Тень Солнца

      За окном – пятно солнечного дня. На замшелых ветках от ветра покачиваются гроздья рябины. Коралловые, налитые алым соком, блестящие в своем великолепии, как кабошоны из карнеолов. Под плеск воды Монсун отстукивает по столешнице незамысловатый ритм, прослеживая каждым ударом перламутровую мозаику с прозаичным паттерном. Растрепанные кудри перехвачены лентой на затылке – с утра сестра расчесала их гребнем и заботливо уложила, но прическа не прожила долго в опрятном виде. А сейчас Исара полощет в ушате посуду, протирая намыленной тряпицей, и напевает под нос, слегка раскрашенный веснушками, детскую песенку:       -Слышишь песню у ворот?       То пастух овец зовёт.       Лишь зарёй зардеет небо,       Он берёт краюшку хлеба~       У нее приятный высокий голос, похожий на журчание студеного ключа высоко в горах, где эхо разбивается о гальку на берегу, а ледяная волна облизывает камешки до гладких боков. Песня перемежается со звоном тарелок, блюдец, пиал и соусников, укладываемых в стопочку перед тем, как оказаться в чистой воде. На улице щебечет пичужка, перемежая свист с трелями. Кажется, близняшкам Бланше в тот день было лет по 16, и Монсун подхватывает напев:       -Ту-ру, ту-ру, ту-ру-ру,       Выйдем рано поутру~       Голос старшей эльфийки похож на дым, запутавшийся в ветвях цветущей сирени: мягкий и вкрадчивый, баюкающий – тень в знойную сиесту. За стеной, в ванной комнате слышны мамины шаги и хлопанье расправляемой ткани – она складывает по шкафам чистое белье, пропахшее утренней свежестью. Потрескивает огонек плиты, лениво булькает слабо кипящий суп в большой кастрюле. На свету волосы Исары кажутся белыми как снег с голубоватой тенью. Когда младшенькая не чернит ресницы, то они выглядят заиндевевшим обрамлением глаз, подобных зимнему небу. У Монсун такие же голубые глаза, но под черными ресницами они – августовские сумерки после заката, в преддверии ночи, когда в час совы старшая из сестер будет блюсти сон младшей.       -Сохнет светлая роса,       Звонки птичьи голоса.       Травы в солнце запестрели,       Он играет на свирели~       Продолжает Исара. Они на улице, и полдень сменился полуночью. Девочкам по 6 лет, спину под плюшевой пижамой холодит черепичная кладка, но уходить все равно не хочется. Если родители узнают, что сестры опять пробрались на крышу по зарослями глицинии, то обе получат по первое число и филейные части будут гореть ярче зарева перед морозами. Но небо над головой усыпано блестками звезд; так прекрасно лежать, созерцая и чувствуя теплый бок сестры, пока они грели руки, переплетя пальцы.       -Ту-ру, ту-ру, та-ра-ра,       Нам в луга идти пора!~       Заканчивает куплет Монсун. Днем младшая разбила коленку, пока девочки запускали воздушного змея, и долго ревела в объятиях сестры. Из-под юбочки сорочки теперь призывно выглядывает повязка с забавно топорщащимися кончиками завязок, а про слезы Исара больше не вспоминает. Только знай себе грезит, прослеживая свободной рукой созвездия на небе и придумывая им забавные названия.       -Смотри, а вон те похожи на котенка, объевшегося сливок. Которые чуть левее «уточки в кустах» и пониже «веночка из вербены», - девочка водит пальцем среди скопища звезд, ярких и потусклее.       -А каким было бы мое созвездие? – спрашивает Монсун, повернув голову на слабо очерченный в темноте профиль сестры.       -Хм… Пусть оно будет рядом с «капустницей и маргариткой», которую ты нашла. Там как раз 3 звезды в ряд – похожи на твой поясок. Назову это созвездие – «пояс Мон-мон»!       -Хи-хи, чудачка! – топит в кулачке смешок старшая. - Тогда пусть это будет не пояс, а браслет. Потому что за тремя звездочками есть бледная плеяда. Это будет «запястье Исары», - слегка потянувшись, Монсун перехватывает руку младшей и обводит словно указкой искомые белые мушки на небе.       -Краси-и-иво! – восторженно охает девочка, сияя ярче плошки лунного диска.

Дом? Милый дом, где ты мой милый дом? Где бетонной плитой огороженный фельетон? Иль где условный бездомный бродит еретиком?

Помню, поют как птицы в небе томные В зной, да на юга, слиться с непристойными

      Больше никто не исполняет легкие ноты беззаботными голосами. Ладные доски орехового пола. Широкое окно перед узеньким балкончиком, увитым цветами. Рама тянется белесой лентой, заостряясь к верху арки. На краске танцуют сливочные блики от бумажных плафонов фонарей, которые развешены с потолка на серебристых цепочках в строгом порядке. Вроде образовали какую-то фигуру, паттерн, логику, а на деле просто прилажены в местах, где нужно было побольше света. Над изголовьями кровати – потому что девчонки страшно любили читать книжки с картинками перед сном – над туалетными столиками и письменными столами, над игровой зоной, где накидан ворох подушек и сложены в ящики игрушки. Само собой, за столько лет коллекция кукол повзрослевших Бланше существенно похудела: Исара раздала многие игрушки детворе, оставив только самые памятные или вполне годную доску для падука, которую привезли купцы из-за морей.       Сидя на полу, Монсун с ужасом взирала за край кровати, где на измятых простынях лежал завернутый в одеяло младенец. Девочка. И она плакала, широко разевая беззубый рот. Что с ней делать, старшая Бланше понятия не имела; спросить больше не у кого. Около игральной доски до сих пор раскиданы камешки – белые и черные, бледные и четные, беглые и четкие. Только теперь ими, по-видимому, играли не в падук, а в шахматы. И на доске остался не мат, а цугцванг.

Град был, и стон неба, и пыли столб. Слеп Не там и не тот. Бренный Странник не понят и слаб Ждет, когда взвоет весна, Запустив в лето лепесток гнева.

