг настанут тяжелые времена и на дом отца нагрянет опасность, прошу, спасите Эдмунда. Он ведь совсем мал, тоже не видел мира, как и я. Просить всех спасать не стану, слишком нагло с моей стороны.       Вскоре силуэт передо мной начал расплываться. Хотелось прилечь, невыносимо тянуло в сон. Если бы человек, сидящий рядом, не придерживал меня за плечи, я бы упала.       — Что бы ты делала, если бы тебе выпал второй шанс? Возможность попробовать необычную, но сложную жизнь. Однако взамен ты должна отказаться от дорогих людей, вечно скрывать настоящую себя и стать отверженной богом? В этой жизни мало хорошего, в ней нет человечного, но ты сможешь увидеть весь мир, прожить столько, сколько сама пожелаешь.       — Я бы много путешествовала, изучала разные уголки земли... людей. — Я снова начала выплевывать кровь и, кажется, запачкала белоснежную рубашку. — А еще хочу учиться, как... все мужчины. Моя семья и так счастлива со мной без меня, это не имеет значения. Уверена, и Эдмунд вскоре оправится после моей смерти. Если всем вокруг меня будет хорошо, не страшно быть отверженной. Я буду много молиться, и, может, когда-нибудь бог простит меня. — Присев удобнее, насколько позволяли силы, решительно взглянула на мужчину. Говорить становилось труднее, и я перешла на полушепот. — Не говорите о таком никому, не подвергайте себя опасности. И прошу... оставьте меня тут, ступайте скорее, чтобы на вашу участь не перепало ненужных неприятностей. Я прилягу на парочку минуток и тоже пойду. Тетя... испугается... если не увидит меня в кровати, поэтому я должна вернуться...       Мои веки непроизвольно закрылись, и я совсем потеряла силы, ничего не чувствовала кроме боли в груди, но вскоре и она исчезла. Последнее, что видела - это лицо молодого мужчины перед собой. Он выглядел более задумчиво, чем в самом начале разговора, так и хотелось разгладить все складочки на его лбу. Могла бы только пошевелить руками. А на последок я вдруг услышала ласковый успокаивающий голос:       — Спи, дитя. После пробуждения тебя ждет новая жизнь.       А потом все как в тумане. Острая боль в руке, странный вкус на губах, неприятное жжение и тьма. Я совсем не видела снов. Меня заточили в бесконечной темной комнате. Сколько бы ни бежала - ни стены, ни пола, ни двери. Только голоса. Они отчетливо слышались повсюду, а я бежала и бежала на их зов в надежде найти выход из ужасного места. В конце концов я прекратила бегать. Стало невыносимо холодно и одиноко в бесконечной тьме. Не придумав ничего лучше, я легла, легла и сжалась, обхватила себя руками и намертво прикрыла глаза, в надежде хотя бы в своих фантазиях выбраться из этого места. Но и там меня поджидала одна тьма. Неужели так и выглядит ад? После своей смерти я попала в это место и, видимо, быть мне тут навеки. Долго лежала, ничего не делая, вслушивалась в голоса: отчетливый женский голос, плач ребенка, прикосновения к руке. Рядом со мной никого не было, но я чувствовала. А потом вдруг стало так тихо, будто потеряла способность слышать. Мне стало обидно, и я попыталась заплакать. Не знаю, как это возможно, очень хотела заплакать, но слез не было. Ни одна слезинка не скатилась с глаз.       Вскоре чья-то рука коснулась моей щеки. Я открыла глаза. Передо мной уже не было того страшного пространства, вместо него моему взору предстал молодой, знакомый мужчина. В свете полной луны у нас над головами он стоял у моих ног в большой яме с лопатой в руках. Ветерок развевал его волнистые, не очень длинные волосы. Глаза сменили цвет на кровавые, а на губах улыбка, показывающая свету клыки. Он вдруг искренне, по-детски удивился, похлопал себя по щекам, и острые зубы в миг исчезли. Я плохо понимала, что происходит, отчетливо помнила церковь, его успокаивающие слова, странные вопросы, голоса во тьме. Подняв ладони перед своим лицом, я внимательно рассматривала их, словно впервые. На запястье остался отчетливо видный шрам. Я чувствовала прилив новых сил, коих никогда не испытывала. Во мне определенно изменилось что-то. Больше не дурно, я жива. Он дал мне возможность осуществить мечты, шанс заново прожить жизнь, никакая зараза больше не страшна. Мне стало приятно, и не важно, хорошо это или же непростительно. Мужчина слегка пригнулся и протянул руку с длинными коготками. Не раздумывая, я протянула свою в ответ.       — Добро пожаловать в новый мир, Грета. Можешь звать меня отцом, либо же графом.       Я запомнила ласковый голос, твердивший мне еще в церкви, что в новой жизни я должна буду отказаться от своей семьи. Мне, конечно, будет сложно, но стоит начать прямо сейчас.       — Спасибо... папенька.       Так и началась моя совершенно новая жизнь, наполненная разными приключениями, событиями. Плохими, хорошими – неважно, я благодарна новому папе за все.

