Для тех, кто обделён любовью и пытается её найти.

      Опять. Сука, опять. Новый день начался с привычного концертного номера за тонкой стенкой. Крики, визги, какой-то глухой удар, будто метнули что-то тяжёлое в стену, и снова истеричный бабий вой, переходящий в хриплый мужской бас. Это было фоном, таким же привычным, как скрип пружин его продавленного дивана.       Чонгук медленно открыл глаза, впуская в себя мутный серый свет, пробивавшийся сквозь грязное окно. Он обвёл взглядом комнату, если её вообще можно было так назвать. Его жилище больше походило на картонную коробку, кое-как обставленную облезлой мебелью. Диван, маленький столик, заваленный пустыми упаковками из-под лапши быстрого приготовления, да ржавый шкаф, который когда-то, видимо, был белым. Тонкие стены, словно из пергамента, и каждый чих соседа, не говоря уже о семейных драмах, был слышен так, будто происходит у него в голове.       Чонгук скрипнул зубами. Поднялся, чувствуя, как ноют мышцы. За окном — всё то же дерьмо. Вечно грязный двор, заставленный тележками, под завязку набитыми картоном. Какой-то мужик уже орал на свою собаку, которая лаяла в ответ. Вонь от мусорных баков, что никто не вывозил уже неделю, смешивалась с запахом перегара и сигаретного дыма из соседних окон. Этот район… здесь даже солнце выглядело уставшим и тусклым. Это не просто жопа мира, это, блядь, иллюстрация к учебнику «Как живут отбросы общества». И Чонгук жил здесь. Не первый год. И, судя по всему, не последний.       Он потянулся, хрустнув позвонками, и направился к крошечной ванной комнате, где из ржавого крана едва капала холодная вода. Очередное напоминание о том, где его место. Каждый новый день был лишь продолжением предыдущего. Такая же серость, такая же борьба за выживание. Но нужно было собираться. Тренировка. Единственное место, где он чувствовал себя по-настоящему живым. В воде, когда вокруг только шум собственного дыхания и биение сердца. Там не было ни криков соседей, ни вонючих помоек, ни этих фальшивых улыбок. Только он и вода.       Учёба в универе ещё одна насмешка судьбы, демонстрация того, как выглядит «нормальная» жизнь, к которой он не принадлежал и, по большому счёту, не хотел принадлежать. Иногда Чонгук сам охуевал, думая, за какие такие заслуги в прошлой жизни ему вообще так подфартило попасть в этот универ. Впрочем, подфартило — это не совсем то слово. Туда ему помогли попасть его собственные кулаки. И никакой, блядь, удачи, только кровь, пот и вечная злость. И всё же был тот, кого он должен был благодарить за то, что каждое утро должен прилежно вставать и ехать через полгорода. Старик Пак, его бывший тренер из старшей школы. Единственный, кто видел в нём хоть что-то, кроме будущего бандита и отброса. Мужик на протяжении всех тех лет тащил его за шкирку на каждое соревнование по боксу, будь то школьные турниры или районные бои, где можно было хорошенько получить по ебалу. Он верил, что Чонгук — не просто мясо, что в нём есть потенциал. И, кажется, оказался прав.       Именно тренер с его вечными нотациями смог в итоге убедить комиссию университета позволить Чонгуку сдать экзамены. Только какие экзамены, если в школе он чаще дрался, чем учился? Но Пак, ебать его, устроил из этого целый спектакль. Доказывал, что Чонгук — это «особый талант», который «украсит спортивную команду», что ему «просто нужен шанс» и что он «не похерит все достижения», которые старик с таким трудом выбил для него.       Тренер единственный, кто верил в Чонгука по-настоящему, а не из-за выгоды. И именно это не позволило ему окончательно забить болт на свою жизнь, послать всё к чертям и просто катиться вниз по наклонной, как это сделали многие его бывшие друзья. Он не хотел разочаровывать старика. Поэтому и терпел эти ебучие лекции, эти надменные взгляды и фальшивые улыбки.       