      Однажды Исара подобрала хилую ласточку, разучившуюся летать. Младшая из сестер потом сделает это снова – и снова. Но та крикливая птица, что осталась в доме Бланше, первой ощутила утрату хозяйки. Одним утром Монсун проснулась – а ласточка нет. Ночью того дня звезды, изветливо качая бликами в чернильной высоте, смотрели на нее с осуждением – а может на весь дом Бланше. С тех пор в каждом неприветливом дожде Монсун чудился тревожный птичий щебет. А в доме со стенами, увитыми глицинией, вскоре не осталось никого.       *       Она просыпалась уже который день на свежих, крепко накрахмаленных простынях. В кельях валькирий обстановка была спартанской, но все же некоторые прелести находились, особенно если много лет перед этим вести кочевой образ жизни. Немногие путешественники могли рассчитывать на лохань горячей мыльной воды по вечерам, после которой забираешься в чистую постель (с жестким матрасом, едва превосходящим соломенный тюфяк), а с утра как ни в чем не бывало петлять по длинным коридорам к завтраку.       Трапезная на территории семинарии – одноэтажное вытянутое здание – внутри с приземистым потолком, поддерживаемым арочными колоннами, от которых просыпалась клаустрофобия и страх ушибить лоб. Вдоль стен с незатейливыми фресками о чистоте и доблести длинные столы с множеством стульев; большинство из них оставались пустыми в любое время дня. Строгий распорядок редко позволял студенткам, кураторам и духовенству есть в единое время. Поэтому трапезный зал напоминал разоренный улей: никогда не пустующий из-за рыжих макушек послушниц, но никогда не переполненный из-за семинарского уклада. А может дело было в отвратительной кукурузной каше, которую подавали на завтрак, или в клеклом хлебе к обеду, что не мог быть спасен даже ароматным супом.       В окончании помещения перпендикулярно остальным располагался стол для высокопоставленных офицеров, которых Монсун ни разу за ним не видела. Если голубые крови снисходили до трапезы с простыми смертными лишь по празднествам, то ей же лучше. Все равно массив камня и штукатурки не пробуждал аппетит, поэтому эльфийка предпочитала тенью скользнуть в кухню, где всегда удавалось разжиться провизией. Кухарки, конечно, бранились, если она утаскивала с собой салатники и жестяные кружки с чаем, но ничего не могли поделать. Статус гостьи Цэрамото защищал в стенах семинарии получше молитвенных обращений к Эллиан.       Шамо-Цэрамото, включая отпрысков в лице Дайен и Гаррета, оказались породистым зверьем в рядах кальфеонской аристократии. Тем паче Монсун недоумевала, как медноголовый воин в прошлом решил валандаться с авантюристами, твердя о приобретении чести подвигами. Здесь же нахального парня с замашками Казановы пристроили в регулярную армию. Что не особо помогло делу – он так часто ошивался в семинарии валькирий под якобы убедительными предлогами, что Монсун едва не познакомила его ощерившееся улыбкой лицо со своим сапогом. Потому что приударить Гаррет пытался и за ней, называя «холодной красавицей, от которой кипела кровь». И не оставил попыток даже после обещания его этой самой кровью умыть.       И тогда в голову эльфийке пришла идея, вдохновленная поведением недоделанного Казановы, хоть с ним лично не связанная.       Сестричка любвеобильного воина большую часть времени проводила за тренировками студенток; в этом ничего не поменялось – как раньше она отвечала за физическую подготовку новобранцев, так и сейчас. Эльфийка вчера провела треть дня на крыше пищеблока, греясь на черепице и наблюдая за рыжеволосыми девушками, но ничего полезного не узнала. Только морщилась каждый раз, когда Цэрамото принималась чихвостить провинившуюся ученицу почем зря, оглашая внутренний двор цветистыми эпитетами.       За переменами, которые пришли вслед извратившемуся миру, вышло довольно забавно наблюдать. Вроде все тот же Кальфеон: хотя Монсун нечасто бывала в столице, знакомые детали бросались в глаза. Ателье, в котором она когда-то давно прикупила на смену доспехам платье для путешествий – холеная шерстяная ткань, вычурная брошь в виде птицы с блестящим глазом-агатом, шлица от бедра. На днях тоже пришлось прикупить кое-что поприличнее наряда, в котором она выкопалась из-под тверди земной, и теперь за спиной развевалось сарсенетовое полотно накидки шафранового цвета.       Какой бы ни была причина смены декораций, цели Монсун от этого не менялись. Разбитый витраж памяти все никак не хотел восстанавливаться, хотя рыцарь Вендир старательно раскладывала осколочки так и эдак. Медвежья деревня, потасовка на плато Асулла, очнулась – гроб, и все на этом. Эльфийка быстро оставила бесплодные потуги и сосредоточилась на поисках. Дайен не нравилось обнаруживать Монсун, до странного похожую на мертвую сестру Ее Величества, в случайных местах семинарии. Поэтому книги старшая Бланше стала прихватывать с собой, как и еду. Облюбовала крышу пищеблока, примыкавшего к зданию трапезной, куда дотошная Цэрамото не заглядывала, и проводила там свободное от вылазок в город время.       Во время расследования она случайно наткнулась на упоминания дома аристократов под фамилией «Лехей». Мигом сообразила, что это часть имени волшебника, банным листом прилипшего к волшебнице и компании авантюристов. Долговязый, с безвкусной повязкой на глазу и старомодной манерой изъясняться, по мнению Монсун, ничего особенного он не представлял. За время, что эльфийка провела в пародии на Кальфеон, дифферентность окружающего мира стала неотвратимо ясной. Здесь волшебник был сынком зажиточной семьи, но сбежал из дому, демонстрируя подростковый бунт. Ее, как ту, что из дома выгнали за ее взгляды, это крайне взбесило. К счастью, волшебника в последний раз видели на окраине Медии, после чего его след пропал, иначе Монсун бы с радостью объяснила ему, что он неправ.       Но еще охотнее она бы поболтала с тем рыжеголовым, с которым смахнулась на плато Асулла. Это о нем говорила Хадум, назвав «помехой». Пожалуй, как только расцелует щеки сестры, Монсун стоит поискать незнакомца, потому что несмотря на его частое пребывание в компании авантюристов, эти вшивые «герои» не особо о нем трепались. Разве что после инцидента в Гробнице Черной Звезды все выспрашивали о Лазоревом пламени. Монсун с коровами из Тункуты дел не вела – да и сами Туру не отличались приветливостью. В чем смысл, выяснить не удалось: Исара молчала, словно в рот набрала воды, а пара опрошенных авантюристов только посмеялись над ее легковерностью слухам о том, что в Гробнице помимо Лазоревого пламени присутствовал Владыка разложения.       От скуки она заглянула в храм на богослужение. К удовлетворению сиблингов Цэрамото пропавший Урцер Ласковиц вернулся домой довольно скоро, хотя внятно объяснить свое отсутствие не смог. Но вполне успешно втирал пастве из-за аналоя заезженную пластинку о том, что всем воздастся по делам их – главное, не забывать об откровении всепробуждающей смерти. И таращился немигающим глазом на черноволосую эльфийку – либо Монсун хотелось так думать.       Интересно, боги помимо Хадум существуют? И если да, то что в них божественного? Мнимые ответы на мольбы вахлаков? Если до них вообще кому-нибудь есть дело. Тогда и Монсун смогла бы побыть богом – достаточно только прижать к шее какого-нибудь толстосума ведиант, и ее быстро начнут молить, превратив бас-профундо в фальцет. Монсун не нравилось убивать: обычно это грязно, иногда шумно и всегда неприглядно. Но Монсун нравилось, какое оставалось послевкусие – подобие напоминания, что она выше в пищевой цепочке. А это почти обещание свободы от любых цепей.       