Испытание тремя идиотами

      — Ника, блядь, бегом собирайся и выезжай ко мне! — её подруга выпалила в трубку радостным, слегка осипшим от крика и явно подкрашенным алкоголем голосом. Фраза врезалась в ухо с такой силой, что Ника машинально отдернула смартфон, будто из него сейчас вылезут длинные, цепкие руки и притянут её за шиворот прямиком в этот бурлящий ад веселья, от которого её тошнило уже на расстоянии.       — А? Чего? Куда? — выдавила Ника, прекрасно расслышав каждый звук. Она просто отчаянно, всем нутром хотела верить, что это галлюцинация, вызванная переутомлением или, на худой конец, пищевым отравлением.       — У нас тут тусовка, я одна девочка, а с тобой веселее будет, ты же понимаешь! — не унималась подруга, и в её голосе звенел тот самый металлический блеск предвкушения хаоса. — Короче, отказ не принимается, хуй тебе. У тебя час на сборы, жду тебя, родная!       Ника уже открыла рот, чтобы выдать что-то из своего фирменного арсенала в духе «Иди ты нахуй со своей тусовкой, я тут с собакой и сериальчиком договорилась». Но её опередили грустные, протяжные гудки в трубке. Сброс. Чистой воды предательство и ультиматум, поданные под соусом показной заботы.       С тяжёлым, театральным вздохом обречённой жертвы она медленно поднялась со своей уютной, тёплой кровати — этого святилища лени и покоя. Лицо её отражало всю гамму недовольства: от лёгкого раздражения до глубочайшей экзистенциальной тоски. «Кто, интересно, там будет? — лихорадочно думала она, таская из шкафа хоть что-то, похожее на «выходную» одежду. — Хуй его знает. Очень ли хочется? Нет, блять, совсем не хочется».       Но тут же в голове завёлся противный, здравомыслящий червячок: «А с другой стороны… Сидишь тут, как плесень на обоях. Пора бы и развеяться. Мало ли, новые лица, новые… перспективы». Последнее слово она мысленно произнесла с такой иронией, что сама чуть не фыркнула. Но слабая надежда, что знакомства окажутся хоть сколь-нибудь полезными или, на крайний случай, не смертельно скучными, всё же теплилась. По крайней мере, ей отчаянно хотелось в это верить, чтобы оправдать предстоящие муки.       Ника была человеком не то чтобы асоциальным. Скорее, избирательно-социальным. В кругу близких она преображалась: становилась тем самым моторчиком, тем самым генератором безумных идей и фраз, от которых хоть стой, хоть падай. Её цитатник можно было разбирать на афоризмы, а личный сборник шуток и фразеологизмов давно пора было издавать отдельной книгой. Некоторые её перлы жили в диалогах друзей месяцами, обрастая легендами.       Вспомнить только ту самую коронную шутку «Сахарку?», которая всегда сопровождалась обязательным, абсолютно дурацким жестом — тряской рукой около паха. Объяснять его смысл («дрочка», если что) было уже даже как-то неприлично. Все и так всё понимали. А если не понимали — тем хуже для них.       С абсолютным, почти олимпийским успехом добравшись на такси (водитель всю дорогу молчал, и за это Ника мысленно вписала его в список святых), она вышла у большого двухэтажного дома, который в эту ночь больше напоминал эпицентр вулканической активности. Из каждого окна били фонтаны света, криков и смеха, а фундамент, казалось, слегка подрагивал от мощных басов музыки. Музыки, которая, к слову, была решительно, категорически и нахуй не в её вкусе — что-то между клубным техно и криками умирающих тюленей, но пьяной толпе, видимо, нравилось.       Была уже глубокая ночь, та самая, когда лица в темноте сливаются в одно пятно, и отличить друга от случайного прохожего — задача уровня высшей математики. Ника уже потянулась к телефону, чтобы написать «Где ты, чертила?», как вдруг:       — Ника-а-а-а-а-а-а-а!       Этот протяжный, слегка визгливый клич прорезал воздух, словно сирена. «Ясненько, — с ледяным спокойствием констатировала про себя Ника, — кто-то уже успел усинячиться по самую хрюшу, а то и во всю „Спокойной ночи, малыши!“ целиком».       