Последняя воля Лили Поттер.

Прошло около двух месяцев. Напряжение в поместье Принцев сгущалось, как бульон, оставленный на медленном огне. Северус перелопатил все доступные труды по душевным травмам, оккультной психологии и даже теории расщепления души. Ответы были туманны, полны аллегорий и не давали конкретики. А между тем, его «наследник» продолжал эволюционировать пугающими темпами. Эван уже свободно ориентировался в лабиринтах поместья. Домовики относились к нему со смесью подобострастия и суеверного страха. Портреты предков, хоть и хранили молчание, теперь следили за ним пристальнее, чем когда-либо за Снейпом. Мальчик не просто ходил — он двигался с тихой, целеустремленной грацией, его взгляд отмечал и анализировал все вокруг. Он выучил простейшие заклинания по детским учебникам, которые Эван нашёл неизвестно где, схватывая все на лету. Но делал он это без детского восторга, а с сосредоточенностью ученого, ставящего эксперимент. И всегда, всегда эта звенящая тишина, прерываемая лишь редкими, выверенными фразами. Однажды вечером Снейп не выдержал. Он нашел Эвана в библиотеке — не в детском уголке, а в главном зале, где тот сидел, поджав ноги в огромном кресле, и листал тяжелый фолиант с гравюрами ядовитых растений. Снейп подошел и опустился в кресло напротив, разбивая уютный вечерний час грозовой тучей. — Эван, — начал он, отсекая всякие прелюдии. Его голос прозвучал низко и серьезно в тишине зала. — Нам нужно поговорить. О Томе. Эван медленно поднял голову. Его зеленые глаза, такие знакомые и такие чужие, встретились с взглядом Снейпа. Он не испугался, не удивился. Он просто отложил книгу и приготовился слушать, словно ждал этого. — Расскажи мне о нем, — приказал Снейп. — Как ты узнаешь о его жизни? Что ты... чувствуешь, когда вспоминаешь? Эван нахмурился, его брови сдвинулись, словно он пытался перевести с одного языка на другой. —Я... не помню, как узнаю, — сказал он наконец, тщательно подбирая слова. — Просто... знаю. Как знаю, что небо синее. Оно... там. В голове. Картинки. Слова. — Картинки? — Снейп наклонился вперед, его пальцы сцепились. — Как в книге? — Не-а... — Эван покачал головой. — Как... сны. Только не спал. Вижу комнату. Большую, белую. Много кроватей. Вижу... лицо старого мужчины. В мантии. Он говорит «Хогвартс». Снейп почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он узнавал описание Дамблдора, являющегося к Тому Реддлу, юному Волдеморту. —Он с тобой разговаривает? — спросил Снейп, впиваясь в него взглядом, пытаясь уловить малейшую ложь. — Ты слышишь голос? Эван снова покачал головой, на этот раз более уверенно. — Нет голоса. Никто не говорит. Я просто... знаю, что он думал. Что он чувствовал. — И что он чувствовал? — тихо, почти шепотом, спросил Снейп. — Что он... один. Что все другие... глупые. Слабые. Что он... особенный. И что он... злился. Очень. Тихо. Тихая ярость. Да, Снейп знал ее. Он видел ее в глазах Волдеморта. — И когда ты... когда птица упала... это была его мысль? «Действовать лучше»? Эван задумался. —Не его мысль... — он снова искал слова. — Моя. Но... она пришла оттуда. Из знаний. Я злился. И я знал, как ее остановить. Знание... было там. Готовое. Вот оно. Ключ. Не голос. Не отдельное сознание. Это было заражение. Инфицирование чужой памятью, чужим опытом, чужими эмоциональными реакциями. Библиотека, которая не просто хранила информацию, а диктовала решения. Снейп откинулся на спинку кресла, ощущая тяжесть этого открытия. Это было одновременно и лучше, и хуже, чем он предполагал. Лучше, потому что не было сознательного врага, с которым нужно было бороться внутри разума ребенка. Хуже, потому что враг был самой структурой его мышления. Он был фундаментом, на котором строилась личность Эвана. — Слушай меня, Эван, — сказал Снейп, и в его голосе впервые зазвучала не только суровость, но и что-то, отдаленно напоминающее... тревогу. — Эти знания... эти чувства... они не твои. Они как... яд в сладком вине. Ты можешь чувствовать его сладость, но не понимать, что он тебя убивает. Эван смотрел на него, и в его глазах мелькнула искра