Касаемо вынужденного расследования получался замкнутый круг: если нужны результаты, то книги, полные легенд и сухих дат, - скверное подспорье. Все указывало на необходимость выдвигаться в Дриган, а Монсун покидать Кальфеон до встречи с сестрой не собиралась. О решении пойти официальными путями, чтобы увидеться с сестрой, эльфийка пожалела почти сразу. Пусть это давало повод исследовать территорию семинарии, но выбить аудиенцию через Цэрамото оказалось процессом небыстрым – к политическим фигурам не любили допускать случайных прохожих с улицы. Даже если эти прохожие приводили убедительные доводы, подправляя сознание окружающих темной магией. Ждать Монсун тоже не любила. Поэтому пришлось сыграть в блиц.       Накануне Цэрамото орала на учениц особенно самозабвенно, хотя на вкус Монсун ни старшие, ни младшие валькирии от кретинов не отличались. Вымуштрованные девчонки со сдвигом на религиозной почве – какая безвкусица, но сейчас не об этом. Для пробы пера эльфийка выбралась на променад по торговому кварталу.       -Стоит иногда расслабляться, - без стука зайдя в комнату Цэрамото, эльфийка опустила на письменный стол перед валькирией белую провощенную коробку с легким ароматом ванили. Хотя девушка сидела за столом спиной к двери, она не преминула обернуться и пристально всмотреться в лицо гостьи, ожидая подвоха. - У тебя такие напряженные плечи, это плохо скажется на здоровье.       -Что это? – голос ощетинился недоверием.       -Всего лишь пирожные. Угости своих воробушков на попечении. Или съешь все сама – девочкам нужно баловать себя. Не переживай, они не отравлены; если только у тебя нет аллергии на молоко, сахар или заботу, - Монсун коснулась ладонями вздернутых плеч девушки, очертив острые ключицы под саржевым болеро. Вопреки предсказуемому варианту, в котором Цэрамото наградила бы ее тычком локтя в солнечное сплетение, рыжая бестия смолчала, лишь переведя озадаченный взгляд на десерт.       Стратегию Монсун переняла у недоделанного Казановы – Гаррета: если воин в течении этих дней со своим болтливым языком не попал в поле зрения, сияя фонарем под глазом или расцарапанной щекой, то подход отлично работал и в стенах семинарии. При случае парень лип к студенткам, получая за это «очень строгие выволочки», которые больше походили на кокетство со стороны девушек и старших по званию. Так что валькирии могли сколь угодно воздевать меч и брать щит в левую руку, чтобы прикрыть стратегически важные места, но оставались уязвимы со стороны до банального простого и человеческого фланга. Цэрамото Дайен это невольно подтвердила.       За пару дней пребывания среди валькирий Монсун уяснила, что здесь отлично работает фраза «не подмажешь – не поедет». Очаровывать духом Черного Солнца Эльвии не имело смысла: странное поведение заметили бы валькирии, давно знавшие жертву. Для применения силы субъектов тоже не находилось. Другое дело – изъяны светского общества. В прошлом авантюристы называли возникшую связь «дружбой» и носились с ней как с писанной торбой. Наивно и слащаво, но «свои» имели в их рядах множество привилегий в отличии от «чужих». Как хорошо, что у Монсун был учитель по мимикрии в лице Исары, которой не нужно было подражать дружелюбию. Но иногда суррогат ничем не хуже естества.       Немного болтовни ни о чем с Цэрамото («Хорошо сегодня постаралась. Как дела у студенток?»), пара вежливых улыбочек, предложение размяться в спарринге и игра в поддавки («Ах, ты так ловко обращаешься с копьем!»). И вот уже Дайен смотрела не с подозрительностью, а с терпимостью. Например, сегодня с утра не возражала, что Монсун прикорнула в ее комнате вместо того, чтобы прятаться на крыше.       Дайен старательно закручивала волосы в жгут, укладывая на затылке с помощью маленьких шпилек. Видеть ее огненную шевелюру в столь педантичной оправе было непривычно, а потому у Монсун закрались подозрения, что сегодня у валькирии не рядовое дежурство в семинарии. Само собой, Цэра не посвящала эльфийку в очередность распорядка дня и предусмотрительно убирала все документы, что проходили через ее руки, от любопытных глаз. А семинарию битком набивали студентки и инструктора, из-за чего Монсун становилось несподручно совать нос в дела Дайен. Зато никто не мешал сунуть нос в ее личное пространство.       Праздным взглядом Монсун скользнула по туалетному столику валькирии – непрактично узкая столешница, стоический порядок в шкатулке и немного декоративной косметики. Видимо, макияж Цэрамото делала исключительно к праздничным мероприятиям, потому что к баночкам и флаконам прикасались крайне редко. Красивые завитки запылились, а стеклянные камушки поблекли, хотя должны были быть начищены до гладкого блеска множеством прикосновений. Монсун досадливо цыкнула, поднялась с жесткой банкетки и принесла косметичку из комнаты, в которой хранила свои скромные пожитки.       -Что ты придумала? – девушка озадачено следила взглядом за тем, как эльфийка подтянула к столику табурет и развязала шнурок, которым был перетянут мешочек на манер торбы.       -Вроде занимаешь не последнее место среди валькирий, а не понимаешь значимости внешнего вида, - Монсун достала небольшую деревянную коробочку, активно перемешала содержимое, наполнив комнату ароматом камфоры и размокших злаков. – Посиди спокойно. Вижу, не торопишься, так что сейчас сделаем все как надо.       Вещество оказалось доведенным до текстуры крема – маслянисто поблескивающее в свете единственной свечи на трюмо, но быстро впитавшееся в кожу, когда эльфийка умелыми движениями нанесла его на кожу валькирии. Цэрамото задумчиво поморщилась, ощущая приятный холодок на щеках, и глянула в небольшое зеркальце над столешницей: лицо посвежело и стало бархатистым. Вид Монсун красноречиво говорил о навыках в «девчачьих» премудростях – исключая первую встречу, в которую эльфийка предстала после дороги, за внешностью она следила с дотошной педантичностью. Дайен время от времени хотелось извиниться за резкость, но потом Монсун откалывала очередную неуставную шпильку в семинарии, и желание как рукой снимало.       -И зачем это? – не удержалась от вопроса девушка, наблюдая, как она взбивает пуховку, оставив в воздухе облачко пудры.       -Что значит «зачем»? – растертый в пыль порошок имел запах фиалок и был в употреблении едва ли не у каждой аристократки Кальфеона. Пуховка мягко коснулась щек, обрамленных рыжими локонами. –  На войне можешь глину в качестве камуфляжа по лицу размазывать, но если будешь так делать в мирное время, то какая девушка тебя станет уважать? С таким видом битву за право быть первой красавицей в семинарии ты уже проиграла.        -Меня и без того уважают, - не особо убедительно надула губы Цэрамото, а эльфийка с вежливостью, достойной королей, не стала упоминать, что уже оценила ее командный голос.       Вместо этого, покопавшись среди флакончиков и баночек, Монсун достала черную пирамидку из валенсийской сурьмы под колпачком, попросив валькирию закрыть глаза. Осторожными движениями мягко подвела ресничный край, хотя Цэрамото сидела точно на иголках, отчего пришлось придержать свободной рукой ее подбородок. Открыв глаза, девушка едва не столкнулась нос к носу с Монсун – та от сосредоточенности закусила кончик языка, но пойманная с поличным, лишь хмыкнула и вновь запустила руку в мешочек с косметикой.       -И напоследок: уясни, Цэрамото, губки девушки должны выглядеть так, чтобы их хотелось целовать до беспамятства.       