Однако, как ни странно, со временем оказалось, что в университете было действительно интересно. Не лекции, конечно, нахуй они ему не сдались. Это же смешно, будто кто-то реально взял бы его на работу бухгалтером или менеджером по продажам. Ему бы биту в руки — вот его квалификация. А вся эта херня про «управление» и «экономику» летела мимо ушей, оставляя в голове лишь пустоту. Но помимо скучных кабинетов здесь была своя движуха. Много, слишком много тех, кто хотел получить часть бюджета из деканата. Всякие там спортивные секции, клубы по интересам. И каждый, блядь, припоминая Чонгуку, как он сюда попал, по сути, через черный ход, пытался на нём заработать. «Джей, ты же должен быть лучшим!» «Джей, нам нужен этот кубок!» «Джей, если проиграешь, деканат урежет финансирование!». Бляди.       И если поначалу ходить на все эти тренировки было для него как отработка долга — перед Паком, перед универом за «шанс» — то со временем Чонгук втянулся. Он, сам того не ожидая, обнаружил, что плавание оказалось на редкость расслабляющим занятием. Под водой весь этот ебучий мир просто исчезал. Только шум воды, только собственные легкие, только сосредоточенность на движении. Это было как медитация, только без всякой этой нью-эйдж хуйни. Он мог отключить башку и просто плыть, чувствуя каждый мускул.       А секция по боксу… ну, тут и говорить нечего. Она предоставила ему идеальную возможность вымещать всю ту злость, что копилась за день. На этих самодовольных ублюдках, на стенах-картонках, на отце, на матери, на самом себе, блядь. Каждый удар, каждая связка — способ очистить голову, сбросить напряжение, почувствовать себя сильным и непобедимым. Никаких слов не надо было. Только кулаки, только ярость. И это, сука, было единственным, что давало ему хоть какой-то смысл в этом ёбаном цирке, который он называл своей жизнью.       Так прошли первые два года. Два года, наполненных запахом хлорки и пота, криками тренеров и пустыми обещаниями деканата. Чонгук по-прежнему жил в своей картонной коробке, по-прежнему просыпался от чужих скандалов, но теперь он чувствовал себя иначе. Не просто выживал, а, блядь, процветал в этом дерьме. Он стал сильнее, быстрее, злее. Его кулаки стали еще жёстче, а взгляд — холоднее. И за эти два года он понял кое-что по-настоящему важное. Все эти пижоны, которые ходили по универу, размахивая кредитками своих родителей, на самом деле были такими же беспомощными как щенки. Они умели читать ебучие книги и пиздеть на умные темы, но как только дело доходило до реальных проблем — наехать на кого-то, отстоять своё или, блядь, просто получить пизды и не развалиться — они сразу обсирались.       И Чонгук сообразил, что на этом можно заработать. Очень даже неплохо заработать. Он же видел, как эти «интеллигенты» постоянно вляпывались в какое-нибудь дерьмо: то их пытались развести на деньги местные гопники (которых, к слову, Чонгук знал как облупленных), то кто-то из них переходил дорогу другому «принцу» и начинались «разборки» уровня детского сада. То какая-нибудь богатенькая цыпа ныла, что ей угрожает бывший. Смешно, блядь.       Так он начал предоставлять свои «услуги». По сути, он стал их личным телохранителем, вышибалой, а иногда и просто «решалой» проблем, которые эти неженки сами создать могли, а вот разрулить — хуй там. Какому-то богатенькому уебану нужно было, чтобы его не трогали, после того как он пьяный поссорился с местной шпаной? Чонгук мог «объяснить» шпане, кто тут главный. Другому понадобилось «отвадить» навязчивую фанатку, которая достала его у универа? Чонгук мог решить и это. Кому-то надо было «убедительно» поговорить с конкурентом по студенческому совету, чтобы тот «добровольно» снял свою кандидатуру? Это тоже не проблема. Он не брал много. Поначалу. Потом поднял цены. Ведь он не просто махал кулаками — он обеспечивал им спокойствие. А спокойствие, как оказалось, стоило денег, особенно для тех, кто никогда не знал, что такое быть по-настоящему в опасности.       