***

      — В такое время людей здесь мало. Оно и к лучшему. — Тихий голос рядом с ухом вывел меня из воспоминаний, когда мы пришли в церковь. До ее появления в моей жизни с папенькой я очень редко посещала храмы святых. Не хотела осквернять своим появлением такие места, ведь подобным нам не место здесь. Нагло наплевала на свое обещание перед смертью и ни разу не молилась, ибо мне нравилась подаренная новая жизнь. Но моя любовь, даже ступив на темную сторону, продолжала ходить в церкви, и постепенно я привыкла к подобным посещениям.       Мы рассматривали стены, иконы, слушали заповеди священника. Медленным шагом обошли все, ибо присутствовали здесь в последний раз. А потом, у самой последней иконы, я вдруг решила взглянуть ей в глаза. Рядом, едва слышным шепотом моя любовь начала произносить молитвы, я же вместо них попросила только одно: «Прошу, не разлучайте меня с ней, что бы нас там ни ждало, а если уж бог ее простил, пусть будет счастлива в раю». Святая, естественно, ничего не ответила, а мне на секунду показалось в ее взгляде презрение. Я инстинктивно дотронулась до родной мягкой руки, она, не раздумывая, соединила их вместе и продолжила молиться. На душе стало легче, спокойнее.       Через несколько мгновений сквозь окно пробрался луч солнца и остановился у наших ног. Я вдруг вспомнила небылицы, придуманные людьми о вампирах. Рассказанные и доказанные папой факты вызвали теплые чувства. Интересно, знает ли он? Думаю, даже если и нет, то наверняка вскоре догадается. Он всегда говорил, что чувствует нас всех, и стоит пожелать с ним встречи: достаточно просто сильно захотеть. Новые технологии значительно облегчают возможность поговорить через продвинутые, как моя любовь до сих выражается, коробки. Но это совсем не то, мы достаточно долго прожили без технологий и живое общение нам по нраву больше. Я старалась не думать о встрече с папой, не хочу, чтобы узнал раньше времени. Думаю, он не огорчится и спокойно примет наше решение. Никого из своих уже умерших детей он не останавливал, ведь сколько жить решали мы сами. Может, в его глазах промелькало сожаление или скорбь, однако оно быстро скрывалось за равнодушной маской. В этом весь папенька, как был загадкой для нас, так и остался.       Он и по сей день для кого-то «отец», а для кого-то «граф», никто не знает имени. В современное время у каждого человека должна быть целая стопка бумаг с подтверждением личности, и потому мы, бессмертные, очень часто меняем старую личность на новую и перебираемся в другие места проживания, чтобы люди не задавались вопросом, почему не стареем. Вражда с вампирами, пусть и не такая сильная, как в старые времена, все же сохранилась, да и людишки стали умнее, не губят своих, как мух, и одному вампиру не выжить в битве с людьми и их современными изобретениями. Это я к чему, к тому, что в обществе папу его дети называют также и по очередному выбранному имени. Думаю, не всякий поймет, если вдруг кто-то крикнет: «граф!», отец еще нормально, но не первый вариант. Я раньше думала, что одна его дочь, но оказывается совсем не так. В каждом отрезке времени очень редко обращает полюбившихся людей в себе подобных, но, насколько известно мне, если умерли они не по своей воле, были зверски убиты или дни их на исходе. Просто так никого не трогал. Такая его любовь к детям мне и по сей день не понятна, но я не вмешиваюсь, он всем уделил в свое время достаточно внимания, любви и заботы, и по сей день уделяет по очереди. До наших дней из обращенных детей дожило лишь около десяти, раньше было, конечно, больше. Сейчас он наверняка гостит у наших близких сестриц Эмили и Адель в Лондоне. Мы же вернулись на нашу родину. Где история началась, там и закончится.       Солнечный свет падал на наши туфли, плавно поднимаясь по платью выше и выше, придавая оттенкам более яркие цвета. А меня вдруг вновь накрыло воспоминаниями.