Валькирия хотела что-то возразить, хотя бы для приличия, но Монсун коснулась пальцем ее нижней губы, проводя линию густым смолистым бальзамом. После него на кончике языка появился медвяно-сладкий привкус, а удовлетворенная эльфийка наконец отняла руки от лица Дайен, словно не желая больше тревожить произведение искусства. С амальгамы зеркала на валькирию глядела незнакомка с трогательным изломом рыжих бровей и блестящими губами, похожими на спелую черешню. Немного помедлив, Дайен вытащила из опрятной прически шпильки и растрепала волосы, позволив им свободно ниспадать на плечи – от тугого жгута локоны сохранили романтичную волну.       -Мы прямо как на девичнике, - заметила Монсун, складывая коробочки и футляры обратно в косметичку.       -Даже не знаю, не была ни разу на девичниках. А ты?       -Тоже нет. В основном проводила время с сестрой.       -Послушай, - Цэрамото встрепенулась, неожиданно осмелев, - как все-таки это возможно? Твое имя, лицо – очень уж похожи на… ну, понимаешь.       -Все проще, чем кажется, - пожала плечами эльфийка.       -По кому тогда носит траур Ее Величество?       -Не по мне уж точно, будь уверена.       -И все же мертвецы не ходят, не подводят глаза сурьмой и не нарушают комендантский час в военных училищах, - начала волноваться Дайен. Столько странностей и несостыковок; почему она не обратила внимания на это с первого дня?       -Правда? Мне об этом никогда не говорили. Оставлю тебе, - старшая Бланше затянула шнурок, проигнорировав плоскую баночку с помадой. – Все равно этот оттенок не подошел – у меня от него губы… как у трупа.       -Эй, Монсун! – шуточку Цэрамото не оценила, но ее гостья поднялась с места и наклонилась близко-близко к лицу валькирии.       -Цэрамото… нет, Дайен, - мягко начала эльфийка и приподняла подбородок девушки, не позволяя отвести взгляд.       После всех этих цветочно-древесных ароматов от косметических средств не возникало удивления, почему черные волосы пахли мускусом и амброй – но не объясняло, отчего они так похожи на вороньи перышки и завораживающе блестели. Валькирия сглотнула, почувствовав себя до странного неуютно. Ей бы стряхнуть нахальную руку с лица и ощетиниться из-за дерзости, только Дайен осталась покорной, словно загипнотизированная гамельнским дудочником мышь. В комнате стало категорически не хватать света – в узкое оконце всегда почти не пробивалось солнце, а мерцающий огонек свечи лишь прокладывал больше многозначительных теней.       -Раз мы тут такие подружки, - вкрадчиво продолжила старшая Бланше, - может, поделишься, куда сегодня держишь путь?       -С утра офицерский состав предоставил доклады, которые рассмотрит военный совет, - зачем-то ответила Цэрамото, даже не попытавшись быть непокорной. Пламя свечи взволнованно дрогнуло в застывшем воздухе. – Думаю, вскоре собрание закончится, и мне нужно забрать итоговый отчет. Ознакомиться с ним, а потом представить Ее Величеству.       -Хорошая девочка, - Монсун отняла руку от ее лица и развернулась к двери, теряя интерес. – Тебе стоит поторопиться, если не хочешь выбиться из графика. Досматривать завершение фарса эльфийка не стала: достаточно того, что чары сработали как надо. А ей же не терпелось поскорее вымыть руки. И быть может, уже к вечеру удастся познакомиться с сестрой через заботливую посредницу – Цэрамото.       Именно с этой мыслью Монсун отправилась на променад в окрестности парламентского дворца. Уже имея представление о планировке местности и расставленных патрулях стражи, ей предстояло за несколько часов найти способ попасть внутрь. Славно, что эльфийка не вампир и в приглашении войти не нуждалась. А вот знойное марево летнего вечера, распахнувшее практически все высокие рамы для прохлады высокоранговых чиновников, что оттягивали тугие парчовые воротнички и обмахивались перьевыми веерами, пришлось кстати.       Пузатый солдафон, безуспешно пытавшийся казаться ненавистником пива в коротковатой бригандине, и его напарник – тощий как жердь, но в округлой кирасе, имитирующей несуществующее брюшко – каждые 15 минут терялись в лабиринте капителей недалеко от сада. Пришлось постараться, чтобы отыскать подъем к этому месту со стороны реки, зато наградой стали буйные заросли самшитовых кустов. В них-то Монсун и провела последние полчаса, дожидаясь пересменки блюстителей, а заодно усмотрев среди вереницы окон рыжую шевелюру. Если она перепутала Цэрамото с другой валькирией, то шума не избежать – хотя бы до момента, пока эльфийка встретится с сестрой и не объяснится.       Надежный, как хасейские часы, план, ничего не скажешь. Но Дайен не поверила в причастность Монсун к роду Бланше, несмотря на потусторонние чары убеждения и, черт возьми, правдивость истории. А учитывая дотошность рыжей пигалицы, ее уверенности в легенде пришлой странницы можно дожидаться неделями, если не месяцами. Так, во всяком случае, Монсун аргументировала свою несдержанность и желание рискнуть в надежде, что Исара окажется сговорчивее.       Миновав шпалеры, увитые душно пахнущими розами, эльфийка подтянулась к открытой раме, спешно одернула одежду и приосанилась, когда ковролин съел эхо встречи сапожек с полом. С этого момента попытка слиться с тенями только усугубила бы положение, поэтому вывернув из технического помещения, эльфийка оказалась в холле приемной с видом, будто так и надо. В коротком отрезке коридора не было никого кроме вымуштрованных гвардейцев и Цэрамото, самозабвенно уткнувшейся в бумаги на коленях. Валькирия дожидалась незримой отмашки, нервно отстукивая ногой рваный ритм; остальной ряд стройных банкеток, затянутый красным бархатом, пустовал. При появлении нового лица гвардейцы напряженно склонили алебарды, а валькирия даже не отвлеклась, слишком увлеченная своими проблемами.       Когда рука Монсун легла на ее плечо, девушка вздрогнула и наконец подняла голову, инстинктивно поднявшись с банкетки.       -Какого черта ты тут делаешь?! – возмущенно шикнула Дайен, готовая одним только взглядом заставить эльфийку испариться.       -Всего лишь хотела увидеться с сестрой, - из-за небольшой разницы в росте так уж получалось, что Монсун смотрела на валькирию сверху-вниз. И с удовольствием отмечала, что Цэрамото не спешила тянуться к золоченому кортику, украшавшему поясную портупею.       -Я еще не… - девушка попыталась возразить, но тут же оказалась прервана.       -Что ты там несешь Ее Величеству? Какие-то бумажки? – Монсун выхватила из рук валькирии листки, сжав пальцами бок ее талии. Прошлась подушечками по ребрам под тонкой тканью платья, отчего Цэрамото вздрогнула и смутилась, несмотря на явное недовольство. Зато не попыталась вернуть документы – и не обратила внимания на дымку чар. – Посиди-ка передохни, будешь за мной в очереди. Я сама отнесу это Ее Величеству.       Монсун быстро стрельнула глазами по сторонам, опасаясь, что сердце Кальфеона будет защищено от магии. Но оказалась разочарована – почти преступная халатность; белокаменные стены, отшлифованные до гладкого блеска, никак не отреагировали на присутствие колдовства. Позже Монсун поймет, почему Ее Высочеству нет смысла опасаться злонамеренной магии. А пока, выпустив потрясенную валькирию, она шагнула к массивным дверям с витиеватой лепниной. Гвардейцы на входе дождались неохотной отмашки Цэрамото и пропустили гостью, небрежно прижавшую к груди пергаментные листы вместо щита от всех бед.       Это было волнительно словно первое свидание. Звуки вокруг перестали иметь значения – Монсун слышала только свое тихое дыхание и пустоту, что ватой забила уши. Она не удостоила взглядом обстановку кабинета: понятия не имела, какого цвета стены, есть ли под ногами ковролин, чем прихвачены гардины около окна – наверняка вокруг очередная напыщенная клетка. За распахнутой оконной рамой исходил буйством красок сад; на столе в вазе, небрежно раскинув стебельки, цвел лядвенец – единственная деталь, которую заметила Монсун.       