Последняя воля Лили Поттер.

Кабинет Лорда Принца. Глубокий вечер. Прошло три года с тех пор, как Северус Снейп стал Лордом Принцев и приемным отцом мальчика, которого он в тайне от мира назвал Эваном. За это время он освоился в роли хозяина мрачного поместья, научился читать зашифрованные послания в фамильных гримуарах и не обращать внимание на шепот исходящий от портретов Предков. Власть и ответственность стали для него привычным плащом, тяжелым, но не стесняющим движений. Лишь одна вещь выбивала его из равновесия, тихая и необъяснимая, как призрак в собственных стенах. Эван. Мальчику уже исполнилось четыре года, а он не произнес ни единого звука. Вначале Снейп списывал это на шок, на последствия той страшной ночи. Но месяцы шли, а ребенок, физически абсолютно здоровый, продолжал хранить гробовое молчание. Снейп провел все возможные диагностические заклинания, какие только знал: речевой аппарат был в норме, магические каналы чисты, помех для речи не было. И это было хуже всего. Если мальчик не немой, то почему он молчит? Это упрямство? Аутизм? Или что-то более зловещее? Временами Снейп почти смирился с мыслью, что ему суждено вести односторонние беседы с вечно безмолвным ребенком, чьи зеленые глаза смотрели на мир с недетской, пугающей глубиной. Северус склонился над разложенными на столе манускриптами. Вязкий, сладковатый запах консервированного дымокорня и пыльного пергамента висел в воздухе. Он изучал дневники своего прадеда — того самого, кто прославился созданием усовершенствованной формулы Оборотного зелья. В этих записях была не только наука, но и намеки на темные, рискованные эксперименты с самой сутью магических существ... Внезапный звук вырвал его из глубин концентрации и мыслей. Это был не скрип половицы и не шелест страниц. Это был едва слышный, дрожащий вздох, исходивший от стены. Снейп медленно поднял голову. Его взгляд, черный и острый, как клинок, упал на одно из многочисленных фамильных полотен. На нем была изображена женщина с гордым, высокомерным лицом и уложенными в сложную прическу седыми волосами — его двоюродная бабушка, Кассиопея Принц. При жизни она славилась своим пронзительным умом и столь же пронзительным языком. Ее портрет обычно хранил надменное молчание, как и все остальные, лишь изредка следя за ним взглядом, полным холодного любопытства. Но сейчас ее изображение было живым. По-настоящему живым. Ее глаза были расширены не свойственной портретам тревогой, а тонкие губы поджаты. — Северус! — ее голос прозвучал негромко, но резко, словно удар хлыста. Он не визжал и не кричал — он вонзался. Снейп отложил перо. Его пальцы, запачканные чернилами, непроизвольно сжались. —Я тебя слушаю, — ответил он, голос ровный, но в глубине глаз вспыхнула искорка настороженности. Беспокойство портрета было неестественным. Они презирали его, но не боялись. До этого момента. — Твой... наследник, — выговорила Кассиопея, с отвращением кривя губы на слове «твой», словно это был неприятный привкус. — В детской. Он делает нечто... странное. Снейп медленно встал. Мантия беззвучно соскользила со стула. — В каком смысле «странное»? — его голос прозвучал тише, в нем зазвучала сталь. Он не двигался, всем существом вытягивая из нее информацию. — Он плачет? Издает звуки? — Плачет? — Кассиопея фыркнула, но в ее фырканье слышалась не насмешка, а нотка чего-то похожего на страх. — О нет, милорд. Он не издает ни звука. Он... двигается. И смотрит. Смотрит так... — она запнулась, ее взгляд на мгновение стал отсутствующим, будто она смотрела не в кабинет, а в саму детскую. — Как не должен смотреть безъэмоциональный и столь тихий ребенок. Иди и посмотри сам. Я... я не стану этого комментировать. Эти последние слова, произнесенные почти что шепотом, подействовали на Снейпа сильнее любого крика. Кассиопея Принц, чей язык при жизни сравнивали с отточенным кинжалом, отказывалась комментировать. Он не побежал. Бег выдал бы панику. Он заставил себя идти мерным, быстрым шагом по холодным коридорам, но каждый его нерв был натянут струной. Что могло заставить молчаливого ребенка «двигаться»? И что такого он мог делать, что напугало даже призрак в картине? Он подошел к дубовой двери в детскую. Она была приоткрыта. Он бесшумно отодвинул ее и застыл на пороге. И увидел. Пустую кроватку. И маленькую фигурку в белой ночной рубашке, сидящую на высоком подоконнике, свесив бледные