Испытание огнём (Trial by Fire)

Телефон завибрировал на столе, прорезая тишину. Макс скосил взгляд на экран. Виктория. Несколько секунд он просто смотрел на имя. Сестра станет спрашивать то, на что у него нет ответов, ждать утешений, которых он не сможет дать. Спросит о расследовании, о будущем, о том, держится ли он — а это был самый трудный вопрос, потому что он и сам толком не знал. Она всегда волновалась, ещё с тех времён, когда, будучи младше, назначила себя его защитницей. И она как никто заслуживала услышать его голос и узнать, что он всё ещё дышит и борется. Он провёл пальцем по экрану и ответил: — Привет. — Макси… — выдохнула Виктория, и в её голосе было столько облегчения, что он почти почувствовал его физически. — Как ты? Мы с ума уже сошли от тревоги. — Я в порядке, — автоматически сказал Макс. Последние дни он повторял эту фразу каждому, кто спрашивал, пока она не потеряла смысл. Но с Викторией он попытался вложить в неё хоть немного правды: — Правда, всё нормально. Повисла пауза, и он почти слышал, как она изучает его интонацию, выискивая трещины в голосе — точно так же, как в детстве, когда он возвращался домой побитый после картинга или после очередного всплеска отцовского недовольства. — Как там все? — спросил он, перехватив инициативу, прежде чем она начнёт копать глубже. — Все в порядке, — быстро заверила сестра, и он услышал, как она расслабилась, на время приняв отступление от темы. — Мама… ну, ты же знаешь маму. Ходит по дому как тигрица в клетке, готова в любую секунду сорваться и прилететь где бы ты ни был, лишь бы обмотать пупыркой. Но остальные держатся. Не переживай за нас. Они поговорили ещё немного — её родной голос возвращал его на землю, рассказывая о бытовых мелочах, которые сейчас казались спасательным кругом. Школа, покупки, чья очередь выгуливать собак — обычные заботы, напоминающие, что за расследованиями, пресс-релизами и разваливающейся карьерой всё ещё существует нормальная жизнь. — Как малыши? — внезапно спросил Макс. Виктория сразу оживилась. — О, Лука записался в футбол и теперь просто одержим. Спит в форме, гоняет мяч по дому, пока мама не начинает угрожать отдать его на благотворительность. Мяч, не Луку. А Лио постоянно ворует его бутсы и носится по дому, изображая нападающего, а Хейли… Она осеклась. И Макс почти услышал щёлкнувшие в её голове шестерёнки. — Подожди, — медленно сказала она, потом простонала, понял, что её обвели вокруг пальца. — Ты про Джимми и Сэсси, да? Макс фыркнул, пойманный с поличным, но не смог скрыть улыбку: — Возможно. — Ты ненормальный, — возмутилась Виктория, но тут же звонко рассмеялась. — Твои коты не дети, Макс. Это избалованные демоны, которые, по-моему, питаются лучше половины населения земного шара. — Они мои дети, — запротестовал Макс с притворным негодованием. — С ними всё хорошо, — сказала она, всё ещё посмеиваясь. — Но они скучают. Джимми постоянно спит на твоём худи. А Сэсси каждый вечер сидит у окна, высматривает тебя. В груди у Макса что-то дрогнуло, но это была не та резкая боль, к которой он привык за последние дни. Это было другое чувство — тёплое, щемящее, то самое, что появляется, когда тебя любят безусловно. Когда тем, кто любит, плевать на чемпионаты, расследования и общественное мнение. Они лишь знают, что их человек исчез — и им его не хватает. В трубке послышался приглушённый голос — кто-то говорил на фоне. Виктория ответила вполголоса, а потом сказала: — Подожди, мама хочет поговорить. Раздался шорох, глухие голоса, звук передаваемого телефона — и вот уже до его уха донёсся голос Софи, тихий, но наполненный таким количеством чувств, что эти два слова ударили почти физически. — Макс, сыночек... Он зажмурился, прикрыв рукой глаза. Один только звук её голоса — тревожный, любящий, яростно защищающий по-матерински — заставил что-то сжимающееся внутри него немного ослабнуть. — Не волнуйся, мам, — сказал он, стараясь, чтобы голос прозвучал твёрже, чем он себя ощущал. — У меня всё нормально. — Я знаю тебя, Макс, — мягко ответила Софи, и в каждом её слове звучала боль — боль матери, которая видит, как её ребёнок страдает, но не может подойти и обнять. — Ты