С раннего детства Исара любила язык цветов, едва услышала перед сном от матери историю о его существовании. Оказалось, что единого справочника со значениями не существовало: в каждом уголке мира понимали свои вещи в изящных лепестках и упругих листочках. Поэты и художники вносили больше сумятицы красочными метафорами, которые подхватывала людская молва. Так что Монсун приходилось спрашивать сестру о переводе, если та подкидывала ей на туалетный столик цветок, многозначительно перевязанный ленточкой. И спустя многие-многие годы старшая Бланше прекрасно помнила, что колокольчики означали «думаю о тебе», белые маки желали мира и утешения мечтами, в подсолнухах крылось уважение и демонстрация дружелюбных намерений. Что же тогда значил лядвенец?       Она стояла у окна, спиной к двери. Прямая и строгая словно свечка из черного воска. Вместо пламени на белых волосах играли блики, отраженные острыми зубцами золоченой тиары. Расшитая серебром парча обрамляла острые плечи и плавную линию спины, выправленной королевской осанкой. На щеке солнечные лучи вычерчивали мягкий полумесяц.       -Ты раньше времени, Дайен, - заговорила Ее Величество, не поворачиваясь. Голос чистый как заледеневший фьорд, и Монсун забыла сделать очередной вдох.       Не дождавшись ответа, Исара обернулась, но едва ли удивилась – лишь с интересом рассматривала лишившуюся дара речи фигуру старшей Бланше. Монсун же, едва встретившись со взглядом ясных как приливная волна глаз, пересекла широким шагом кабинет, бросила реквизированные бумаги на стол и заключила сестру в объятия. Они не виделись несколько дней, но казалось, что прошла целая вечность. И так безмерно приятно было вновь ощущать белые щекочущие пряди на своей коже, а затем робкое прикосновение рук в ответном объятии.       -Прости, что без приглашения, твое Величество. Высоко же ты забралась, а я никогда не отличалась терпением, знаешь ли, - Монсун с упоением вдыхала незнакомый парфюм, будто заново рисуя в памяти образ Исары.       Раньше младшей не нравились тяжелые ароматы, но сейчас эльфийка отметила, что Исаре замечательно подходила эта композиция. В ней сочетались многогранные ноты с пудровым оттенком и густым, похожим на ладан шлейфом. Отстранившись, Королева махнула рукой, отсылая из кабинета пажа, который стыдливо мялся у дверей – Монсун и не заметила юношу-тень.       -Не припомню, чтобы тебя вообще когда-либо заботили приглашения, - улыбнулась младшая Бланше и провела ладонью по черным, как вороньи перышки, локонам сестры, ни на секунду не сомневаясь в узах.       -Не будешь звать стражу и проверять мое алиби до 7-го колена родословной? – с легким скептицизмом отозвалась Монсун, на что Исара покачала головой.       -Нет, глупышка. Я же знаю, что ты – это ты. К тому же, совсем недавно мы виделись.       -О, да что вы говорите, миледи?       -Перестань, Мон-мон, - беловолосая эльфийка рассмеялась, и смех этот был похож на рассыпавшийся по кафелю бисер. – Никто не видит, так что показательные книксены излишни.       Вот так просто. Если пунктуальность – это вежливость королей, то смелость – единственный опцион простолюдинов. Исара никогда не подводила ее, и Монсун знала, что так будет впредь: ни королевские регалии, ни перемены не могли разделить сестер. Куда там, если это было не под силу даже смерти. Пожалуй, Монсун была даже рада, что рядом больше не терлась сомнительная компания авантюристов. Теперь все на своих местах, и старшая Бланше наконец чувствовала себя счастливой.       Но одна деталь не укрылась от ее внимания:       -«Виделись»? – переспросила эльфийка, наблюдая за тем, как сестра отошла к узкой консоли у стены и наполнила бокал из массивного графина с рубиновой мозаикой.       -Да, двух дней тому назад в компании общих знакомых. Может, вина? – Исара невозмутимо подняла в ее честь золоченый сосуд. – Шато на склонах Вельтара поставляет замечательные напитки. Никакой серендийский эрзац с ними не сравнится.       -Не откажусь, - старшая приняла напиток и пригубила, лишь потом спохватившись, что рискованно пить первой, особенно получая что-то из монарших рук. Сестра не стала бы предлагать яд, Монсун была в том уверена. И все же не следовало терять бдительность.       -Будь добра, пригласи Цэрамото, - Исара не подняла взгляд, пока наливала вино и себе.       Поморщившись от повелительных нот в голосе сестры, Монсун отставила бокал и направилась к двери. На столе своего часа остался дожидаться похищенный у валькирии отчет – Монсун наконец скользнула взглядом по титульному листу. «Рапорт о деятельности инквизиторского корпуса валькирий» – выведено размашистым почерком писаря. И симпатичный вензель подписи, похожий на ребус – «Шамо-Ц.мото Т.Т.», очевидно кто-то из родственников Дайен. «Кальфеонские святоши перестали лицемерить и начали называть вещи своими именами?» - усмехнулась в мыслях старшая Бланше.       У них еще будет достаточно времени, утешала себя Монсун. А пока пусть ее августейшая сестрица еще немного побудет Королевой. ***       У копья древко чудесного голубого цвета – как майский полдень, в который смешивались ароматы вереска и пленительного эдельвейса, а свежий ветерок разгонял солнечные лучи прохладой. К навершию змеился узор из золоченых ромбов, повторяющихся лаконичным паттерном, словно стайка уточек, что вышагивали за гусаком в строгой иерархии. Тулея украшена цветком вальдштейнии тонкой ковки с дотошным повторением природных несовершенств венчика и тычинок. За подток цеплялась грубым узлом прозрачная лента василькового цвета с размохрившимся концом – судя по въевшейся грязи, оружием часто пользовались по назначению.       Перо наконечника начищено до зеркального блеска, а на идеальном лезвии оседали рефлексы от парящих в воздухе источников света. Такое острие могло бы разрезать синих светлячков, даже не касаясь их. Или это огоньки были слишком хрупкими, чтобы приближаться к копью, замаранному бессчетным множеством сражений. Вот почему копье называли «Змеиным» - плоскость гиды изгибалась плавной волной, будто рябь на озерной глади от дуновения зефира.       Помимо сияния бликов лезвие отражало чье-то чумазое лицо: медный оттенок кожи почти не проглядывался за штукатуркой из налипшей на пот пыли и черноземных штрихов. Вдобавок оно было перемазано кровью – собственной или чужой? На щеках брызги вишневого сока, губы в ржавчине, под носом и на висках корочка сангины. И это если не брать в расчет галактики синяков, алые плеяды кровоподтеков и рубиновые протуберанцы гематом, которые расползались не только по лицу, но и по всему телу. Магерт с трудом узнал свое отражение.       Хуже всего оказалась ослепительная головная боль, давившая со всех сторон, словно череп загнали в тиски. Зрение то делалось неестественно четким, то размывалось, и мир начинал вращаться, отчего мутило как от прогорклого медвежьего жира, застрявшего в пищеводе. Сам момент падения едва ли запомнился Магерту; он четко отметил, как подошва скользнула по примятой траве, потеряв опору, потом щекочущий свист воздуха, а дальше сразу начиналось созерцание обстановки. В уши натолкалась толпа непрошеных звонарей, поддерживавших писк набата, от которого становилось сильнее давление на глазные яблоки. Зато на фоне этого очень хорошо получалось не думать о переломах, кои определенно пересчитали ему ребра, и о востром оружии, принадлежавшим не Магерту.       