настоящего, неотфильтрованного «архивом» любопытства. —Но... как отличить? Что мое? А что... яд? И этот вопрос, простой и бездонный, был началом настоящей битвы. Битвы, которую Северус Снейп должен был выиграть любой ценой. Следующие слова Эвана повисли в воздухе, тихие и обжигающие, как капли кислоты. «Иногда мне бывает грустно... Воспоминания Тома грустные... Том вызывает жалость.» Северус почувствовал, как ледяная рука сжимает его сердце. Это был новый, куда более страшный уровень. Ребенок не просто черпал из архива знания или решения. Он черпал эмоции. И не ярость или гордыню, а боль. Ту самую боль, что стала питательной средой для величайшего темного лорда в истории. — Из-за чего же, Эван? — его собственный голос прозвучал приглушенно, пока его разум лихорадочно искал точку опоры в этом болоте сочувствия к монстру. И Эван начал рассказывать. Не как о чужих фактах, а как о чем-то глубоко личном, пережитом. Воспитатели, считающие его жутким. Дети, которые издевались... и потом перестали. Фраза «научился делать больно тем, кто жесток с ним» прозвучала с леденящей простотой. Это была не моральная оценка, а констатация выживания. И самый ужасный, детский вопрос: «Как он должен был быть хорошим?» В этот момент Снейп увидел не Эвана, а призрака другого мальчика — одинокого, напуганного, ожесточившегося в приюте Вул. И он понял всю гениальную, дьявольскую ловушку. Архив предлагал не только силу. Он предлагал оправдание. Он показывал путь Тома Реддла не как цепь злодейств, а как единственно возможную реакцию на жестокий мир. И против этой логики, подкрепленной реальной детской болью, его собственные аргументы о «плохом человеке» казались плоскими и беспомощными. — Эван... — он тяжело вздохнул, чувствуя страшную усталость. — Я не стану спорить, наверняка даже его поступки можно... понять. Это была горькая уступка. Чтобы быть услышанным, ему приходилось признавать долю истины в словах мальчика. — Однако нужно уметь видеть разницу. Понимание не должно оправдывать ужасные вещи, которые он совершал позже. Понимаешь?.. Он пытался провести черту. Да, ему было больно. Но это не дает права причинять боль другим. Но видел ли эту разницу Эван? Для него все это было единым потоком — боль, гнев, сила, которая эту боль прекратила. — Наверно... — ответил Эван, и в его тоне снова сквозила та самая отстраненность, будто он регистрировал точку зрения, но не принимал ее. — Можно спросить? — Спрашивай. — Ты знаешь почему он выбрал себе имя Лорд Волдеморт? Снейп замер. Этот вопрос был как удар ниже пояса. Он приоткрывал дверь в самые темные, маниакальные глубины психики Волдеморта — его страх смерти, его желание убежать от своего происхождения, его магию страха. — Я... я не знаю, — солгал Снейп, отводя взгляд. Он не был готов обсуждать анаграммы и философию бессмертия с шестилетним ребенком, в чьей голове жил их создатель. Но Эван, казалось, даже не ожидал ответа. Он просто поделился очередным фрагментом из своей внутренней библиотеки, произнеся это с тихой, почти невинной уверенностью: — Его так называли... Еще в Хогвартсе, одногруппники. А он, не желая иметь ничего общего со своим отцом магглом в итоге принял это имя. И в этот миг Снейпа осенило с новой, ужасающей силой. Это был не просто архив знаний. Это была альтернативная версия истории, написанная с точки зрения самого Тома Реддла. Версия, в которой он — жертва, ставшая сильной. Версия, в которой его будущее имя было не его выбором, а прозвищем, данным одноклассниками, которое он затем гордо принял, чтобы его боялись. Он смотрел на Эвана и видел, как яд не просто течет по венам — он становится кровью. Процесс был не просто необратим. Он уже почти завершен. И Снейп понимал, что бороться с этим, читая лекции о морали, бесполезно. Ему нужен был иной подход. Ему нужно было найти способ... создать для Эвана новый архив. Наполнить его сознание таким количеством светлых, сильных и своих собственных воспоминаний, чтобы голос из прошлого стал всего лишь шепотом в огромной, солнечной библиотеке его жизни. Но для этого ему сначала нужно было стать для этого