Каждый раз, когда очередной мажор с перепуганными глазами и дрожащим голосом совал ему в руки пачку купюр, чтобы он помог с очередной мелочью, Чонгук испытывал странное удовлетворение. Эти ублюдки, которые смотрели на него свысока, теперь нуждались в нём. Нуждались в его силе, его жестокости, его умении решать проблемы так, как они не могли и никогда не смогут. Он был их тёмной стороной, их грязной работой. И это, блядь, было охуенно.       Не то чтобы он искал одобрения или какой-то, нахуй, справедливости. Просто… это было лучше, чем то дерьмо, из которого он вылез. Лучше, чем чувствовать себя полной никчёмностью, которую можно пнуть, когда вздумается.       Его дом… ну, домом это было сложно назвать. Скорее, ёбаная клетка с вечно голодными и злыми зверями. Отец. Всегда пьяный, всегда злой. И руки у него были не для того, чтобы обнимать, а для того, чтобы раздавать подзатыльники, пинки, а иногда и удары посильнее. Чонгук помнил этот запах — дешёвый алкоголь, сигаретный дым, давно немытое тело — и он до сих пор вызывал у него тошноту. Мать… ну, мать просто смотрела. Или плакала. Или пряталась, когда отец в очередной раз впадал в ярость. Она никогда не защищала его. Никогда. Просто выживала сама, оставляя его одного наедине с этим ублюдком.       Он съебался оттуда, как только ему стукнуло девятнадцать. Нет, не так. Он вылетел оттуда с кровавой губой и разорванной рубашкой после очередной драки, которая была не просто дракой, а попыткой отца вбить в него то, что он считал «уважением». Чонгук ответил. Тогда он впервые дал ему сдачи по-настоящему, и это был последний раз, когда он видел его ёбаную рожу. Он просто собрал свои шмотки в один рюкзак, пока мать испуганно смотрела на него из-за угла, и ушёл. Ни слова. Ни прощаний.       С тех пор прошло уже пять лет. Чонгук ни разу не оглянулся. Не звонил. Не отвечал на сообщения (если они вообще были, он и не проверял). Он не хотел их видеть. Никогда, блядь. Пусть гниют в своей клоаке, в той вонючей квартире, где каждый день — это борьба за кусок хлеба и за то, чтобы не получить по ебалу. Он выбрал свою борьбу. Свои правила. Своих врагов. И это, сука, было лучше, чем быть частью их никчёмного мира. Он был отбросом, да, но своим отбросом. Который сам пробивался. И никто не смел его пнуть, если он сам этого не позволял.       Но два года назад произошло кое-что ещё. То, что перевернуло его ёбаный мир вверх тормашками. Хотя тут скорее нужно сперва сказать о том, почему Чонгук вообще начал заниматься боксом. По одной простой причине: там, где он жил, слово «гей» было синонимом к слову «сдохни». Никто не спрашивал, как ты там себя чувствуешь. Просто пиздили до полусмерти, если хоть намёк на это видели. А уж если узнавали… то всё, тебе конец.       И, конечно, как же иначе? Жизнь решила ебать Чонгука по полной программе. К общему дерьму — пьяному отцу, матери-тряпке и убогой квартирке — она добавила ещё и это: ёбаное жгучее желание трахать только парней.       Он ненавидел себя за это. Ненавидел за то, что чувствовал это. Нахуй ему это надо было в его-то ёбаном мире? Это была слабость. Приговор. Причина, чтобы тебя растоптали, вытерли об тебя ноги и выбросили на помойку. Поэтому в пятнадцать он начал драться. Начал тренироваться до изнеможения, до кровавых костяшек, до того, чтобы каждый мускул ныл от боли. Он должен был быть сильнее всех. Быстрее всех. Злее всех. Чтобы никто, сука, не посмел даже косо посмотреть, не говоря уже о том, чтобы попытаться засунуть ему в рот свой ёбаный язык или, блядь, что-то ещё. Он должен был выглядеть так, чтобы от одного взгляда всё желание его трогать пропадало.       