ножки в глубокую темноту за стеклом. Спиной к комнате. Абсолютно неподвижно. В этот миг леденящий ужас, который Снейп так тщательно подавлял, сдавил его горло. Он сделал шаг внутрь. — Эван! — его голос прозвучал резче, чем он планировал, сорвавшись на незнакомый ему самому отцовский испуг. — Что ты там делаешь? Нельзя сидеть на подоконнике, ты можешь упасть! И тогда мальчик обернулся. И на его лице, озаренном лунным светом, было не детское любопытство, а странное, виноватое понимание. И рот его приоткрылся, чтобы издать первые в его жизни.. О нет! Не звуки! А идеально выстроенные слова, которые навсегда изменят всё. «О-отец, извини...» И тишина в поместье Принцев, наконец, была разбита. Но то, что пришло ей на смену, оказалось в тысячу раз страшнее. Снейп застыл на пороге, его черные глаза были прикованы к бледному, виноватому личику на подоконнике. Слово «отец» прозвучало в его сознании как взрыв, отголоски которого сотрясали самые основания его души. Откуда он вообще знает это слово..? Но шок от первого услышанного слова был мгновенно оттеснен леденящим душу ужасом от того, что последовало за ним. Птичка... злая... посмотрел... упала... Его взгляд, острый как бритва, метнулся от Эвана к расплющенному пятну на камнях внутреннего двора, а затем обратно к ребенку. В его голове, с холодной, безжалостной ясностью, сложилась картина, от которой кровь стыла в жилах. Это не было случайностью. Это не было простым детским лепетом. Это был отчет. Отчет о непреднамеренном, но осознанном магическом акте. Он машинально усадил Эвана в кровать, приказав ему спать, но его разум бушевал. Он прошел обратно в кабинет, захлопнув за собой дверь с такой силой, что с полок посыпалась пыль. Он не сел. Он начал метаться по комнате, как пантера в клетке. Он говорил. С самого начала мог говорить. Но молчал. Почему? Возможные ответы один страшнее другого: 1. Травма. Удар убивающего заклинания повредил не только его связь с миром, но и речевой центр, который лишь сейчас начал восстанавливаться. 2. Расчет. Ребенок... выжидал. Он понимал, что находится в новой, странной обстановке, с незнакомым человеком, и инстинктивно скрывал свои способности, пока не почувствовал себя в безопасности. Но это подразумевало уровень осознанности, несовместимый со столь юным возрастом. 3. Магия Принцев. Ритуал усыновления пробудил в нем что-то родовое. Что-то темное и тихое, что дремало в их крови. И эта птица... Снейп закрыл глаза, реконструируя событие. Ребенок злится на назойливую птицу. Концентрируется на ней. И... что? Использует магию, чтобы оттолкнуть ее? Нет. Он сказал: «я посмотрел, а она вниз». Не «я толкнул», не «я заставил». Эффект был мгновенным и смертоносным. Это была не грубая телекенезия. Это было что-то другое. Что-то, что оборвало ее жизненную силу, заставило ее просто... упасть замертво. Акциденциальная магия? — язвительно усмехнулся про себя Снейп. Нет. Обычная детская магия, вызванная эмоциями, отталкивает, заставляет предметы летать, меняет цвет. Она не убивает на расстоянии одним взглядом. Он подошел к окну кабинета, глядя в сторону детской. В его памяти всплыло собственное детство: его отец, Тобиас Снейп, и его мертвая сова, которую маленький Северус не смог защитить... но в чьей смерти он отчаянно, тайно желал винить своего отца. Это было жгучее, бессильное желание, чтобы источник его боли исчез. У Эвана это желание... материализовалось. «Он не просто мальчик с шрамом, — прошептал Снейп в тишину кабинета. — Он — дитя, пережившее убийственное заклятье. Он — сосуд, в котором смешались кровь Поттеров, жертвенная защита Лили и... что-то от самого Тёмного Лорда? Или... это дар Принцев? Неужели в нашей крови было не только мастерство в зельеварении, но и это?» Он сжал виски пальцами. Лили хотела, чтобы ее сын рос в любви. Но как дать любовь тому, в ком дремлет такая тихая, безжалостная сила? Как воспитывать ребенка, который может словом или взглядом обрушить смерть на того, кто его разозлит? Снейп понимал одно: его задача мгновенно усложнилась в тысячу раз. Он должен был не просто спрятать и воспитать мальчика. Он должен был научить его контролю. Жесткому, бескомпромиссному, железному контролю над тем, что прячется за его зелеными глазами. Иначе он вырастит не наследника, а нового монстра. И последняя воля Лили будет не просто нарушена, а обращена в свою самую ужасную противоположность.