мальчика не тюремщиком и не учителем, а по-настоящему отцом. И это было самой страшной битвой из всех, что ему предстояло. Как можно стать отцом если этот мальчик вызывает страх перед неизвестностью и отторжение из-за личности Волдеморта? Да, Северус растил Эвана, но потому что он исполнял предсмертную просьбу Лили. Он все ещё чувствовал вину перед ней и воспитание её сына было словно неким искуплением перед ней, но откуда было взяться отцовский чувствам? Однако сейчас все стало куда страшнее.. Затем, Эван клетчатый решил поделиться тем, что он видит. История обрушилась на Снейпа не как отдельные факты, а как целостная, чудовищная картина, переписывающая одну из самых темных глав в истории Хогвартса. Он сидел, ошеломленный, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Тайная комната существует. Не байка. Не легенда. Он всегда подозревал, что в истории с Плаксой Миртл что-то нечисто, но это... Василиск. Древний король змей. Оружие массового уничтожения, столетиями дремавшее прямо под спальнями ничего не подозревающих студентов. Рука Снейпа непроизвольно сжала подлокотник кресла. Мысль о том, что этот монстр мог быть выпущен в его время учебы... или может быть выпущен снова... Змеиный язык... Наследник... Эван говорил об этом так же легко, как о погоде. «Он совсем не сложный». Для Снейпа, не-змееуста, это было за гранью фантастики. Это была еще одна стена, возведенная между ним и мальчиком, еще один признак его ужасающей «избранности». И последний гвоздь в гроб его спокойствия: история о Миртл. Не просто «девочка умерла». А жалкая, трагикомичная история неразделенной любви. Подслушанная. И Том Риддл, холодный и расчетливый, использовавший влюбленную в него девочку как разменную монету, В качестве своей первой жертвы. — Плакса Миртл была влюблена в Тома Риддла и писала ему любовные послания? — его голос сорвался на хриплый, почти истерический смешок. Это было слишком нелепо, слишком по-человечески жалко, чтобы умещаться в истории всемогущего темного лорда. — Неудивительно, что она всем говорит, что не помнит, как умерла! Но его собственная реплика тут же отозвалась в нем эхом нового, леденящего ужаса. Он смотрел на Эвана, который рассказывал эту историю с легким оттенком детского любопытства к «секретику», и понимал: Эван идентифицирует себя с Томом. Он не говорит «он открыл Комнату». Он говорит «Том открыл Тайную Комнату» с почти что гордостью. Он не говорит «он убил девочку». Он описывает это как цепь случайностей: «тут забежала девочка... а по итогу стала жертвой». Словно это была не хладнокровная расправа, а досадное недоразумение. И последнее, что его добило это — «Ну, Том подумал и решил, что просто так оставлять тело будет жалко и создал крестраж. Убийство свалили на Хагрида». В этом рассказе не было ни капли осуждения. Было понимание. Почти что оправдание. «Да что за жесть!?» — пронеслось в голове Снейпа. Это была не просто информация. Это была индоктринация. Архив не просто давал факты. Он преподносил их в определенном, выгодном для Тома Реддла свете. Он создавал у Эвана ощущение причастности к великой тайне, к силе, к избранности. И самое ужасное — он делал это через истории, которые были по-своему... захватывающими для ребенка. Как он может бороться с этим? Как он может объяснить Эвану весь ужас и моральное падение, стоящее за этим «интересным рассказом»? Как заставить его увидеть не могущественного наследника, раскрывающего секреты замка, а убийцу-манипулятора, впервые попробовавшего свою силу на беззащитной жертве? Снейп понял, что его задача только что усложнилась на порядок. Теперь ему предстояло бороться не с безликим «знанием», а с нарративом. С захватывающей сказкой, которую Том Реддл рассказывал сам себе, и которую теперь слышал Эван. И чтобы победить, ему нужно было предложить мальчику историю, которая была бы сильнее. Историю о его матери. О жертве. О любви, которая способна была сокрушить саму смерть. Но в данный момент все, что он мог сделать, это сидеть и слушать, как его приемный сын с восхищением в голосе рассказывает о первом убийстве Тома.