***

      Время для вампиров течет намного иначе. Первые несколько лет мой новый папа многому меня учил, не давая ни одной свободной минутки, все, чтобы я не думала об оставленной семье. Все это время я не выходила из его замка на окраине, рядом с морем, ведь стоило оказаться человеку неподалеку, я могла безжалостно наброситься на него. Наше пристанище - место очень отдаленное от людей. Ближайшая деревушка, по словам папеньки, находилась в пятнадцати тысячах миль. Замок оказался заброшен прошлыми хозяевами, о нем ходило много легенд, но это уже совсем неважно. Последнее десятилетие до моего появления папа жил там один, без слуг. И меня учил заботиться о себе самостоятельно, к моему позору, я практически ничего не умела сама, ведь до этого все процедуры сопровождались минимум двумя людьми. Мне было очень стыдно, особенно в смущающие моменты, однако он ни разу не взглянул на меня двусмысленно. После купания всегда любил заворачивать меня в теплые одеяния и заплетать длинные косы, а затем, за бокалом алого напитка, которым он меня угощал каждый день, как я и мечтала, мы занимались разными науками и не только. К нашему счастью, зимний холод нам нипочем, в человеческой еде не нуждались. Если с едой мне все было понятно изначально, то вот с некоторыми случаями пришлось очень туго. Я постоянно чувствовала такой непривычный для меня ранее холод. Сколько бы ни грелась у огня, сколько ни укрывалась в теплые одеяния прошлых хозяев замка, теплота обходила мое тело стороной. На мои жалобы папа лишь едва ухмылялся, заявляя, что всегда приходится приносить жертвы, с этим остается лишь смириться, и когда-нибудь холод настолько приестся, станет частичкой тела, что и вовсе забудется тепло и каково это.       Только став вампиром, я задалась вопросом, почему они убивают людей? Новообращенные, такие как я, ясное дело, не могли сдерживаться, но они могли учиться этому в отдалении, как делал это со мной новый папа. Ведь наверняка без убийств вампиры более-менее смогли бы ужиться с людьми. Впрочем, когда мы с ним гуляли в живописных местах в нескольких лигах от замка, я и выложила терзающие мысли. Зрение у меня всегда было хорошее, а в новой жизни еще лучше, я заметила, как он пытался не засмеяться. Мы остановились у водопада, никогда не видела ранее такой красоты, и пока я разглядывала новые для меня явления, он старался как можно понятнее объяснить.       Как оказалось, всему виной существа, потерявшие разум. Если быть точнее, несколько десятков лет назад один вампир не справился с последствиями своих изобретений, и его неразумные создания начали распространяться практически по всему миру. Он каждый раз терпел поражение в своих опытах, и все происходило в разных частях планеты. Отродья есть везде, но их не слишком много. Они становятся живыми мертвецами, не способными мыслить и убивающими направо и налево. Еще до появления этого ненормального ученого люди враждовали с вампирами. Жертвы были среди людей, но их было ничтожно мало. А после распространения неразумных тварей так вообще все пошло прахом. Поэтому если вампир обратил человека, он несет ответственность за него, пока тот не приспособится. Ставить опыты на обращенных запрещено, чего тот ученый, естественно, не соблюдал. Найденные неудавшиеся эксперименты, разгуливающие по миру, вампиры и сами убивают. Люди же обобщили всех, и неважно, кого ненавидеть и на кого тратить силы для истребления.       А что насчет людей, по словам папы, нет лишь хороших вампиров или людей, всегда найдутся исключения. Люди никогда не примут того, кто отличается от них, они всегда избавлялись от созданий, стоило им отличиться даже на самую малость. Вампиры - это бывшие люди, никто вампиром родиться не может, они это понимают и стараются не выделяться в обществе. Утоление жажды - вопрос немного неоднозначный. Кровь животных намного уступает людской и большее количество вампиров дурманит разум человеку, затем пьет кровь. Ему хватит несколько глотков на несколько дней, человек от небольшой потери крови не умрет и не всегда замечает маленькие укусы в незаметных местах. Там, где мы жили, практически все вампиры так делали, как дела обстояли в других уголках земли, нас не касалось.       