скажешь, что у тебя всё нормально, даже если мир рушится у тебя под ногами. Она замолчала на секунду, а когда заговорила снова, её голос стал ещё тише: — Где ты? Я приеду. Сегодня же, если нужно. Просто скажи куда. Её слова ударили почти физически — простая, бесспорная готовность бросить всё, сорваться куда угодно, пройти сквозь любой шторм, лишь бы обнять его. На мгновение Макс снова стал семилетним мальчишкой, с разбитыми коленками, в слезах, после особенно тяжёлого дня на картодроме — и мама рядом, промывает ссадины, гладит по голове и обещает, что завтра будет легче. — Мам, правда... Со мной всё в порядке. Я в безопасности. — Я же твоя мать, — прошептала Софи. — Я всегда буду за тебя переживать. Я не хочу, чтобы ты сейчас был один. Не со всем тем, что происходит. Макс прикрыл глаза и прижал телефон ближе, отчаянно желая впитать её присутствие сквозь тысячи километров расстояния между ними. На секунду в нём снова поднялся привычный порыв — соврать, сгладить неприятную правду, спрятать, защитить её от своих проблем, как он делал всю жизнь, слишком рано осознав, что его боль — её боль. Но потом он подумал о Джордже, который сейчас наверняка стоял на кухне и заваривал свой дорогущий чай. О Джордже, который держал его в своих руках, пока он разбивался вдребезги, а потом заставил подняться и бороться. — Я не один, — сказал Макс шёпотом. Потом глубже вдохнул, и повторил громче, увереннее — потому что правда заняла своё место. — Я не один, мама. На том конце повисла тишина, и Макс почти слышал, как она обдумывает каждое его слово и оттенки эмоций, в которые они были окрашены. Мама всегда читала его лучше всех, всегда видела, когда он лгал, когда прятался, когда делал вид, что сильнее, чем есть на самом деле. — Хорошо, — наконец сказала она. В её голосе что-то смягчилось, напряжение отпустило и почти растворилось. — Это очень хорошо, мой дорогой. Она замолчала на один долгий вдох, и когда заговорила снова, её голос был тёплым, но пропитанным годами сожалений, любовью и той сложной топографией их отношений, которую они оба знали наизусть. — Ты ведь знаешь, что я люблю тебя? Больше всего на свете? — сказала она и судорожно вдохнула. — Я знаю, что не защитила тебя так, как должна была, когда ты был маленьким. Особенно от твоего отца. Я должна была вмешиваться чаще, должна была облегчить тебе жизнь, должна была быть сильнее. Глаза Макса защипало. Картинка перед ним расплылась. — Но никогда не сомневайся, что я тебя люблю, — продолжила Софи, и в голосе её жаром вспыхнуло то самое материнское пламя, презирающее любое расстояние с собственным ребенком. — Я всегда буду верить в тебя, что бы ни говорили, что бы ни писали газеты, что бы ни решил интернет. Ты мой сын. И я знаю, кто ты есть на самом деле. Слёзы текли свободно, но вместе с ними в нём поднималось лёгкое, как пузырьки шампанского, счастье. Он почти забыл, как ощущается безусловная любовь. Та, что не зависит ни от результатов, ни от побед, ни от того, что думают другие. — Я знаю, мам, — прохрипел он. — Я тебя тоже люблю. — И я вас обоих люблю! — выкрикнула на заднем фоне Виктория. Они засмеялись. Это было так похоже на Викторию — разрядить любой момент, превратить боль в что-то светлое. — И мы тебя тоже, Вики, — крикнул Макс, зная, что она слышит. Они поговорили ещё несколько минут — разговор стал намного свободнее. Софи снова пригрозила прилететь к нему, если он не будет беречь себя, Виктория пообещала написать вечером. И когда Макс наконец отключился, он ещё долго сидел в тишине, с телефоном в ладони, всё ещё горячим после их разговора. В груди стало легче — будто груз, которого он даже не осознавал, наконец с него сняли. Расследование всё ещё шло, будущее оставалось туманным, мир продолжал наблюдать, ожидая, рухнет он окончательно или выстоит. Но он был не один. У него был Джордж, который выбрал остаться рядом. У него была семья, любящая его не за титулы, а просто за то, что он — их сын, их брат. Были два избалованных кота, которым было наплевать на его статус чемпиона, лишь бы он вернулся домой. Этого было немного, но хватало, чтобы продолжать бороться. А сейчас — это было всё, что ему нужно.