Но копье перед носом редко символизировало что-то хорошее, даже если за ним маячил силуэт строения небывалой красоты. Молодой человек пообещал себе, что непременно полюбуется острогом, похожим на кремовый торт из лазурного авантюрина и кварцита – если доживет до подходящей возможности, разумеется. Потому что, судя по разделению на спутанное сознание и пронизанное болью всех колоритов тело, ему досталось немного больше, чем полагалось. А ведь вне пещерной утробы едва рассвело.       С протяжным стоном, который больше походил на скрип осыпающегося песка, он повернул одеревеневшую шею, следя взглядом за выводком ромбов на древке – вверх и выше, выше. Ратовище крепко, до побелевших костяшек, сжимали пальцы с коротко стриженными ногтями – чистые бледные полумесяцы, но боковые валики обветрены и окружены заусенцами. В горах суровый климат, ничего не попишешь. Еще с ночи по земле то там, то тут виднелась мерзлая крупка, а изо рта скупыми клочками вслед за дыханием вырывался пар.       Тонкие запястья обнимали наручи, обтянутые синим шелком и подбитые мехом, из-под которого выглядывали массивные металлические заклепки. Но что странно: предплечья и плечи оставались обнаженными под бесстыдным взглядом стылого воздуха, следом ключицы прикрывала легкая вуаль с завязками-кисточками; нагрудник из вареной кожи, укрепленный вставками чепрака, вовсе оставлял открытую полоску между набедренником и пространством под ребрами. Магерту было холодно: принудительный спуск и возлежание на каменном полу быстро вытянули из разгоряченного бегом тела жар. Копейщице было плевать – и на морозец, и на состояние незваного гостя. Лицо, которое при любых других обстоятельствах можно было назвать миловидным, украсили сошедшиеся к переносице в гневном изломе брови.       -Именем праха в прах обращенных, ты приговорен к смерти! – выкрикнула она и, вырвав оружие из трещины в земле, воздела его наизготовку.       Все-таки ему не светило насладиться видом дивной крепости, потому что побыть себе адвокатом не выдалось случая. Возможно, Магерт и сумел бы выдавить из себя что-то помимо свистящего дыхания, но не представлял себя в роли дипломатического переговорщика. В такой ситуации хорошо бы говорить голосом секиры и мощи, но оружие он выпустил из рук, когда соскользнул в провал. Лежит себе теперь где-то неподъемной для большинства ношей – как и берет Магерта, слетевший с буйной головы. А нет, вон он: расслабленным кулем повис на огрызке балки, которую падая снес молодой человек.       -Тебе… - с трудом выдавил он, превозмогая боль, прострелившую от движения позвоночник, - …не холодно?       Какая глупость. Копейщица вот-вот оборвет его никчемную жизнь, а Магерта интересовало только, как она умудрялась не покрываться гусиной кожей в стылой пещере, облаченная в шелк и красоту. Он даже не стал наблюдать за реакцией; просто зажмурил глаза, стараясь лишний раз не тревожить избитое тело. Без ярости и адреналина оно сделалось хрупким и безвольным, словно это не Магерт последние 10 лет пытался вырвать у судьбы каждый прожитый день. Любой ценой: скрываясь, вгрызаясь в жадные руки, убегая, обманывая, путая следы, путаясь в следах и в итоге потеряв дорогу домой. И все ради нового краденного глотка воздуха, который пах горными вершинами и горечью углей?       -Не нужно, Хина! – послышался мягкий голос под сводами пещеры. Сладкий, как текучий янтарный мед, и ласковый, как колыбельная матери.       Омуа никогда не пела ему песен, но почему-то Магерт считал, что они должны звучать именно так: будто способны отогнать любую напасть, вселить надежду, залечить кровоточащие раны и ноющие в плохую погоду шрамы. Может, даже повелевать этой самой погодой, чтобы поля люпинов и рододендронов всегда освещало солнце, а бури и метели не волновали чуткие цветочные сердца. Ну, этого уж точно не могло быть – повелителей неба в Дригане, а может на всем белом свете давно не осталось. Как и драконов в целом. Теперь это наряду с мечтой о колыбельной – несбыточная греза об Эдеме, способная только заморочить спутанное сознание.       Однако, воительница не нанесла удар, словно тоже слышала чужое предупреждение, и оно имело над ней власть. Когда-то Магерт читал о маэвах – прекрасных девах из далеких краев, что держали оружие с легкостью и грацией певчих птиц. Их змеиные копья и катаны не знали милости, а луки разили без промаха, так что он не обманулся при виде изящества девушки. Скорее ощутил предрешенный исход встречи. В лучшей форме Магерт мог бы попытать удачу и схватиться в кровавом вальсе с заморской жемчужиной – и противопоставить разящей зарнице тяжеловесную силу многовекового гнева, рожденного страхом. Но сейчас он не видел смысла даже открывать глаза; все равно приложился головой и взор застилал мутный туман, от которого мир двоился, а от робкого света ломило под черепом.       -Он один из нас, - продолжила ничейная речь, едва не умоляя. – Если не забыла обет хранить тишину в Колыбели, так вспомни о том, что возвели ее ради нашего покоя.       -Уртона? – маэва не утратила воинственного настроя, но прозвучала как-то неуверенно. Звякнула о камень гида оружия, и Магерт ощутил слабую дрожь земли. Или просто был близок к тому, чтобы отрубиться.       -Позаботься о том, чтобы он выжил. Пожалуйста, - взмолился голос сострадательной элегией. – Только так можно разорвать сансару наших и их ошибок.       Разочарованно выдохнув, девушка подождала немного, но больше ответов на последовало. Магерт с трудом разлепил заплывающий глаз – и тут же пожалел об этом, ибо стены накренились, угрожая сложиться как карточный домик, а пол превратился в отвесную горку, к которой он почему-то прилип и не падал. Едва смог поверить, когда наткнулся на взгляд маэвы, сменившей гнев на сердобольную снисходительность. На том молодой человек и провалился в забытье. С обломка трухлявой балки на заиндевелую землю свалился Магертов берет.       *       Ему снился заснеженный хутор. Не какой-то конкретный, но собирательный образ из жизненного опыта. Таких десятки по всему Дригану, каждый уникален и неповторим: по-своему пахнет, полнится разными звуками – будь то труд, тембры голоса или наречие и присказки. Одни из них ближе к небу, теряясь в облаках, что укрывали горные вершины, другие мирно спали в лощинах, спасая на сваях дома и амбары от влажности. Где-то круглый год не сходил снег, а вокруг некоторых жила вечная весна в невообразимом множестве ростков, что сменяли друг друга сезон за сезоном.       Над головой алел закат, дожигая в печи несуществующий день; между куполов юрт прохаживались люди – некоторые лица казались Магерту знакомыми, а чьи-то черты было не разобрать. Провощенные факелы жарко пылали в тон солнцу и потрескивали от перепархивающего снега. По периметру селение огораживал частокол, ощеривший плохо подогнанные по высоте колья в лицо редкой опушке леса и приветливо распахнувший зёв ворот.       Выглянув за околицу, чтобы получше определить местность, Магерт едва не повалился в сугробы, шарахнувшись от всадника. Некто плотно замотанный в шкуры гнал коня и резко затормозил, оказавшись на территории хутора; неуклюже спешился, прижимая к груди громоздкий сверток длиной в 2 локтя. На безмолвного зрителя, для которого и проигрывался этот сон в голове, никто не обернулся, зато к всаднику поспешили двое односельчан: один взял скакуна под уздцы и повел к навесу, заменявшему стойло, второго же Магерт узнал. А присмотревшись получше, опознал и всадника.       