До момента моего обучения брать кровь безопасно по человеческим меркам мы пришли еще не скоро. Обошлись двумя смертями и двумя больными подзатыльниками. А затем год внутренних терзаний.       Когда прошло достаточно времени, и я вполне могла сдерживаться рядом с людьми, папа путешествовал со мной по разным местам. К тому моменту я знала несколько языков, могла сама ухаживать за собой, немного познала искусство меча. Не знаю зачем, но мне понравилось сражаться с папой, пусть даже если все победы принадлежали ему, он никогда не поддавался. У меня не заканчивались идеи для новых занятий, а папенька был только рад и помогал осуществлять мечты. Во время путешествий меня поразило знание о том, что вампиры не горят на солнце, не превращаются в угольки. Да, солнце может погубить, но не настолько быстро. При слишком долгом нахождении, часа два, к примеру, вампир может потерять сознание, и если еще через некоторое время его не перенести в тень и не напоить кровью, то это уже действительно смерть. При обычной, не слишком долгой прогулке мы всего-навсего слабеем. Намного быстрее можно умереть лишь с тяжелыми ранениями. Хватит и получаса.       Я потеряла счет времени в новой жизни, для меня было все необычно и по-новому. Папа частенько позволял нам безобидные шалости. Особенно мне нравилось пробираться на различные балы королевских особ. Появлялись мы всегда в самый разгар праздника и, сливаясь с обществом, веселились вместе с ними. Иногда было интересно послушать разговоры, а еще в подобных местах чаще всего и утоляли жажду вампиры. На одном из таких сборищ я почувствовала, что мы не одни незваные гости, и, как оказалось, чутье меня не подвело. Не помню, как звали ту аристократку, с которой мы разболтались, но она, переполненная любопытством пообщаться поближе, повела меня в уединенное место, где я увидела слишком развратную сцену. Женщина как-то странно смотрела на мою, тогда не менее смущенную собеседницу, отчего она вскоре лишилась временно чувств. А вампирша, слизнув остатки крови, уложила уснувшего мужчину со спущенными штанами на лавочку, позабыв поправить свое платье, и внимательно меня осмотрела. В общем, мое первое знакомство с такими же, как я, было самым смущающим и нелепым. Папа после этого долго при воспоминаниях вытирал слезу от смеха, которой, между прочим, не было, ведь вампиры плакать не могут, скорее это его привычка.       Я много чего испробовала, побывала при дворе, мы даже с папенькой жили деревенской жизнью, правда, по моим наблюдениям долго это не продолжалось: люди слишком быстро старели, и нам приходилось возвращаться домой, в наш замок. А ведь у меня там были мои дорогие подруги, я с ними сблизилась очень. Наверняка они меня после ухода недолюбливали, винили меня в бесследном исчезновении. К тому моменту папа мне доверял и вполне мог отпускать одну прогуливаться с условием, что если я планирую долгое путешествие в одиночку, раз в месяц обязательно должна навещать его в замке. Мне не трудно, папенька мне стал очень дорог, и покидать его я не планировала, просто посетить разные городки, которые приметила в одном из походов, собраться с мыслями и вернуться обратно. С передвижением у вампиров намного легче, чем у людей. За ночь они могут преодолеть большое расстояние на своих двоих.       Так в один из дней я попала на ярмарку. Много собралось в тот день людей, все прогуливались по главной улице города. Они веселились, и я веселилась, они гуляли, и я гуляла, стараясь не выделяться. На такие случаи у меня всегда была обычная деревенская одежда, которую папа мне частенько дарил. Бывали случаи, когда сам увлекался шитьем, пока я пыталась перенести свое вдохновение на холст. С пышными аристократическими платьями у него было туго, но я не жаловалась, мне был приятен любой подарок.       