Её подруга, совершая сложные пируэты и описывая ногами замысловатые геометрические фигуры, пошатываясь, двигалась к ней навстречу, широко раскинув руки для объятий. Позади неё, как верные оруженосцы за нетрезвой королевой, стояли несколько молодых людей. В их глазах читалась не столько радость, сколько бдительная усталость сапёров, готовых в любой момент броситься разгребать последствия её веселья. И они были правы: эта девушка не просто могла учудить — она, блять, дышала этим, казалось, каждая её клетка была запрограммирована на создание хаоса в режиме реального времени.       Они тепло (со стороны подруги — липко и с размахом) обнялись, и Ника, словно пленница, была препровождена в самое пекло. Подруга усадила её за стол, заваленный объедками и пятнами, с материнской заботой предложила «чего съестного» (вид чего-то, похожего на засохшую пиццу, заставил Нику вежливо отказаться) и налила полный стакан какой-то подозрительной алкогольной бурды цвета антифриза.       Атмосфера в доме стояла та ещё, колоритная. Это был живой учебник по состояниям человеческой души под градусом. В одном углу шла ожесточённая битва за покерный стол, где лица игроков были серьёзнее, чем у разведчиков на задании. В другом — кто-то с пафосом рассказывал историю из жизни, которую все уже слышали три раза, но делали вид, что впервые. Кто-то уже мирно, как младенец, почивал в алкогольной коме, устроившись прямо на полу, и выглядел счастливей всех присутствующих. В общем, стандартный набор, классика жанра, бытовая живопись маслом.       И тут… Тут её взгляд наткнулся на него.             Парень, не особо высокий, но с такой подачей, будто каждый его сантиметр был выточен на заказ, стоял чуть поодаль. Он что-то увлечённо обсуждал с другом, жестикулируя, и весь свет в комнате, казалось, любил его больше других. Но Нику зацепило не это.       На нём была чёрная футболка. Обычная, вроде бы. Но, блять, настолько обтягивающая, что, казалось, его впихнули туда при помощи шпателя и вазелина. Она была не просто тесной — она была вторым кожным покровом, откровенным признанием в любви к собственному телу. Ткань свято чтила каждый рельеф, каждый изгиб, каждый бугорок пресса и бицепса. А тело под ней… Тело было не просто накачанным. Это было произведение искусства, насмешка над генетикой обычных людей. Он был не обычным мальчиком, а почти что греческим богом, сбежавшим со страниц мифологии прямиком на эту хренову тусовку.       Его мышцы, чётко прорисованные под тканью, словно шептали, нет, кричали Нике на универсальном языке желания: «Потрогай нас! Сожми! Ущипни! Убедись, что мы настоящие!». И с каждой секундой, с каждым ударом этого ублюдского техно в ушах, ей становилось всё тяжелее, почти физически невыносимо, игнорировать этот наглый, немой, но такой красноречивый призыв.       Она рефлекторно, с силой заведённой пружины, ткнула свою подругу острым локтем в бок. Та дёрнулась на месте, как подстреленная, едва не расплескав свой драгоценный, цвета мутной болотной жижи коктейль прямо на собственную блузку — последний оплот хоть какой-то презентабельности. На лице подруги уже начала складываться гримаса священного недовольства, но Ника, резко развернувшись к ней, впилась пальцами в её плечо и притянула к себе так близко, что от ее лица отчетливо пахло перегаром.       — Это, блядь, кто такой? — прошипела Ника прямо в ухо, и в её голосе была хрустальная, ледяная ясность, делавшая её трезвее и серьёзнее всех греющихся в этом алкогольном угаре. Она была сосредоточена, как снайпер.       — Где-е-е? — протянула подруга, её пьяный взгляд поплыл по комнате, с трудом фокусируясь на мелькающих лицах, будто она пыталась поймать сачком бабочек в тумане. Картинка перед глазами явно плыла, и выбрать из этого калейдоскопа один конкретный объект было задачей не из лёгких.       