***

Следующее утро. Детская в поместье Принцев. Солнечный свет, пойманный в ловушку свинцовых стекол окон, рассеивался в пыльном воздухе, не принося тепла. Северус вошел с тарелкой протертой каши — простой, питательной, лишенной изысков. Он застыл у кроватки. Эван сидел, поджав ноги, и смотрел в окно. Его поза была неестественно спокойной для ребенка. При звуке шагов он медленно повернул голову. Его большие зеленые глаза, теперь оттененные потемневшими волосами и бледностью, уставились на Снейпа без выражения. — Эван, — произнес Снейп, ставя тарелку на приставной столик. Его голос прозвучал громче, чем нужно, в звенящей тишине комнаты. Молчание. — Молчишь, — продолжил Снейп, и в его тоне зазвучала легкая, контролируемая угроза. Он наклонился чуть ближе, загораживая свет. — Ты же умеешь разговаривать. Эван медленно кивнул, не отводя взгляда. В этом кивке была не детская покорность, а скорее... подтверждение факта. — Тогда почему молчишь? — выдавил Снейп. Эван помолчал несколько секунд, его взгляд будто смотрел куда-то сквозь Снейпа, оценивая внутреннюю логику вопроса. —А зачем?.. — наконец, спросил он. Его голос был чистым, без интонаций. Снейп почувствовал, как по его спине пробежал холодок. — Что, зачем? — переспросил он, чтобы выиграть время, пока его мозг лихорадочно пытался осмыслить эту простую, но абсурдную реплику. — Разговаривать? — уточнил Эван, как будто объяснял что-то очевидное глупцу. Снейп ощутил приступ абсолютной, сюрреалистической нереальности происходящего. Он видел, как учатся говорить дети. Они лепечут, коверкают слова, они жаждут общения. Они не спрашивают «зачем». — Чтобы изъяснять свои мысли окружающим, — ответил он механически, звуча как учебник по психологии. — А... Ясно, — Эван снова кивнул, и в его тоне сквозь безразличие пробилось что-то, что Снейп с ужасом опознал как легкое презрение к такой бессмысленной трате энергии. — Так почему ты не разговаривал раньше? — настаивал Снейп, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног. — Не умел. Простое, лживое объяснение. Снейп почувствовал, как закипает гнев, смешанный с леденящим страхом. —Так ты, Эван, сам говорить научился? — в его голосе зазвенела сталь. Он навис над ребенком, используя все свое мастерство, пытаясь хотя бы краем сознания проникнуть за этот непроницаемый взгляд. Эван на мгновение смутился, его брови слегка сдвинулись. Он выглядел так, будто копался в собственных воспоминаниях и не находил там ответа. — Нет... А... Да...? Я не знаю, — он покачал головой, и впервые в его голосе появились нотки растерянности, что-то искренне детское. И тут же, словно найдя опору в этом хаосе, он добавил четко и ясно: — Том считал, что это бесполезно.. Говорить лишнее, если плохо выходит. В таком случае действовать куда лучше. Воздух в комнате застыл. Снейп выпрямился так резко, что у него хрустнула спина. Кровь отхлынула от его лица, оставив на щеках сероватый оттенок. Он смотрел на ребенка не как на сына Лили, не как на своего наследника. Он смотрел на него как на некую аномалию, разорвавшую ткань реальности. — Какой... Том? — его собственный голос прозвучал чужим и хриплым. Эван поднял на него взгляд, и в его зеленых глазах не было ни капли понимания ужаса, который он только что обрушил на своего приемного отца. Он просто констатировал факт, произнося имя, которое для Снейпа было синонимом самого дьявола.. — Реддл. Слово повисло в воздухе, тяжелое и ядовитое. Снейп застыл в полном, абсолютном шоке. Его разум, всегда быстрый и цепкий, отказывался верить. Это невозможно. Ребенок не мог знать этого имени. Его не знал почти никто. Слизнорт... Дамблдор... и