В какой-то момент среди толпы меня привлек маленький мальчик лет семи. Он стоял один, без сопровождения, и с интересом оглядывал деревянные фигурки на прилавке. Мужчина молодых лет пытался спровадить его, дабы не загораживал вид другим, а он все ни в какую. Мной завладели странные чувства, желание порадовать дитя, и я обменяла свой браслет, совершенно случайно приобретенный у одной дамы на балу, на деревянного волчонка. Счастью мальчишки не было предела. Он долго меня благодарил своим звонким голоском, а я предложила проводить его домой. Мальчишка, судя по внешнему виду, был не местный, и явно его искали. До сих пор помню, как загорелись его глазки от моего предложения. Он с интересом рассказывал о своем отце, матери и дедушке, с которым пришел на ярмарку, пока мы шли по многолюдной дороге. Признаться честно, чувства очень странные и смехотворные вызывал его рассказ, ведь нечасто дети делятся тем, как их дед истреблял вампиров. Знание о том, что его внук гулял за ручку с одним из них, скорее всего, остановило бы сердце старика. Я также продолжала с интересом слушать, пока он вдруг не отвлекся и не побежал навстречу пожилому мужчине, который яростно тряс, видимо, сопровождающего мальчишки. Когда мальчик отчетливо крикнул: «дедушка Эдмунд!», во мне будто что-то перевернулось. Совпадений много могло быть, но знание этого все равно не помогало избавиться от странных ощущений в мертвой груди. Я, не раздумывая, скрылась за большими прилавками, наблюдая внимательно за воссоединившейся семьей. Мальчик растерянно оглядывал толпу, пытаясь меня найти, а дедушка, скорее всего, не поверил рассказам внука, лишь с улыбкой на морщинистом лице потрепал мальчишку по волосам и повел к экипажу.       Конечно, в таком пожилом возрасте я не могла никого узнать в том старичке, но отчего-то чувство потери, вины за то, что ни разу даже мельком не поинтересовалась, как сложилась жизнь моей семьи после моего ухода, завладели моим сознанием. Я, может, и скучала по своей тетушке Зиверт, по Эдмунду, но это чувство очень часто вытеснялось новыми знаниями, событиями, увлечениями, которые мне дарил мой новый папа. А когда начали путешествовать, восторг и предвкушение совсем вытеснили мысли о семье. Папенька еще в самом начале пути сказал забыть, отказаться от прошлой жизни, словно ее никогда не существовало, и я, как самая послушная, действительно это сделала, ведь и правда меня больше с ними не было, я умерла для них, и стоило начать новую жизнь с другим окружением. Однако, несмотря на все это, в тот момент мне вдруг захотелось последовать за ними. Где-то в самом дальнем углу сознания была надежда, что это просто совпадение, одинаковые имена не, более, что маленький мальчик тоже случайно чем-то отдаленно напоминал мне моего брата.       Стоит ли упоминать, что по мере приближения я узнала давно оставленную усадьбу отца? Она все так же в одиночестве возвышалась на холме вблизи леса. Я, конечно, уже не испытывала теплых чувств к этому месту, замок папеньки мне стал роднее и уютнее, но вот люди... Очень хотелось узнать, как же они поживают. Мой маленький Эдмунд очень постарел. Годы забрали у него все, кроме задорного смеха. Его внук очень любил рассказывать истории, всю дорогу, скрываясь в тени леса, я слышала его непрекращающийся голосок. Солнце почти ушло за горизонт, когда они прибыли. Но перед самой дверью внук отчего-то попросился на кладбище. Очень удивилась я на тот момент его необычным желаниям. Эдмунд, несмотря на возраст, легко поднял мальчишку на руки и поинтересовался о чем-то. В итоге они совсем недолго шли к семейному кладбищу. Я забралась на высокий дуб, который защищал меня своей листвой от чужих глаз, и когда они пришли, мальчик попросил рассказать про каждого.       