Ника, стиснув зубы от нетерпения, взяла дело в свои руки — буквально. Она двумя ладонями, с силой архивариуса, фиксирующего ценный экспонат, схватила голову подруги. Затем, с упорством танка Т-34, медленно и неумолимо развернула её в нужном направлении, нацелив взор, как прицел, прямо на греческого бога в обтягивающей футболке.       Подруга чуть потупилась под этим физическим и моральным давлением, её мозг, залитый алкоголем, с трудом соскрёб информацию со своих извилин.       — А э-э-это… Ски-и-и-ис… — выдавила она наконец, растягивая имя с пьяной нежностью.       Имя прозвучало слишком громко, слишком звонко, перекрыв на секунду даже грохочущий бит. Ника, запоздало осознав провал в оперативной секретности, шлёпнула ладонью прямо на рот подруге, но было уже поздно. Эффект был достигнут.       Парень по имени Скис обернулся. Его взгляд, острый и немного рассеянный от выпивки, скользнул по подруге и приземлился прямо на Нику. Он смотрел на неё с тихим, непроницаемым любопытством, и ей показалось, что этот взгляд проникает сквозь кожу, череп и смотрит прямо в её душу, где в панике метались вопли «АААА, КАКОЙ ПРИДУРОК!».       — Э-э-э… Всё нормально! — выпалила Ника, и её голос прозвучал неестественно высоко и фальшиво, как у аниматора на детском утреннике. Мозг, объятый паникой, решил, что лучшая защита — это нелепое нападение. — Кефир! Кефир у меня дома скис. Не ты. Ты — Скис.       В её голове воцарилась оглушительная тишина. А потом мысленный кулак, тяжёлый и обидный, со всей дури врезал ей по затылку. «Молчи, — прошипел внутренний голос, — просто нахуй замолчи навсегда. Вырви себе язык и выкини в окно. Отключи, блять, речевую функцию, как ненужное дополнение!»       Но Скис не рассмеялся. Не скривился. Он лишь дружелюбно, чуть замедленно, растянулся в улыбке. Широкой, немного кривой, но искренней. Он медленно моргнул, его тёмные глаза на секунду смягчились, словно он не просто услышал её идиотскую реплику, а одобрил её, принял эту неловкость как данность и дал понять: «Всё окей. Я понял. Кефир, я, бывает». Это был жест не снисхождения, а какого-то странного, пьяного рыцарства.       И от этого Нике стало одновременно и легче, и еще в тысячу раз неловко.       Ника ответила ему такой же нервной, вымученной улыбкой — губы растянулись, а глаза кричали о паническом желании провалиться сквозь землю. Всё это время её руки, действуя на автономном режиме глушения позора, продолжали держать подругу в захвате. Та уже не просто пыталась вырваться, а титанически, с пьяным упорством, билась в её хватке, потому что ладони Ники закрывали теперь не только рот, но и нос. Случайность ли это была? Абсолютно нет. В голове Ники промелькнула ясная, почти милосердная мысль: «Если эта дура сейчас не помрёт от асфиксии, то её хотя бы вырубит на пару минут. Так, для профилактики, чтобы не расслаблялась и не орала всякие имена вслух».       Но этот неловкий обмен улыбками — её кривой гримасой и его дружелюбной усмешкой — был грубо прерван. Голос, прорвавший общий гул, принадлежал имениннику, виновнику всего этого алкогольного торжества. Он встал на диван, покачиваясь, но с важным видом капитана, объявляющего боевую тревогу.       — Так, народ, тишина! А теперь играем в прятки! — прокричал он, и в его глазах горел огонь садиста-энтузиаста. — Правила простые, как три рубля: сейчас я вырубаю свет во всём доме, и у вас будет три минуты, чтобы найти себе нору! Сначала выберем, кто будет искать!       Суть игры была до примитивности проста и от того гениальна в своей жестокости. Полная, кромешная темнота. И в ней нужно было на ощупь, набивая шишки, отыскать хоть какой-то угол, шкаф или нишу, чтобы забиться туда и замереть, как мышь, услышавшая кошачьи шаги. Сидеть тихо, не дышать, пока тебя не найдут по смеху или по запаху перегара. Либо, если повезёт и «водящий» пройдёт мимо, можно было рискнуть и сменить дислокацию, превратившись в призрака, шаркающего носками по паркету.       