он. — Эван... — Снейп с силой сглотнул, пытаясь вернуть контроль над голосом. — Откуда ты знаешь имя Тома Реддла? Эван нахмурился, словно вопрос был глупым. Он ткнул себя пальцем в висок, в то самое место, где под кожей скрывался шрам-молния. — Я помню! — буркнул он, и в его тоне снова прозвучало то самое детское раздражение, но теперь оно было направлено на непонимание Снейпа. И в этот миг все части головоломки с ужасающей, неопровержимой ясностью сложились в сознании Северуса Снейпа. Убивающее заклинание. Отскок. Распад Волдеморта. Шрам. Не ребенок, который не плачет, а ребенок, который... помнит. Он помнил не свою мать. Не ее голос. Не ее улыбку. Он помнил его. Тома Реддла. Мысли, идеи, убеждения самого Темного Лорда, отпечатавшиеся в его сознании в тот миг, когда проклятие коснулось его и обратилось вспять. Снейп отшатнулся от кроватки. Он не просто воспитывал сына Лили Поттер. Он растил сосуд,в котором тлели угольки души Волдеморта. Слова Эвана повисли в воздухе, простые и жуткие, как детская считалка о смерти. «Том жил в приюте. Учился Волшебству и.. собирал людей! А.. А потом пропал!» Северус Снейп стоял неподвижно, но внутри него бушевал ураган из ужаса и озарения. Его разум, отточенный годами шпионажа и окклюменции, выстраивал связи с пугающей скоростью. Приют. Да. Дамблдор рассказывал ему, когда пытался его образумить. Приют святого Вула. Магловский приют. Учился Волшебству. Хогвартс. Блестящий, любознательный ученик. Собирал людей. Первые последователи. Те, кто потом станут Пожирателями Смерти. Пропал. Исчез после выпуска, чтобы путешествовать, изучать темные искусства, искажать свою душу и свою внешность, пока не родился Лорд Волдеморт. Это были не просто обрывки знаний. Это была биография. Логичная, последовательная цепочка воспоминаний. Но чьих? Снейп медленно, как автомат, подошел к стулу в углу комнаты и опустился на него. Его колени вдруг стали ватными. Он не сводил глаз с Эвана, который смотрел на него с легким любопытством, словно не понимая, почему его простой рассказ вызвал такую реакцию. Он не просто "помнит" имя, — пронеслось в голове Снейпа. Он помнит его жизнь. Его детство. Его становление. И тогда самая страшная догадка, та, что пряталась на задворках его сознания с момента истории про птицу, вышла на свет, облаченная в лед. Отскок Проклятия... Что, если это был не просто отскок? Что, если в тот миг, когда заклинание убило Лили и должно было убить ребенка, произошло нечто непредвиденное? Магия жертвенной защиты... она не просто отразила удар. Она создала щит. Но что, если щит сработал не только как барьер? Что, если он... захватил часть атакующей сущности? У Волдеморта к тому моменту было несколько крестражей. Его душа была разорвана, нестабильна. Часть его сознания, его воспоминаний, самая основа его "я" — Том Реддл — могла... отколоться. И в момент магического катаклизма не была уничтожена, а была... вплавлена. Впечатана в единственное живое существо, находящееся по ту сторону защиты. В ребенка. Снейп смотрел на Эвана и видел не одного, а двух мальчиков. Сын Лили, несущий в себе, как шрам, эхо своего убийцы. И призрак Тома Реддла, чье детское, незамутненное еще абсолютной манией величия сознание, теперь жило в чужом теле, смешиваясь с личностью младенца. Это объясняло все. Молчаливость — Реддл в детстве был скрытным, необщительным ребенком. Внезапную речь — пробуждение его сознания. Холодную расчетливость и вопрос «зачем?» — прагматизм будущего темного лорда. И ту самую птицу... раннее, неконтролируемое проявление силы, столь характерное для молодого волшебника, который в оригинальной истории вешал кроликов на балки и пугал