***

Поместье Принцев. Полдень. Северус, с лицом, застывшим в маске усталой концентрации после часов, проведенных над родовыми счетами, вышел на каменный балкон своего кабинета, чтобы глотнуть холодного осеннего воздуха. Он провел рукой по переносице, пытаясь размять напряженные мышцы, и его взгляд автоматически скользнул по заросшему саду внизу. И там он увидел его. Эван. Мальчик стоял неподвижно, в двух десятках ярдов от старой яблони, его темнеющие волосы шевелил слабый ветерок. Он смотрел на одно из рубиново-красных яблок, висящих на высокой ветке. Северус хмуро наблюдал, ожидая, что ребенок попытается залезть или найти палку. Но Эван не двигался с места. Он лишь слегка наклонил голову, его брови сдвинулись в легком усилии. Затем он коротким, почти незаметным движением выбросил руку вперед, пальцы сжались в воздухе, будто что-то хватая. И яблоко… дернулось. Резко, как будто невидимая рука сорвала его с ветки. Оно не упало. Оно помчалось по воздуху прямой, стремительной траекторией и с тихим шлепком приземлилось в открытую ладонь Эвана. Весь процесс занял меньше двух секунд. Ледяная волна прокатилась по спине Снейпа. Он инстинктивно вцепился пальцами в резной каменный парапет балкона. — Эван! — его голос прозвучал резко и громко, нарушив умиротворенную тишину сада. Мальчик вздрогнул и обернулся. Его зеленые глаза, такие знакомые и такие чужие, нашли Снейпа на балконе. —Да, отец! — крикнул он в ответ, и это обращение, как всегда, вызвало в Северусе странный спазм — смесь чего-то теплого и колющего одновременно. Снейп развернулся и быстрыми шагами прошел через кабинет, слетел по лестнице и вышел в сад. Его черные мантии развевались за ним словно крылья гигантской летучей мыши. Он остановился перед Эваном, смотря на него. — Что ты только что сделал? — спросил Снейп, стараясь говорить ровно, но не скрывая напряжения в каждом слове. Эван посмотрел на яблоко в своей руке, затем снова на Снейпа. На его лице промелькнула тень беспокойства. —Я захотел яблоко, а нельзя? — Нет, не в этом дело, — Снейп покачал головой, не отрывая пронзительного взгляда от ребенка. — Ты можешь есть эти яблоки. Но… как ты его достал? Эван пожал одним плечом, как будто ответ был очевиден. —Захотел… Приказал ему… И оно у меня в руках. Снейп медленно, почти церемониально, опустился на одно колено, чтобы оказаться с мальчиком на одном уровне. Это был сознательный жест, попытка сократить дистанцию, которую он всегда создавал своим ростом и манерой держаться. —Объясни, — тихо, но настойчиво попросил он. — Как это «приказал»? — Когда я чего-то хочу… — Эван нахмурился, подбирая слова, — …я даю приказ магии. В данном случае… — он сделал легкий жест свободной рукой, — …образую резкий порыв ветра. Сначала такой резкий, как лезвие, чтобы оторвать, а затем более спокойный, чтобы яблоко в ту же секунду оказалось в моей руке… Это все. — Он замолчал, и его взгляд стал неуверенным. — Я… опять сделал что-то не так? Снейп замер, глядя в эти глаза. Он видел в них не детскую шалость, а холодный, аналитический ум, способный декомпозировать магию на составляющие и «отдавать приказы». Он видел Лили. И он видел нечто совершенно иное, глубоко укорененное в архиве Тома Реддла — врожденное ощущение права повелевать силами, неподвластными большинству волшебников. Он медленно выдохнул, поднимаясь во весь рост. Тень от его высокой фигуры снова накрыла мальчика. —Ох… Мерлин… — прошептал он, больше самому себе. Затем, с усилием вернув себе самообладание, он кивнул. — Все в порядке. Можешь делать так… Наверное. Он развернулся и пошел обратно к дому, оставив Эвана в саду с яблоком. Но