~~~

К вечеру гостиная напоминала центр управления полётами. Три открытых ноутбука, по телевизору — очередной повтор, повсюду тянулись провода, на столе росли ряды пустых кружек и горы обёрток. На каждом экране крутились записи гонок: то сверху, то с пит-лейна, то с трибун. Макс сидел на краю дивана, упираясь локтями в колени, пристально глядя на монитор. Джордж сгорбился над одним из ноутбуков, пальцы летали по клавиатуре, перематывая кадры с ювелирной точностью. Они занимались этим уже несколько часов, вычищая архивы сезон за сезоном. Каждая камера, каждый ракурс, каждый обрывок телетрансляции, который удавалось найти. — Стоп. Вот здесь, — отрывисто сказал Джордж, ткнув в экран так, что остался отпечаток пальца. Макс наклонился ближе, плечом задевая его, щурясь на зернистое изображение. Паддок Монако, послеквалификационная неразбериха. В гудящей толпе сотрудников команд и аккредитованной прессы один мужчина стоял у ограждения, отделявшего паддок от трибун. Обычная одежда — тёмные джинсы, неброская футболка. Ни командных нашивок, ни медиа-жилета, ни очевидной причины находиться там. Но его поза выбивалась из общей динамики — слишком неподвижная — и он смотрел прямо в камеру с такой сосредоточенностью, что по спине Макса пробежал холодок. — Это он, — сказал Макс ровно. Джордж кивнул, уже фиксируя таймкод в отдельном документе: строчки аккуратно множились, выстраиваясь в свой строгий, юридически точный порядок. Часы тянулись в одной и той же последовательности. Пауза — перемотка — стоп-кадр — запись. Они нашли его в Австрии: призрак на периферии гостевой зоны Ред Булл во время брифинга пилотов. В Сильверстоуне — у входа в гараж Макларен, когда механики выкатывали машину Ландо. В Венгрии — на трибуне, тремя рядами выше, руки сложены на коленях, взгляд неподвижный, неизменно наблюдающий. Ни атрибутики команды, никаких явных связей, никакого внятного паттерна, кроме той закономерности, что он всегда был там. И всегда наблюдал. К тому моменту, как они добрались до записи из Зандворта, глаза у Джорджа жгло так, будто в них насыпали перца, а шея гудела от шести часов, проведённых в одной и той же согнутой позе. Он обеими руками потер лицо и застонал. — И вот он снова, — сказал он, и в его голосе слышалось глухое раздражение от понимания того, что за ними наблюдали, изучали, фиксировали с чьей-то непонятной целью. На телевизоре лицо мужчины мелькнуло всего на мгновение — попало в кадр камеры во время парада пилотов. Уже знакомый профиль, быстрый поворот головы, взгляд, провожающий Макса. Всё ещё недостаточно, чтобы его опознать, но более чем достаточно, чтобы подтвердить их худшие подозрения. Джордж откинулся на спинку дивана, и раздражение прорвалось сквозь его обычно безупречный контроль, как вода сквозь трещину в дамбе. — Но как нам узнать, кто он? Ни бейджа, ни аккредитации, ничего, что привязывает его к командам или прессе. Он может быть кем угодно. В прямом смысле кем угодно. Макс не отрывал взгляда от застывшего кадра, изучая осанку мужчины, наклон головы, пытаясь найти подсказки, которых, возможно, просто не существовало. — Да ладно, Джордж. Мы несколько дней шли вслепую. А теперь у нас есть хоть что-то реальное. Это прогресс. Мы его найдём. Джордж медленно повернулся и одарил его кислым взглядом, от которого молоко бы свернулось. — С каких пор ты у нас мистер Позитив? Макс усмехнулся, и это на секунду смягчило его угрюмую собранность. — С тех пор, как ты превратился в мисс Мрачность. Баланс, понимаешь? Не можем же мы оба тонуть в негативе. Командная работа так не строится. Джордж фыркнул и закатил глаза так энергично, что это вполне могло