А мне стало очень больно, хотелось плакать, когда он рассказывал про отца, свою маму Берту, которая тяжело перенесла потерю мужа и скончалась от тоски через несколько лет, едва Эдмунду исполнилось двадцать. Отец очень часто навещал мою могилку при жизни, до тех пор пока ходить совсем не смог. Дольше всех с ними прожила моя любимая тетя Зиверт. Она успела побывать на свадьбе Эдмунда, однако до рождения его дочери не дожила. А потом... потом они дошли до моей могилы. Она располагалась немного подальше от отцовской, рядом с моей мамой. Я оставила записку с этой просьбой у себя в комнате перед отбытием. При рассказе обо мне его голос дрожал. Он так ярко описывал меня, что мне стало противно от самой себя, которая даже в мыслях не допускала о встрече. По рассказам Эдмунда я узнала, что все в семье считали меня убитой вампиром и, дабы принести больше боли, тело мое оставили прямо в церкви. Всему доказательство - укус на моей руке. Я тогда внимательно взглянула на свое запястье, где красовались две точки. Они и по сей день на мне. Именно убийство и так умирающей сестры породило в нем огромную ненависть к вампирам. Эдмунд много тренировался, изучал все источники, где хоть мельком упоминались такие, как мы. Очень много за свою жизнь он уничтожил настоящих вампиров, что при рассказе я невольно вздрогнула. Папенька никогда не делился новостями, но явно был в курсе. Мне стало грустно, не из-за его деятельности, просто очень обидно, что они меня вспоминали, в то время как я наслаждалась новой жизнью.       Из-за невозможности плакать я начала задыхаться, пусть даже если это не погубило бы, ведь вампиры могут и не дышать вовсе. Скорее всего, выдала бы свое присутствие, упав на землю от переполняющих чувств, если бы меня не прижал к себе возникший сзади папенька. Я уткнулась ему в грудь, сжав от сильных эмоций в объятиях. Он тихо шептал мне на ухо успокаивающие слова.       После этого случая он некоторое время не отпускал меня одну. Думал, опять вернусь туда. Я, конечно же, не собиралась возвращаться, там мне не место уже очень давно, а в случайность встречи со своим племянником, мне кажется, папенька не поверил, еще объяснил, как очень хорошо чувствует обращенных им вампиров, потому и нашел очень быстро. После произошедшего я испытывала и горе по потерянной семье, и радость, что их жизнь сложилась более-менее хорошо, и чувство вины, от которого он мне помог избавиться. Папа заявлял, что я правильно сделала, ведь они бы меня не приняли, узнав правду. Убили бы. Они любили ту Грету, которая умерла давно, не монстра, коим, по мнению людей, являются вампиры. Теперь у меня новая семья, и это папенька.       Вскоре после этого случая, дабы вновь переключить мое внимание на другие события, мы отправились дальше изучать мир, наше путешествие привело нас в соседнее графство. Это помогло, ведь я была поглощена новыми людьми, их забавными и интересными привычками. Мы поселились в одном небольшом поселении под видом вдовствующего ремесленника и его дочки. Папенькиной красотой восхищались там многие, а сколько попыток утащить его под венец! Не буду даже пытаться вспоминать количество. Он, конечно, был джентльмен, к девицам всегда мог найти подход, даже к привередливым особам, но никогда в своей жизни я не видела в его чернющих глазах романтического интереса. В их нескончаемой пропасти - пустота. Она бесконечная, загадочная, слишком темная, не позволяющая взглянуть в самые глубины души. Его будто не интересовали ни люди, ни вампиры. Максимум он мог полюбить как отец. Его заботу, именно отцовскую любовь я ощущала сполна на себе и еще к нескольким вампирам, с которыми мы встречались время от времени.       