с каждым шагом он чувствовал тяжесть нового знания. Его наследник не просто помнил прошлое Темного Лорда. Он начинал воспроизводить его отношения с магией — не как с искусством, а как с инструментом власти. И Снейп все еще не имел ни малейшего понятия, как с этим бороться. Снейп тяжело шагнул в кабинет, дверь с глухим стуком захлопнулась за его спиной. Он не дошел до кресла, а остановился посреди комнаты, сжав виски длинными пальцами. Воздух в кабинете был неподвижным и спертым, пахло старой кожей переплетов и пылью. Он провел рукой по лицу, смахивая невидимую паутину отчаяния, и, наконец, грузно опустился в свое кресло за массивным дубовым столом. Голова откинулась на спинку, глаза закрылись. Из его груди вырвался тяжелый, безрадостный выдох, в котором слышалось все накопленное за недели напряжение. — Твой наследник... Он опять что-то вытворил? — раздался сухой, лишенный тепла голос со стены. Снейп не открывал глаз. Он узнал надменный тон своего деда, Лорда Артаксеркса Принца, чей портрет висел напротив, в самой темной части кабинета. На полотне был изображен суровый мужчина с острым подбородком и взглядом, способным заморозить кровь. — Боюсь, в этом поместье на ближайшие несколько лет другого ожидать и не стоит, — сквозь зубы процедил Снейп, все еще не глядя на портрет. — Это уж точно, — фыркнул Артаксеркс. На холсте он сложил тонкие пальцы на груди. — Портреты предков постоянно что-то видят и в шокированном состоянии бегут рассказывать друг другу. Кассиопея просто замучила всех историей о том, как он заставил вазу с лепестками парить в воздухе, выстраивая их в геометрические фигуры. Вместо того чтобы, как нормальный ребенок, размазать их по полу. Снейп наконец открыл глаза и уставился в потолок, украшенный темной лепниной. —А что мне вообще с ним делать..? — это прозвучало как признание, вырванное силой. Он повернул голову, и его черные глаза встретились с нарисованными. — Я не знаю, как вбить ему, что в этом мире нормально, а что нет. Я вбиваю ему одни установки, а у Эвана... личный архив с идеями Тёмного Лорда. На портрете Артаксеркс Принц отклонился назад, его бледное лицо выразило легкое отвращение. —М-да... Незавидная участь. — Он помолчал, разглядывая своего внука — А на меня ты не смотри! Я с воспитанием промахнуться уже успел... С Эйлин, в общем... — он отвел взгляд, и в его обычно холодных глазах на мгновение мелькнула тень чего-то, что могло быть сожалением — Я тебе не советчик в этом вопросе. Никогда отпрысков Принцев голубями не делали. Но и... такого... — он сделал многозначительную паузу, — ...в наших анналах не водилось. Снейп с грохотом отодвинул кресло и встал, подойдя к камину. Он уперся руками о темный мрамор каминной полки, его плечи были напряжены. —Он называет меня «отцом», — тихо произнес он, глядя на холодный пепел в очаге. — По крови и магии ты им и являешься, — бесстрастно констатировал портрет. — Он говорит это, глядя на меня глазами Лили, а в голове у него в это время звучат мысли её убийцы! — Снейп резко обернулся, его лицо исказила гримаса боли и гнева. — Как мне до него достучаться? Как?! Артаксеркс Принц холодно и долго смотрел на него. —Если бы я знал, мой мальчик, — наконец сказал он, и в его голосе впервые зазвучала не насмешка, а усталая тяжесть прожитых лет и совершенных ошибок. — Возможно, твоя мать была бы сейчас жива. Ищи обходные пути. Ты всегда был... изобретателен. С этими словами портрет замер, фигура Артаксеркса слилась с темным фоном, словно он ушел вглубь полотна, оставив Северуса наедине с гулом тишины и тяжестью нерешенной проблемы, давившей на плечи с весом целой горы.