считаться физической нагрузкой. — Боже милостивый. Я, похоже, действительно начинаю терпеть тебя, когда ты не ведёшь себя как абсолютный кошмар. — Развитие моего персонажа, — торжественно произнёс Макс. — Очень драматичная арка. Фанаты будут в восторге. Губы Джорджа дёрнулись, складываясь в улыбку. На секунду, но всё же. Они снова повернулись к экранам — на них застывший в пикселях силуэт их врага смотрел прямо на них. И тут Джордж задумчиво протянул: — Как думаешь, как его зовут? Макс моргнул, сбитый с толку. — Что? — Мужик этот, — Джордж ткнул большим пальцем в экран, где их таинственный преследователь был пойман в повороте. — Если угадывать, я бы сказал… Том. Он точно похож на Тома. Макс наклонил голову, рассматривая размытое лицо с неожиданным интересом. — Том? — Он фыркнул и уверенно покачал головой. — Нет. По-моему, он прямо классический… Брайан. Бровь Джорджа изогнулась, будто Максим только что оскорбил его лично. — Брайан? Это ужасно. Он явно Ричард. — Я тебя умоляю, — пробормотал Макс. — Это Мартин, если я хоть что-то понимаю в Мартинах. — Джек, — отчеканил Джордж, скрещивая руки театральным жестом. — Он выглядит как Джек. Макс замер на секунду. На лице промелькнула тень давнего воспоминания. — Знаешь… до того как родители остановились на имени Макс, они собирались назвать меня Джеком. Выражение лица Джорджа скривилось, будто он учуял что-то отвратительное. Макс вскинулся, искренне возмущённый. — Что? Тебе не нравится? Джордж смотрел на него долгую секунду — в глазах плескалось что-то между ужасом и откровенным весельем. А потом уголки губ дрогнули… и он внезапно расхохотался. Макс уставился на него, ошеломлённый, пока Джордж буквально сгибался пополам, трясясь от неконтролируемого хохота. — Представь только… — простонал он сквозь смех, вытирая слёзы, — ду-ду-ду-ду… Джек Ферстаппен! Джордж пропел это в кошмарной пародии его музыкальной темы, срываясь на верхних нотах и полностью теряя свою привычную сдержанность. Искренний хохот наполнил комнату, заглушая гул ноутбуков и фоновую гонку. Макс мог только сидеть, застыв на месте — не в силах пошевелиться, не в силах говорить, не в силах отвести взгляд. И дело было не в том, что он не знал, что Джордж привлекательный — он знал это всегда. Идеальная кожа, выразительные глаза, острые линии челюсти, будто созданные для обложек журналов. Всегда безукоризненно собранный, каждый волос причёски на месте — живой постер Мерседеса, который выглядел фотогенично даже в гоночной экипировке. Особенно в гоночной экипировке. Но это… это было совсем другое. Джордж, смеющийся свободно, запрокинув голову, с морщинками в уголках глаз, растрёпанными волосами, без публичной маски, был чем-то совершенно иным. Чем-то настолько искренним и живым, что сердце Макса сделало сложный, незнакомый кульбит. — Джек Ферстаппен звучит как продавец дешёвой мебели, — выдохнул Джордж, всё ещё задыхаясь от смеха. — Всё не так плохо, — слабо возразил Макс, но сам уже улыбался — чужой смех был очень заразительным. — Это ужасно, — доверительно сообщил ему Джордж. — Слава богу, твои родители выбрали Макса. Джек был бы трагедией для истории автоспорта. Смех постепенно утих, оставляя за собой тёплое, мягкое послевкусие. Щёки Джорджа всё ещё были розовыми, волосы чуть взъерошены от того, что он постоянно их трогал, — и Макс ловил себя на том, что замечает детали, которые ему замечать никак не следовало. — Ладно, — протянул наконец Джордж, прочищая горло и пытаясь вернуть рабочий настрой. — Вернёмся к нашему загадочному Брайану–Тому–Ричарду–Мартину–Джеку. — Он снова поморщился. — Знаешь что… я, пожалуй, остановлюсь на кузене Человека-паука.