Главная сложность и потенциальный источник дичайшего позора заключалась в том, что народу была тьма. И в кромешной тьме физика работает против тебя: шансы втиснуться в один тёмный угол вдвоём, втроём, а то и вчетвером с незнакомым человеком ронялись до неприличных величин. Перспектива оказаться в тесном пространстве лицом к лицу с кем попало — от того самого Скиса до спящего в углу незнакомца — добавляла игре остроты, граничащей с экстримом.       Ника и её подруга, отбросив все недоразумения, быстро начали шептаться, как заправские разведчицы перед вылазкой.       — Куда, куда? — шипела подруга, потирая нос, который Ника чуть не оторвала.       — Помнишь, на втором этаже была комната с кроватью, а под ней много места? — быстро соображала Ника, её мозг, не отягощённый алкоголем, работал на полную.       — Помню, но это далеко, добежим?!       — Добегу я! Я под кроватью!       План был принят. Подруга, чья стратегическая мысль свелась к классическому «лучшее укрытие — на виду», решила не париться и спрятаться за дверью здесь же, где все изначально и сидели. Логика её была железной, хоть и пьяной: если спрятать что-то на самом видном месте, это никогда не найдут. Ника же метила под кровать — классика, проверенная временем и детскими страхами.       И вот, под всеобщий восторженный рёв, свет во всём доме щёлкнул и погас, погрузив всё в абсолютную, густую, почти осязаемую темноту. Начался трёхминутный хаос — топот, смешки, возня, глухие удары о мебель и тихие, но выразительные «охуеть!». Ника, как тень, рванула в сторону заветной комнаты, надеясь, что её личный греческий бог Скис в этой темноте спрячется где-нибудь очень, очень далеко.       Ника, используя навыки, отточенные в хоррор-квестах до автоматизма, ринулась на второй этаж. Пока остальные гости в кромешной тьме набивали шишки о дверные косяки и матерились, натыкаясь друг на друга, она, как летучая мышь, легко и почти бесшумно преодолела пространство. Запоминать планировку за считанные минуты и уверенно двигаться в темноте — для неё это было не сложнее, чем дышать. Где-то внизу уже раздался болезненный вопль «Ох, бля-я-я-ять!», сопровождаемый глухим стуком — кто-то явно познакомил лоб с косяком поближе, чем хотелось бы.       Она на ощупь нашла ту самую комнату, её пальцы скользнули по знакомому узору обоев. Внутри было тихо. Руки наткнулись на мягкий край матраса. Быстро опустившись на колени, а затем и на спину, она, как профессиональный спелеолог, задвинула себя под кровать, работая локтями и пятками. К её удивлению, под ложем царила почти стерильная чистота — ни пыльных клубков, ни засохших носков. Видимо, хозяева были чистюлями, либо уборщица получала зарплату сполна.       Пространства было достаточно, чтобы, скрючившись, повернуться на бок, а не пялиться в деревянный каркас кровати, как в крышку гроба. На всякий пожарный, она немного подтянулась глубже, спиной вперёд. Логика была железной: если какому-то умнику взбредёт в пьяную голову пинать ногой под кровать в поисках укрывшихся, то он получит по щиколотку её кроссовком, а не наоборот.       И вот, устроившись поудобнее и уже мысленно поздравляя себя с идеальным укрытием, она почувствовала это. Своими ягодицами, а не спиной. Прямо позади себя. Что-то мягкое. Тёплое. И, что самое главное, движущееся.       Её глаза в темноте округлились до размеров блюдец. Поворачивать голову было страшно до тошноты. Ирония ситуации била, как молотком: она, профессиональная актриса, которая ежедневно наводила ужас на толпы людей, сейчас лежала в пыли (точнее, в её стерильном отсутствии) и тихо, по-настоящему, всралась от страха. Что, если все эти детские байки про монстров под кроватью — не байки? В этот момент она готова была поверить даже в это. Любой монстр, хоть зубастый, хоть волосатый, казался сейчас предпочтительнее альтернативы — какого-нибудь пьяного пацана, который в темноте может запросто принять её за лёгкую добычу.       