Санжа и Хулагэ – первые неравнодушные помимо Яэлун, чьи имена он выучил после Омуа. Всадник был славным охотником, которого ценил весь хутор, в котором вырос Магерт. Кормил все селение в злые стылые месяцы зимы или становился единственной надеждой в неурожайные года. Обучал молодняк ремеслу и всегда подначивал детвору, что сидеть с пустыми руками или бесцельно баловаться играми негодно – лучше пусть мездрят шкуры или колют щепу на растопку. Санжа и Магерта учил многому, хотя не все пошло в прок: стрельбу из лука парень так не освоил, а от чарки с медовухой, которую был вынужден выпить в свой 12-ый день рождения, и вовсе отказался бы.       -В дом, в дом, - затараторил охотник, поманив за собой товарища к затянутой белым войлоком юрте.       Это строение Магерт признал сразу, ведь в нем провел почти все отрочество. Отодвинув в сторону обомлевшую хозяйку, Санжа наконец отнял от груди сверток, бережно укладывая на стол поближе к очагу, и приподнял край выделанной шкуры – Хулагэ и его супруга в один голос ахнули.       -Мальчика в горах нашел. Еще живой… - поведал охотник, словно делясь с присутствующими секретом.       Заглянув через плечи сгрудившихся взрослых, Магерт догадался, что хилым мальчишкой, укутанным в ворох шкур, которые Санжа вез на продажу, был он сам. Хозяева юрты – супруги Хулагэ и Яэлун – приютили найденыша-подснежника и растили как родного. Во сне расторопная старушка и флегматичный дед были еще молодыми – еще бы, ведь с того дня миновало не меньше 20-ти лет. А от картины, как с оханьем Яэлун принялась суетиться, чтобы согреть ребенка, пока Санжа рассказывал детали, а Хулагэ подкидывал дров в печь, у Магерта защипало в носу. Названная матушка уже тогда едва заметно шаркала, подволакивая правую ногу из-за травмы в колене, и шутливо бранилась на все подряд, напоминая жужжание роя шмелей. От Хулагэ всегда пахло табаком и топленым маслом – шар тос, ради которого хозяин держал яков на пастбище в долине ниже хутора. Магерту часто приходилось заниматься скотиной, рано став подспорьем названного отца. Гонял с соседскими мальчишками стадо на водопой, вычесывал костяным гребнем курчавую шерсть, собирал по лесам мох и лишайники, а заодно втихую подкармливал яков рапсовым жмыхом, от которого они были без ума.       В первый день после пробуждения мальчишка только плакал и бездумно звал Омуа, позабыв все остальные слова кроме ее имени. Яэлун до того распереживалась, что муж выдворил ее к товарке заниматься рукоделием, а сам принялся баюкать на руках юродивое дитя. Хотя мальчик казался уже большим для того, чтобы его утешали, качая в колыбели на сгибе локтя, это помогло успокоить его горе. Вымотавшись, он снова уснул, а когда проснулся, то простодушно поверил в обещание Хулагэ и Яэлун позаботиться о нем. Суровый климат рождал горячие сердца и мудрость, что выжить в снегах можно только помогая попавшим в беду - и для супругов не стало обременительным нежданное пополнение.       Магерт обернулся, заслышав недалеко от частокола протяжный напев жалейки – и полотно сна перетекло в новую сцену. Хутор остался прежним, но вместо сумерек искрился ясный день: насыщенная синева неба, бездонная в своей свежести, от распалившегося солнца сугробы блестели сонмом драгоценных снежинок. В центре поселения исконно горел очаг, обложенный вокруг мостками из набросанных досок, и по ним носилась детвора, почувствовав погожий денек. Магерт рос обычным ребенком: в чем-то смышленый, местами неусидчивый и неуклюжий, иногда обгонял сверстников, а временами оставался непонятым.       Докопаться до истины, откуда в окрестностях Молнии Бронте взялся мальчишка, не вышло – маленький Магерт не знал ни своего возраста, ни происхождения и с трудом говорил, хотя по возрасту вполне мог болтать без остановки. Только тыкал пальцем на гору, где гнездились самые жгучие морозы, и с тоской звал Омуа. Хотя бы имя свое знал; даже запинаясь поведал, что по словам Омуа оно значило «чаяние».       И сейчас, во сне, он со сбившимся набекрень шарфом гонялся за девчонкой, чьи волосы были заплетены в две тугие косички, перемотанные пестрыми лентами. Девочка размахивала над головой обрывком веревки и вопила каждому встречному о том, что Магерт не умеет вязать силки, поэтому упустил кролика. Со слезами на глазах мальчишка пытался то ли перехватить неудачный трофей, то ли повалить задиру в снег и накостылять за оскорбленную честь. Вроде, ему было лет 11 или 12 тогда, но случай отчетливо въелся в мозг. Девочку звали Видади, что переводилось как «любовь и дружба», только вопреки этому она высмеивала Магерта все детство при любом удобном случае. Если бы это у него были косички, то Видади непременно дергала бы за них с завидной периодичностью.       Очередной вираж подле очага, и девочка нырнула в шатер кузнеца, чтобы найти свежие уши для хвастовства. Пока Видади скороговоркой повторяла в сотый раз избитую песню, мальчишка мялся у входа, не решаясь накинуться на нее в присутствии здоровенного мастера с хмурым взглядом. Вообще-то, он уже знал, что Бено не так уж страшен – пусть выглядел, как затишье перед бураном, но с детьми и соседями был ласков, словно северное сияние. Как-то Магерт даже получил от кузнеца засахаренные борцоки, которые оказались вкуснее, чем у названной матушки.       Не выдержав вероломного позора, мальчишка повалился коленями на устланный коврами пол и горько зарыдал – Видади тут же затихла, перепугано сунув веревку за спину. Кузнец поднялся из-за стола, оставляя полировочную щетку без дела, выпрямился во весь огромный рост, едва не заслонив весь потолок шатра, и строго глянул на девочку из-под густых бровей. Даже Магерт струхнул, не то что Видади. Но кузнец не стал ругаться, а по полочкам объяснил девочке, почему ее поступок задел Магерта и стал чрезмерным для детской шалости. Влажно засопев, Видади со скрипом извинилась и вылетела из шатра, оставив среди груды заготовок обрывок неудачных силков. А чтобы успокоить мальца, Бено достал из резной шкатулки симпатичную свистульку – он такие сам стругал из костей яков долгими вечерами у жаркой печи.       Красивая была вещица: в форме птички, похожей на трясогузку, воздевшую головку к облакам, а в кончик хвоста можно было дуть, чтобы получился переливчатый свист. Жаль, что пришлось оставить ее там же, где сгинули все мирные дни. Наполненное страхом и заменившее жизнь существование началось без особых фанфар; так всегда бывает – первые выстрелы очень вкрадчивые.       Сначала к мальчишке стали приходить красочные сновидения, в которых уветливый голос, похожий на материнский, рассказывал сказки о стародавних временах. Он сразу признал в гостье из снов свою Омуа и сам стал умолять поделиться историей драконьего племени. Однако, не елейные былины родились из темноты небытия, но полные горечи и несправедливости стенания. Дриган – край драконов и заснеженных гор – принес чудесным существам мало счастливых времен. А потом Омуа начала шептать о мести, о воззвании к правосудию.       Напуганный и расстроенный Магерт поделился этим с приемными родителями, а они вполголоса заговорили о проклятии Шереханов и настрого запретили болтать об этом. Потом в отчий дом заглядывал чужак в диковинной одежде, но Хулагэ и Яэлун отослали мальчика из юрты и беседовали наедине. На Магерта никто не стал смотреть косо как на прокаженного – приемные родители так и вовсе успокаивали и заверяли, что это просто кошмары, которые уйдут на рассвете и однажды больше не вернутся. Только вот получилось наоборот.       На хуторе все чаще стали вестись разговоры о плохих знамениях. Когда Магерту стукнуло 15, он хорошо знал позицию, которой придерживались селяне – но от Омуа ведал и другую правду. Шепотки и слухи были убеждены, что поселение проклято, ведь в любом роду были выходцы из клана Шереханов. А может, многовековой гнев драконов тенью накрывал весь Дриган, и от него не скрыться никому из рожденных на заснеженных склонах, на окропленных кровью землях. Правда была проще.       