Вот почему он стал таким. Холодным, агрессивным, непробиваемым. Бокс был его щитом, его бронёй. Он прятал эту часть себя глубоко, за семью печатями, за слоем дерзости и насилия. Никто не должен был знать. Никто, блядь, никогда. И он был готов уничтожить любого, кто хоть попытался бы залезть в его ёбаную голову, а уж тем более — в его постель.       Но он где-то просчитался. Просчитался, когда два года назад взял заказ от одного пижона, что просил его разобраться с каким-то второкурсником, как и он сам, за то, что тот вроде как соблазнил и трахнул его девушку. И вот, разузнав адрес этого Дон Жуана, Чонгук стоял на морозе, наблюдая, как тот, пьяный в хлам, кое-как переставлял ноги, пытаясь не раскорячиться на льду. Бить того, кто с лёгкость мог покалечить себя сам, было, конечно, не комильфо, но решив, что попытается объяснить ему хотя бы на словах правила поведения с чужими подружками, ждал, когда тот подойдёт к подъезду.       Затушив сигарету, он уже собирался выйти из тени, но тут этот пьяный идиот резко затормозил и повернул голову. Его взгляд упёрся в двух мужиков, что, привалившись к стене старой пристройки, совершенно спокойно ссали на угол.       — Эй! Вы что?! — раздался внезапный крик, удивительно громкий. — Вы что творите?!       Чонгук замер. Что за хуйня? Двое уродов, конечно, были не из его лиги, но этот-то куда? Его же отпиздят. А так дело не пойдёт. Он уже оплату с клиента взял за «разговор» с ним.       Он сделал шаг вперёд, готовясь вмешаться, но не успел. Пьяное нечто, спотыкаясь, рванул к ним.       — Я вам сейчас покажу, как тут ссать!       — Ой, смотри, кто тут у на… ааа! — один из ссыкунов обернулся, но договорить не успел.       Чувак оказался не из тех, кто просто пляшет под ритм своей бухой походки: среагировал резко, ловко, и в итоге неожиданно для всех нанёс быстрый и чертовски сильный удар в челюсть. Урод отлетел, врезавшись в стену. Второй, охуевший, попытался схватить парня, но тот увернулся и впечатал ему локтём в нос. Хруст. Кровь. Второй урод заорал.       Чонгук уставился, ошарашенный. Этот хрупкий, ебать его, ботан только что уложил двух бугаев? И это, сука, было до чёртиков возбуждающе. Но этот бешенный не остановился. Он начал добивать первого, который пытался подняться, пиная его ногами, бормоча какие-то проклятия.       — Я вам покажу… я вас, блядь, научу…       — Эй! Хватит! — Чонгук рванул с места. Он схватил его поперёк груди, пытаясь оттащить. Но тот был на удивление силён, вырывался, продолжая сыпать удары.       — Отъебись! — заорал парень, пытаясь вырваться. — Они, сука, ссали!       — Да похуй, что они ссали! — Он дёрнул его на себя. — Хватит, ёб твою мать!       Наконец ему удалось оттащить этого бешеного жука. Избитые мужики, увидев, кто появился, не стали искушать судьбу и, моментально поднявшись, хромая кинулись в темноту.       — Отпусти меня! — Чудило попытался врезать головой.       — Да угомонись ты! — Чонгук старался перехватить чужие запястья, но его так грамотно заблокировали, втащили в стремя, что на мгновение он даже забыл дышать.       И это было последней каплей. Ярость, смешанная с каким-то странным новым желанием, взорвалась.       Хлопок тела о тело, толчки, скользкий снег под ногами. Кто-то припечатал в лицо, кто-то завалил плечо — и оба в итоге, как два идиота, повалились в сугроб. Снег хрустел, попадал в рот, в волосы, моросил по бровям. Он злился, дышал, пытался вырваться.       