других детей. — Пропал... — тихо, сам того не желая, повторил Снейп. Эван кивнул, вполне довольный тем, что его наконец-то поняли. Снейп закрыл глаза. Перед ним стояла уже не просто задача воспитания и защиты. Перед ним стояла титаническая битва за душу этого ребенка. Он должен был воспитать Эвана так, чтобы свет Лили в нем перевесил тьму Реддла. Он должен был научить его не просто контролю, а тому, как отличать добро от зла, как ценить жизнь, а не презирать ее. Иначе... иначе он вырастит не просто наследника Принцев. Он дарит миру нового, ужасающе могущественного Тома Реддла, воспитанного в ненависти и отчужденности, с легитимным именем, ресурсами древнего рода и знанием, которое он, Снейп, в него вложит. Воля Лили обернулась кошмаром. И его долг — найти в этом кошмаре надежду. Слова Эвана, простые и лишенные детской интонации, пронзили гнетущую тишину. «Отец, ты в порядке?» Отец. Это обращение, которое несколько часов назад вызвало в нем шок, теперь отозвалось новой, острой болью. Он был ему не отцом. Он был тюремщиком. Хранителем. Алхимиком, пытающимся разделить в одном сосуде два яда — любовь погибшей матери и эго убийцы. Снейп медленно открыл глаза. Он сидел, ссутулившись, его длинные пальцы впились в колени, пока костяшки не побелели. Он чувствовал себя так, будто провел несколько часов под Проклятием Круцио. — Да... Да, Эван, — его голос был хриплым, вымученным. Он заставил себя поднять взгляд и встретиться с этими глазами — глазами Лили, в которых теперь гнездилась чужая, холодная логика. — Прошу тебя... — он сделал паузу, подбирая слова, которые должны были быть и щитом, и оружием. — Не нужно слушаться во всем «Тома». Эван наклонил голову, словно ученый, изучающий странный феномен. Его брови слегка сдвинулись. —Почему? Потому что он — монстр. Потому что он убил твою мать. Потому что его путь ведет только к разрушению и одиночеству. Потому что я ненавижу его всеми фибрами своей души. Но он не мог сказать этого. Не этому ребенку, в чьем сознании Том Риддл был не Темным Лордом, а просто «Томом» — внутренним советчиком, чьи аргументы казались столь разумными. — Потому... что Том... плохой человек, — выдавил наконец Снейп. Слова показались ему убогими, беспомощными, словно он пытался затушить адское пламя стаканом воды. Эван несколько секунд молча смотрел на него, его взгляд был непроницаемым. Казалось, он взвешивал этот новый факт, сопоставляя его с тем, что он уже «помнил». Внутри него шла тихая, невидимая битва между врожденным доверием к единственному взрослому в его жизни и убеждениями, которые он воспринимал как часть себя. Наконец, он просто кивнул, коротко и четко. — Ясно. В этом слове не было ни согласия, ни несогласия. Не было детской готовности принять родительское слово на веру. Это было констатация. «Я принял к сведению предоставленную информацию. Ее достоверность требует проверки». Снейп почувствовал ледяную пустоту в груди. Он не выиграл эту битву. Он только обозначил линию фронта. Линию, которая проходила не в мире, а в сознании его приемного сына. Он медленно поднялся. Его тень, длинная и искаженная, легла на Эвана и на пустую тарелку с кашей. — Хорошо, — сказал он, и в его голосе снова появилась привычная твердость, маска, за которой он мог спрятать свой ужас. — Теперь иди умойся. Он наблюдал, как Эван послушно сползает с кровати и направляется к умывальнику. И Снейп поклялся про себя. Он не позволит призраку Тома Реддла украсть у этого мальчика будущее. Он будет бороться за каждую его мысль, за каждую эмоцию. Он найдет способ изгнать этого незваного гостя. Он должен. Иначе последней волей Лили станет приговор всему миру.