Его Омуа – Лабреска – ненавидела все сущее. И молила своего сына о мести до его 16-летия. Когда же луна взошла над хутором в день, отличный от давней даты попадания Магерта в поселение, Омуа стала требовать. На утро он с ужасом обнаружил на теле живопись, выведенную драконьей кровью и въевшуюся намертво. Синие узоры словно чертили дорожки неведомой карты на бледной коже и говорили на наречии мертвых – Магерт догадывался, о чем.       Пока солнце не скрылось за пиками хвойного массива, он не покидал стен дома. А как сгустилась тьма, матушка Яэлун собрала узелок и велела Магерту бежать под покровом ночи куда глаза глядят – и никогда больше не возвращаться. Хулагэ объяснил, что как бы ни любили мальчика-подснежника на хуторе, со временем страх перед гневом Лабрески подъест все благое и покажет неприглядные стороны человеческой натуры.       Не понимая, что он сделал не так, Магерт был вынужден покориться, надеясь, что названные родители руководствовались заботой, а не боязнью. Или если боялись, то за него, а не его самого. Ведь странно было слышать о любви, когда Магерта гнали прочь; и почему тогда Яэлун тихо давилась рыданиями, а Хулагэ украдкой смаргивал соринки в глазах. Оставшийся за спиной хутор утонул в снегах и бледном свете луны, который затопил пространство сна приливной волной. Продолжение Магерт знал и без напоминания: следующие 10 лет дни будут похожи друг на друга как под копирку. Пожалуй, кроме одного – в который он понял, что злые языки, от которых хотели оградить названные родители, не просто бредня для непослушного мальчишки.       Веления Лабрески никуда не делись; то просили, то угрожали, то заговаривали зубы сладкими речами, но суть оставалась одна. Омуа призывала взять и покарать их. Кого конкретно – непонятно. Всех потомков Шереханов? Всех, кто вырос на вскормленной драконьей кровью земле? Несмотря на сочувствие к боли Омуа, Магерт не разделял ее гнева. Хулагэ, Яэлун, Санжа, Бено, Видади – и другие жители хутора уж точно не причиняли зла драконам, что бы ни произошло в прошлом. Сигилы на коже продолжали петь мадригал возмездию и учили материнским голосом, как распалить этот гнев в праведное всесожжение именем праха в прах обращенных драконов.       Сменялись луны на небосводе, солнце нарождалось с востока и умирало на западе много раз; Магерт через наброски сна смотрел, как сам давным-давно спустился с горы, укрывавшей ставший домом хутор, и начал путь, не знающий конца. Сначала шел пока, не опустел узелок со снедью, а знакомые нагромождения домиков соседних селений не остались позади. Останавливался там, где не знали его лица, брался за любую работу или предлагал немного лесной дичи, чтобы запастись провиантом для нового перехода. И вострил уши, какая ходила молва среди разных людей.       А судачили они и про ненависть Лабрески, предвестником которой стала зловещая тень над хребтом Гервиш, размахом древних крыльев обещавшая пожрать солнце с небосвода. Говорили о найденной рядом с лесом Нефритовых звезд секирой – Омуа повелела забрать ее, и Магерт точно лунатик сделал это, обнаружив себя на утро в незнакомом месте. На руках засохла кровь, а бок холодил металл оружия, которое теперь принадлежало ему. Пугливо сплетничали о Страже, что урожден сыном Лабрески и однажды придет наказать потомков Шереханов, смывая драконью кровь человеческой. На это Магерт с деланным ужасом округлял глаза – и держался подальше от сплетников. Потому что они же говорили, что сохранившие достаточно неразбавленной доблести Шереханов защитят Дриган и уже вышли на охоту.       Тот злополучный день, когда молодой человек уверился в правдивости этой байки, казался началом благодатного штиля. Он не помнил, сколько прошло с разлуки с отчим домом, но достаточно, чтобы поверить, будто достаточно забрести на край света для становления тенью. Очередным приютом стал маленький кишлак на 4 дома, жавшийся к самой окраине Дригана. Аксакалу Магерт солгал, что сбежал от семьи, когда его захотели женить по расчету – улыбчивый сухопарый старичок понимающе расхохотался и не стал выспрашивать подробности. Здесь, среди раскисших глинистых дорог и высоченных стволов плосковеточника еще не слышали тревожных настроений о возмездии и наступающей на горло смерти.       В следующий же вечер на змеящейся ленте дороги возник отряд всадников, который через несколько часов въехал в поселение. Прозорливый староста затолкал Магерта в погребок и велел сидеть тихо как мышь, а сам направился встречать гостей, оказавшихся вооруженными до зубов. Молодой человек следил за сценой на улице затаив дыхание – и с ужасом отметил, что один из отряда ему знаком. Громадный как кучевое облако кузнец Бено кивал в такт дребезжащему голосу аксакала.       Староста отослал воителей, ясно дав понять, что не потерпел бы звон стали рядом с домами на территории кишлака. Там жили честные люди, славословившие предков, и не нашлось места кровожадной бестии, которую искали гости, назвавшись добрыми потомками Шереханов. Если для их предков было подвигом обагрять землю, то по мнению аксакала лучшим уроком, который могли вынести из истории правнуки – это стремление к миру. Но никого не интересовала его мудрость: вооруженные гости желали выкорчевать потенциальную угрозу с корнем, а затаившийся Магерт… ну, хотел жить. Даже если уже сомневался, что на самом деле не представляет никакой угрозы.       Заверениям аксакала, что нет в кишлаке никаких юнцов с секирой наперевес, не поддались. Поначалу охотники лишь вознамерились перевернуть вверх дном каждую крынку в халупах, грубо расталкивая кметов, что пытались защитить свою приватную жизнь. Но изматывающие поиски и вожделенная близость к их завершению подточили терпение. Ставший фоном страх избавил от человечности, призвав воителей сравнять с землей кишлак, решивший укрывать Стража –в сгустившейся темноте началась резня. Вопли малочисленного населения быстро стихли, но остовы подожженных лачуг тлели до самого рассвета.       Самое досадное, это не помогло выкурить Магерта – он улизнул в путаницу леса, едва взгляды охотников отвлеклись от погреба, ставшего убежищем. Исход побоища молодой человек обнаружил по утру, когда все же нашел в себе смелость вернуться. Нежеланных гостей простыл след – а живой звук кишлака сменила мертвая тишина. Остались угольные головешки, хлопья пепла, остывшие тела – и Магерт, который воочию узрел, о чем предупреждал названный отец. Он давился желчью и сожалениями, что трусливо сбежал, пока копал неровные могилы для останков добрых жителей кишлака, которые не стали его третьей семьей. Позже слухи извратят историю так, будто резня в поселении на окраине Дригана - дело рук Стража, а не тех, кто на него охотился.       И чему это научило Магерта? Побег от смерти, подгоняемый страхом, продолжался еще много лет, пока этим утром молодой человек не свалился в пещерный грот, перед этим забрав несколько жизней преследователей. Только вряд ли громада ужаса, выросшая перед замаячившей местью драконов, остановится из-за лужицы крови. Это во сне сцены сменяли друг друга, словно стеклышки в провернувшемся калейдоскопе, а люди казались лирическими героями – или злодеями. В реальности же история растянулась на непримечательное десятилетие, которое оставило после себя лишь горькое послевкусие. Что будет дальше? Возможно, Магерт только сильнее озлобится и двинется в шорах из грез Омуа о мести, вырывая очи и злые языки. А может, не проснется больше никогда – прямо как Бено. Так ему и надо.