В голове — адреналин, в груди — готовность разорвать, а перед глазами — чужое лицо, мокрое от снега, и глаза, которые не выглядели как у того, кто тебе только что пытался въебать в челюсть. Они были… мягкие. Неправильные для ситуации. И всё это на фоне рассыпающегося снега и запаха чего-то сладкого, что вдруг не казался отвратительным, а странно… тёплым.       — Джей?! — И этот охуевший без всякой вежливости уселся ему на бёдра. Плотно, но не агрессивно.       — Для тебя я, блядь…       — Пуньк. — Чужой длинный палец легонько нажал на кончик его носа.       И на секунду весь мир стал совсем маленьким и смешным. Как нажим кнопки: всё то, что он годами прятал в себе как запрещённые номера — вдруг ожило, дёрнуло, запело. Словно кто-то выключил фонарь злости и включил другой — батарея мягкости, от которой Чонгук не понял, куда девать своё животное «я». Он попытался выругаться, попытался оттолкнуть, но слова застряли. Он охуел. До одури.       Неожиданно чужая рука провела по его щеке — мокрая от снега, тёплая от тела. И парень посмотрел ему в глаза так, будто читал там всю его жизнь, и рассмеялся — не издевкой, а звуком, который одновременно раздражал и заводил.       — Теперь я знаю твой секрет, ты совсем не злой. — Глупо улыбаясь, этот придурок вытирал рукавом кровь с его губы. — У меня тоже есть секрет. Хочешь расскажу?       Чонгук в рожу ему хотел дать — и всё равно сидел как заколдованный. Сидел, пока тот рассказывал о своём отце. О том, что не хочет управлять компанией. О том, что врёт всем вокруг. Он даже не знает, сколько они тогда вот так просидели и нахуя он вообще слушал этот бред. Но после той ночи что-то сломалось и собралось заново. Он мог бы порвать его, мог бы забыть, мог бы уйти в привычный цикл «сила — защита». Но не сделал. Потому что тот лёгкий «пуньк» и мягкий взгляд взяли у него старую карту маршрутов — и нарисовали новую тропинку к человеку, который, к чёртовой матери, не подходил под его понятия ни по статусу, ни по запаху, ни по ритму.       Тогда он впервые познакомился с ним. Впервые понял, что встрял так, что до этого и не снилось. И впервые по-настоящему услышал его имя — Ким Тэхён.       Два года прошло, а Чонгук до сих пор не вернулся в прежнее состояние. Он всё так же колюч, груб, и его кулаки по-прежнему говорят громче слов. Но где-то глубоко внутри стоит этот миг в снегу — и всё, что бы ни происходило, он не может выбросить его из головы. И охуевает уже два года подряд.       За эти два года каждый ебучий раз, когда он видел этого Ким Тэхёна в универе, Чонгук чувствовал, как внутри всё скручивает в тугой узел. Начиналось с раздражения. Этот «принц» всегда выглядел таким, сука, идеальным — чистеньким, ухоженным, с этими его шмотками, которые, он, блядь, знал, стоили как его месячная аренда. Когда они сталкивались в коридорах, это всегда было одно и то же. Тэхён, витая где-то в своих ёбаных облаках, почти всегда налетал на него или на его пацанов. И каждый раз, когда он поднимал свои большие наивные глаза, в них не было ни тени узнавания. Ни ёбаной искры, ни намёка на ту ночь в снегу. Для него Чонгук был просто «Джеем» — ещё одним агрессивным ублюдком, которого лучше обходить стороной. Это злило до усрачки. Словно та ночь, тот, сука, «пуньк» — всё это было просто, блядь, его галлюцинацией. Он знал, что Тэхён тогда был в хлам. Но чтобы вот так совсем не помнить?       Это било под дых похлеще любого кулака. Но вместе с этой яростью и болью от того, что его стёрли из памяти, внутри шевелилось и какое-то ёбаное извращённое самодовольство. Никто. Сука, никто в этом грёбаном универе — ни его друзья, ни девки эти, с которыми тот крутил, никто из них не знал того, что знал Чонгук. Никто не видел того Ким Тэхёна.       