~~~

Джордж поднял глаза от ноутбука — просто чтобы посмотреть время в углу экрана, — но взгляд зацепился за Макса и уже не смог оторваться. Макс задремал. Голова неудобно завалилась на спинку дивана, руки свободно лежали вдоль тела, губы едва приоткрыты — так спят только по-настоящему измотанные люди. Исчезла привычная напряжённость, этот вечный внутренний накал, который делал Макса похожим на сжатую пружину, готовую сорваться вперёд или в драку в любую секунду. Вместо неё — что-то мягкое, беззащитное, почти юное в холодном свете экранов. Что-то кольнуло Джорджа под рёбрами — резко и нежно одновременно, как струна, которую дёрнули слишком сильно. Надо было разбудить его, — шея с утра не скажет спасибо, да и работы оставалось ещё полно, — но Джордж не смог. Казалось преступлением разрушить это редкое спокойствие на лице Макса. Вместо этого он беззвучно закрыл свой ноутбук, дотянулся до пледа, висевшего на подлокотнике кресла и осторожно накрыл Макса, следя, чтобы тот не проснулся. Потом вытянул подушку из-за своей спины и подложил под его голову, чтобы та не соскальзывала. Кончиками пальцев невольно коснулся его волос — мягче, чем он ожидал, с лёгким запахом шампуня и оставшейся на коже кофейной горечью дня. Макс вздрогнул, но лишь глубже вжался в диван и снова затих. Джордж задержался всего на мгновение, слушая спокойное, мерное дыхание, смотрел, как светлые ресницы отбрасывают тени на скулы. Во сне, лишённый своих острых граней и колючего волчьего взгляда, Макс выглядел моложе, человечнее. Не как недосягаемый чемпион с первых полос, а как простой парень, коих тысячи, только очень уставший и измотанный. Тишину разорвал тихий, но резкий виброзвонок. Джордж вздрогнул, мгновенно схватил телефон, приглушая звук, чтобы не разбудить Макса, и бросил раздражённый взгляд на экран. Тото Вольфф: Встретимся в Regatta Lounge. Приходи один. Никому не говори. Джордж нахмурился. Regatta Lounge работал круглосуточно — достаточно дорогой, чтобы обеспечить приватность, и достаточно людный, чтобы там было безопасно. Но тон сообщения, поздний час, настояние на секретности… всё это звучало неправильно. Он уже собирался смахнуть уведомление, проигнорировать очередной политический манёвр Тото, когда пришло второе сообщение. Тото Вольфф: Я знаю про фотографию. Джордж застыл. Кровь в жилах заледенела, пальцы сжали телефон так сильно, что побелели костяшки. Он перевёл взгляд с яркого экрана на Макса — всё ещё спящего, ничего не подозревающего. Невыносимо хотелось проигнорировать это, удалить сообщения, выключить телефон, забраться на другой конец дивана и сделать вид, что внешнего мира не существует. Хотелось остаться в этом хрупком пузыре их расследования и внезапного партнёрства, где самым трудным было решить, похож ли их преследователь больше на Тома или на Мартина. Но он знал, что выбора нет. Не по-настоящему. Не после такого сообщения. Бросив последний, тоскливый взгляд на спокойное лицо Макса, Джордж схватил куртку со спинки стула и засунул ноги в кроссовки. Он двигался так тихо, как мог, осторожно обходя скрипящие доски пола, которые успел выучить за последние дни. У двери он остановился. Оглянулся ещё раз, задержав взгляд на Максе, прежде чем повернуть ручку и бесшумно выйти на крыльцо. Дверь закрылась за ним мягким щелчком — как окончательно принятое решение, оставив Макса в безопасности сна, пока Джордж шагал в тёмную ночь один, навстречу тому, что бы ни задумал Тото Вольфф.