Ника зажмурилась, сделала пару глубоких, беззвучных вдохов, собираясь с духом, чтобы выползти из этого внезапно ставшего адски неудобным укрытия. Но не успела. Её резко, с силой, притянули за талию. Одна рука — сильная, с цепкой хваткой — обхватила её, прижав спиной к чему-то твёрдому и очень даже мужскому. Вторая ладонь намертво закрыла ей рот, заглушив начинающийся вырываться вопль. Тело Ники напряглось, как тетива, готовая в следующую же секунду запустить в наглеца локтями, пятками и всем, что придётся, отправив его в нокаут по самое «не хочу».       Но именно в этот момент в комнату кто-то зашёл. Послышались неосторожные шаги, тяжёлое дыхание и довольное хихиканье. «Водящий».       И тут сработал инстинкт, сильнее страха и ярости. Инстинкт игры. Инстинкт не быть найденной первой. Она почти перестала дышать, замолчала, замерла, превратившись в кусок тёплого, напряжённого мрамора в чужих объятиях. Мысль работала с чёткостью загнанного зверя: «Сиди тихо. Молчи. И разберись с этим уёбком потом».       Водящий, подгоняемый азартом и алкоголем, устроил в комнате настоящий обыск. Было слышно, как он грузно шаркает ногами, отодвигает стул, шуршит шторами и глухо стучит по стенкам шкафа. Каждый его шаг отдавался в тишине гулким эхом, заставляя сердце Ники колотиться где-то в горле. Хуже всего было то мгновение, когда его тень перекрыла слабый свет из окна, и он, присев на корточки, заглянул прямо под кровать.       Ника замерла, вжавшись в пол и в спину незнакомца так сильно, что, казалось, они станут одним организмом. Его ладонь на её губах была единственной нитью, связывающей её с реальностью. Водящий всмотрелся в черноту, но, по всей видимости, не увидел ровным счётом ничего. Их спасла классика жанра — оба были одеты в чёрное, как самые настоящие ночные диверсанты. В темноте под кроватью они слились в одно аморфное пятно, неотличимое от тени.       Послышалась тихая ругань, довольный смешок («Никого!»), и шаги удалились, хлопнула дверь. Они остались одни.       Как только звуки затихли, напряжение, сковывавшее Нику, сменилось яростной готовностью к мщению. Всё её тело сжалось, как пружина. Она приготовилась нанести коронный удар — резко закинуть голову назад, чтобы угодить затылком ему в нос, или вогнать локоть ему в солнечное сплетение. Но в этот самый момент её ухо обдало горячим, влажным шепотом. Голос был низким, хриплым от напряжения или от выпивки, и от этого близкого, интимного звука Ника в прямом смысле ахуела, на мгновение полностью отключившись.       — И вот надо было тебе именно сюда залезать, а? — прошипел он, и в его тоне читалась смесь досады, иронии и чего-то ещё, что заставило мурашки пробежать по её спине.       «Ну конечно, — пронеслось в голове Ники с ледяной ясностью, — кто же ещё, как не этот уёбок? Скис». Она опешила, тупо моргнув несколько раз в непроглядную темноту, пытаясь переварить этот поворот событий. Её краш, её греческий бог в обтягивающей футболке, сейчас лежал с ней под кроватью и задавал ехидные вопросы.       Первой реакцией была агрессия. Она собрала воздух в лёгкие, чтобы выдать что-то убийственное.       — А не пойти-ка тебе на… — начала она, но её снова перебили.       — Куда? Договаривай… — тот же хриплый, настойчивый шёпот врезался прямо в ухо, нарушая её мысленный строй. Его губы, казалось, почти касались её кожи.       И тут он совершил роковую ошибку. Его рука, всё ещё лежавшая у неё на талии, двинулась. Не сильно, не грубо, а скорее изучающе, скользнув чуть ниже, по изгибу её бедра. Это было дерзко, нагло и совершенно недвусмысленно.       Ника среагировала мгновенно, как на удар тока. Её рука стремительно метнулась вниз и впилась в его запястье мертвой хваткой, пытаясь отшвырнуть его ладонь прочь.       «Вот уёбок, — прошипела она мысленно, — так и знала. Наглый, бесстыжий уёбок». Но вместе с яростью, волной накатило и другое — осознание абсурдности и порочности ситуации, от которой кровь ударила не только в голову, но и куда-то значительно ниже.