Они видели ботаника, который аккуратно складывает свои книги, интеллигентно смеётся над шутками и мило смущается. А Чонгук видел, как вся эта, блядь, ебучая интеллигенция стиралась к чертовой матери, едва в кровь попадал алкоголь. Как этот «принц» становился наглым, смелым, даже отчаянным. И этот, другой Тэхён под этой выглаженной рубашкой — он был только его. Только Чонгук знал о нём. Только он видел эту трещину в идеальной маске. И эта мысль была как сладкий яд, который заставлял его наблюдать. Как маньяк, блядь. Видел, как он смеётся со своими друзьями, как хмурится над книгами в библиотеке. Видел, как он флиртует с этими, блядь, «сиренами», как он нежно улыбается им, как ведёт себя с ними — совсем не так, как вёл себя в ту ночь. Каждый раз, когда Тэхён проходил мимо, Чонгук буквально пожирал его глазами — от макушки до пяток.       Он ненавидел себя за эту слабость, за это, блядь, тупое желание подойти, схватить за плечи и прорычать: «Ты помнишь меня, сука?! Ты помнишь ту ночь?!» Но он не мог. Не мог. Потому что что он скажет? «Привет, я тот, кому ты рассказывал о своих мечтах, пока был пьян»? Да он бы просто, блядь, рассмеялся ему в лицо. Или, что ещё хуже, побрезговал. Чонгук знал своё место. Он был грязным гопником из трущоб с одержимым желанием трахнуть его, а Тэхён был грёбаным принцем-натуралом.       Это было похоже на болезнь. На какой-то ебаный вирус, который он подцепил той ночью и теперь носил в себе. Больно, раздражающе, но и чертовски притягательно. И Чонгук, несмотря на всю свою силу и наглость, чувствовал себя беспомощным, когда дело касалось этого грёбаного Ким Тэхёна. Просто пожирал его глазами, злился, ненавидел и, блядь, каждый раз мечтал, чтобы тот хоть раз, хоть один раз посмотрел на него так, как посмотрел тогда в снегу. С этой дурацкой улыбкой и этим наглым «пуньк».       Но три дня назад у Тэхёна что-то произошло. Тогда, в коридоре, Чонгук понял, что что-то не так. Взгляд дёрганый, слишком бледный. Он следил за ним. Всегда. И видеть его таким было пиздец странно. Не идеальным и не собранным, а напуганным. А затем он увидел его в бассейне. Впервые за два года это чудо в своей блядской рубашечке заявилось на его территорию. И ради чего? Ради того, чтобы попиздеть с этой Лией? Ревность обожгла словно кипяток. Он и до этого, конечно, видел его в окружении девушек, но, сука, сидеть флиртовать прямо перед ним — это уже охуеть наглость!       — Что-то этот ботан уже совсем страх потерял, — раздался чей-то голос, но Чонгук не сводил глаз с наманикюренных пальцев, что скользили по его собственности. — Слышал, он уже не в первый раз девчонку у наших уводит. Надо бы ему преподать урок.       Чонгук медленно повернулся к источнику звука.       Закончив раньше тренировку и разобравшись с последним заказом от клиентки, он отпустил парней и уже собирался домой, когда на глаза попалась причина, по которой теперь Чонгуку придётся неделю выслушивать ор тренера.       — Что Ким Тэхён хотел? — Прижав Лию к стене не слишком сильно, но так, чтобы она поняла, он смотрел, как быстро бледнеет лицо девушки.       — Что? Ничего… мы просто поболтали, — промямлила она, пытаясь вывернуться.       — О чём?       — Он… он искал… парня. Гея… свободного…       — Зачем?       — Для знакомого…       — Имена. Все имена, что ты ему дала, — прорычал он, отступая.       Получив три имени, он выцепил на следующий же день того, кем, по словам девушки, больше всего заинтересовался Тэхён. И чем больше он слушал заикания очкарика, тем сильнее сжимал кулаки, пытаясь унять кипящую ярость. Притвориться. Геем. Его Тэхён, блядь, притворяется геем, но не с ним?       «Что ж, если ты не идёшь к горе, гора придёт к тебе. И выметет всех к чёртовой матери».       Его мозг тут же начал работать, выстраивая план. Все эти кандидаты, сука, исчезнут.       С Ли Доёном он «поговорил» сразу же и, убедившись, что тот чётко понял инструкции, отпустил. С двумя другими было ещё проще.       