В этом, смотря из окна дряхлого дома на очередную женщину рядом с папой, я нашла свое сходство с ним. Прошло достаточно много лет по человеческим меркам, а меня никто не привлек. Ни обычные крестьяне, ни имеющие прекрасную внешность наследники знатных семейств, встреченные на балах, не заставляли испытывать особого трепета, который по рассказам девиц обычно и происходил с ними. Единственное, что они могли - это удовлетворить мою жажду. После знакомства с, как я ее называла, «вампиршей - развратницей», мы продолжали некоторое время общение, в котором она посоветовала самые простые и быстрые способы получения крови от мужчин. Мне совсем не понравились ощущения их плоти в себе, да и сам вид вызывал отвращение. Девушки на их фоне выглядели более изящнее, намного опрятнее, красивее. Их эстетичные фигуры не шли ни в какое сравнение с мужскими. После нескольких раз я и думать перестала о таком, брала кровь обычными методами, полученными от папеньки. Всего-навсего одурманить разум в безлюдных помещениях без грязных прикосновений, от которых трудно отмыться. Так что я смирилась с подобным необычным явлением в себе. Да мне и без мужа очень хорошо жилось. Столько всего делать, путешествовать, изучать. Женщины вообще не имели такой возможности, а некоторые в ограниченном количестве, а я нет. Я делала, узучала столько, сколько сама пожелаю. Так что не испытывать влюбленность в кого-то не так уж и плохо. Я считала, что отлично понимаю папу.

***

      Из воспоминаний меня вывел слишком яркий свет. Совсем не заметила, как от наших платьев он достал до моих глаз. Я повернула голову к ней, понимая, что мои прошлые убеждения сейчас вызывают лишь смех. Эти рассуждения и имели место быть, и в них нет ничего плохого, особенно в нынешнее время, но все это явно не для меня. Я, как оказалось, совсем не понимаю папу, и не суждено понять. Фрида. Моя первая, единственная за все время и последняя любовь. Она - мое все. И я точно могу сказать, что если бы не любовь, меня давно не стало бы на этом свете. Бессмертие лишь кажется чем-то нереальным, прекрасным. На самом деле нет ничего страшнее, а еще ужаснее - быть все это нескончаемое время в одиночестве. Тут сложно не сойти с ума. Но не мне судить бессмертных, я прожила пусть много с человеческой точки зрения, но все же совсем небольшой отрывок времени. Мне далеко до тысячелетия. Но даже семь прожитых веков оказались достаточными для познания мира и полного пресыщения им.       — Пойдем? — спросила она, внимательно поглядывая на меня. Свет, ослепляющий лицо, сделал ее глаза еще более яркими. — Что-то вспомнила? У тебя такая грустная и одновременно с этим счастливая улыбка.       — Вспомнила давние времена, года, когда мы встретились, — я взяла ее за руку, и мы вышли из церкви, направляясь к квартире за машиной.       Фрида во время нашей поездки задумалась, видимо, на нее тоже нахлынули воспоминания. Либо же... Я остановила машину на одном из светофоров, когда мы начали путь к нашему купленному много лет назад дому за городом. Затем погладила ее по мягким волосам, внимательно разглядывая каждую деталь на лице, ища какие-либо проблески сомнения у любимой. Одной капли мне хватило бы прекратить задуманное, продолжать и дальше все это. Для нее мне совсем не трудно. Не трудно... Но уставшие от всего глаза смотрели на меня с уверенностью. Теперь уже Фрида прижалась к моей ладони.       — Я не передумала, Грета. Я правда тоже этого хочу, не думай ничего лишнего, — поцеловав мою руку, она положила ее на руль, намекая на продолжение дороги. — Просто вспомнила свою жизнь до встречи с тобой.       Фрида прикоснулась к своей шее, где красовался слишком старый шрам. Вампиры вполне могли избавиться от своих болячек, полученных при жизни, но ни она, ни я этого не сделали. Шрамы напоминали нам начало нашего пути, служили пониманием, что и мы были когда-то людьми.       Я поцеловала Фриду в щеку и продолжила путь по оживленной дороге. Меня потихоньку опять начали захватывать воспоминания. Я им не сопротивлялась, было ощущение, что проживаю свою жизнь заново.