Все варианты были выбиты. Он оставил Тэхёна без выбора. И теперь ждал.       Услышав сзади запыхавшийся крик «Эй! Джей!», Чонгук лишь внутренне выругался, но на этот раз с предвкушением. Это был его голос.       Он остановился, медленно обернулся. В свете фонарей перед ним стоял Ким Тэхён. Пьяный. Растрёпанный. И, сука, такой беспомощный и охуенно красивый в своей растерянности, что у Чонгука внутри всё скрутило от желания. Сердце пропустило удар, но внешне он остался непроницаем как ёбаная скала. Лишь привычная маска равнодушия и легкого раздражения, чтобы тот не смекнул ничего лишнего.       — Чего тебе? — он держал голос низким и ровным, без единой эмоции.       Тэхён подбежал, тяжело дыша, и остановился перед ним. Стоит, сука, как загнанный кролик, но с какой-то дикой, пьяной решимостью в глазах. И эта решимость, как спичка, поджигала в Чонгуке давно тлеющее пламя.       — Мне… мне нужна твоя помощь! Очень! Это… это срочно!       Чонгук скрестил руки на груди, чуть склонив голову, и внутри усмехнулся. «Нужна тебе, блядь, помощь. И нужна именно моя».       — Я не решаю проблемы с домашкой.       — Нет! Не это! — Тэхён замотал головой. Милый пиздец. Такой… наивный. — Мой… мой отец хочет выдать меня замуж! В смысле женить… женить! А я не хочу! Я ему сказал, что у меня есть… парень!       — И? Причём тут я? — Он не позволил себе выдать ни единой эмоции, наблюдая за каждым движением Кима. За тем, как его грудь тяжело вздымается, как губы слегка приоткрыты, как глаза блестят от пива и паники.       — Ну, — Ким сглотнул, — он хочет, чтобы я привёз его в Таиланд. Моего, ну… моего парня. Чтобы познакомиться. А у меня нет парня! Я… я гетеросексуал, понимаешь?! И все, кого я просил, отказались!       Гетеросексуал. Слово резануло по сердцу, но Чонгук остался неподвижен. Внутри же всё замерло.       Тэхён умолк, ожидая реакции. Но он по-прежнему смотрел на него и молчал. «Пуньк», — прошептал внутренний голос, и внизу живота разлился жар. Он видел, как щёки Тэхёна пылают — от алкоголя, от отчаяния и стыда. И от этого становилось до боли приятно.       — Мне нужно, чтобы ты… — Парень сделал ещё один глубокий вдох. — Чтобы ты притворился моим парнем! На несколько недель в Таиланде. Нужно будет… изображать. Держаться за руки, обниматься, ну, чтобы все поверили! Конечно, без… без близости! Я… я за это…       Он собирался назвать сумму. Чонгук уже представлял её: десять, двадцать, пятьдесят миллионов вон. Да хоть миллиард, блядь. В этот момент для него это не имело никакого значения. Слова «притвориться моим парнем», «держаться за руки, обниматься» — они уже звенели в голове, заглушая всё остальное. Неважно, что это будет «без близости». Это была близость. Та, о которой он тайно мечтал, пока этот идиот обнимал девушек и не помнил его. Это был его шанс. Его, блядь, единственный шанс оказаться рядом с ним, коснуться его, быть его. Даже если это будет ложь.       — Согласен, — глухо произнес Чонгук. Он должен был взять это, пока Тэхён не опомнился. Он не даст ему шанса соскочить.       — Что? Что значит… согласен? Ты… ты даже не спросил, сколько я заплачу!       Чонгук лишь пожал плечами, глазами медленно скользя по лицу Тэхёна и задерживаясь на приоткрытых, чуть опухших губах. Сука, как же хочется!       — Неважно. Согласен. Когда едем?       — Правда? — выдохнул тот, и в голосе было столько удивления и облегчения, что он чуть сдержал улыбку. — Ты… ты серьёзно?       — Абсолютно. Я же люблю приключения. Особенно когда они… интересные.       Они молча смотрели друг на друга в тусклом свете фонарей. И эта ситуация была настолько абсурдной, настолько нереальной, что Чонгуку казалось, он под каким-то ебучим наркотиком. Иначе он никак не мог объяснить то, что…       Ким Тэхён — теперь его «парень».