Так сказал Аири

— Я всегда тянулся не только к теоретическим знаниям. Многое сокрытое, не опробованное, притягивало меня как невыносимо дивная музыка притягивает человека, который впервые обрел слух. Да. Неутомимый зов. А если это было чем-то запретным, то тянуло меня с удвоенной силой. С такой, что, если бы я жил в твоем общежитии, и если бы мне сказали, что в трансформаторной будке меня ждут сладости, то я бы залез внутрь. И с большой вероятностью умер бы. Не от разряда тока. От своего любопытства. Да. Это потрясающая хворь, которая управляет мной. Любопытно. Как далеко я зайду?.. С таким трудно жить в Империи Аири. Хосок, сидя на крае заднего сидения и держа уставшего Юнги за руку, напряженно всматривается в ночную дорогу. Если в Хансоне сейчас, предположительно, развивается кровавая революция, то здесь, на тихой окраине, ночь мягко обволакивает разросшиеся темные дома. Революция сюда еще пока не пришла. У них еще есть время. — Ты помнишь тот день, когда Хёнри и Хакада… сделали это с тобой? — Я помню это как день, когда ты меня впервые поцеловал, — улыбается, проходясь по его пальцам. — Ну… ну, конечно. Давай запомним это так, — кивает, закрывая глаза. У Юнги сохранились некоторые контакты с тех пор, как «Тихая реформа» была вполне легальной партией, не слишком выходящей за повестку Империи — просто они были более лояльны в отношении к альф, к которым омега нехотя проникся симпатией; не без помощи Хосока, конечно. Омега и раньше подозревал, что все сказанное Аири об альфах — ложь, но именно Хосок доказал, что они никакие не монстры. Монстров он увидел в тех, кто насиловал его альфу и прикрывал это Заветом. Сначала все было безобидно. Оставшаяся горстка «Тихой Реформы» мечтала о Великом и Прекрасном раз в неделю в уединенном районе Маппо рядом с железной дорогой — там, где поезда по расписанию вмешивались в их разговоры, что было даже удобно: когда вагоны с грохотом проносились мимо окон, можно было обсуждать самые опасные вещи на случай ведения прослушки. О прекрасном будущем было приятно мечтать — по большей части потому что Юнги мечтал о прекрасном будущем с его альфой Хосоком, а не о прекрасном будущем Империи Аири, где прочие альфы и омеги равны. Он всегда это признавал: он — эгоист. Общее счастье его не интересует, он — жаждущий, борющийся за свое личное, неприкосновенное. Однако беседы его увлекли так, что он начал путать личное и общее — ведь если в обществе установится Благо, то и в его семье тоже. — Когда начинаешь шагать… и привыкать к темпу… ты не замечаешь, как далеко от дома ты уже ушел, — Юнги откидывает голову. — И я не заметил. Мечты на наших собраниях начали превращаться в цели. Цели делились на определенные шаги. К сожалению… я был тем, кто предложил много идей. Я не умею придумывать, как ты знаешь. Но я ворую. Я своровал все то лучшее, что вычитал из своей тайной библиотеки голодного до знаний омеги. Я увидел, где есть брешь, и я предложил, как ее можно было заполнить. Ох. Он очень радовался, что я к ним присоединился. Называл меня талантом… Ким Сокджин. После убитого Суджина он стал лидером партии — уже тайной, запретной. Они были братьями. По сути они остались братьями. Только одного убили… второго, возможно, уже тоже. Я не знаю. Я уже давно не знаю, что у них происходит и как они планировали все обставить… но, судя по тому, что я увидел… они действовали согласно моему плану. Хосок… — Юнги раскрывает глаза. — Помнишь? Перед успешным зачатием?.. — Ты был усталым… — Я был безумным. Ох. Я не показывал тебе этого, но порой я просыпался посреди ночи только потому что мне казалось, что тебя у меня забрали. Я уезжал на собрания, где тратил весь свой огонь — я думал, если я изменю весь мир, то… то никто тебя не тронет. Возвращался я к тебе уже сгоревшим… — И… почему ты остановился?.. Юнги хмыкает, держа руки на животе. Вспоминать прошлого себя странно, почти брезгливо: сходящий с ума от альфы, страстно боящийся его потерять, он почти был готов ворваться в Пантеон и без всякой подготовки убить там всех кровавых министров, а потом напасть на самого Императора. — Хосок. Я… в какой-то момент… это я должен был быть тем, кто застрелит Кан Тэхвана. Я хотел сделать это для тебя. Я — сын министра Мин Гвансона. Брат видного офицера Мин Хёнри. Я бы с легкостью попал в зал заседаний и пронес бы оружие. Вся моя репутация, выстраиваемая долгими годами… все это могло сыграть мне на руку. Я мог пустить пулю и освободить альф. И тогда я понял… эта пуля бы не освободила бы конкретно тебя. Эта пуля не дала бы счастья конкретно нам. Она сделала бы хорошо кому-то другому — быть может, остальным альфам страны или будущим поколениям, но не тебе и не мне. Эта пуля навсегда отдалила бы нас друг от друга. Так много вводных. У меня могло бы не получиться. Меня бы могли схватить и казнить — вероятнее всего. Что сделали бы с тобой? Не хочу думать. Каждый второй сценарий в моей голове становился все мрачнее и мрачнее… — Па-ра-но-й-я… — Она самая, — ухмыляется. — И тогда я вспомнил… зачем я это все делаю. Не для них. Не для других альф и омег — мне плевать на их будущее Благо, мне плевать, если кто-то, кто не я и не ты, будут подверженны страданиям!.. Я — не избавитель, не герой, не мученик. Не революционер. Не лидер. Не пример для подражания. История меня не запомнит, потому что я не хочу жертвовать собой ради чьих-то воспоминаний. Я — эгоист, желающий наступления радостного «Сейчас» с тобой, а не безоблачного «Потом» у них. И ты входишь в то, что питает мое эго. Когда мой брат оседлал тебя… мне стало так плохо, потому что мой брат сделал больно тебе или потому что мой брат прикоснулся к моему личному? Думаю, тут нет однозначного ответа. Он оскорбил и меня, и тебя — и я решил, что хочу… если не отомстить, то… учинить проблемы. Позже я решил: я пожертвую миром, а не тобой. Не нами. И потому я не могу осуждать Тэхёна. Возможно, я бы поступил так же. И знаешь, что смешнее всего?… Я ведь принимал противозачаточные. — Я знаю. — Я так и понял… — усмехается. — Я взял тебя не потому что я хотел ребенка. — Потому что ты хотел узнать, как далеко ты можешь зайти, — кивает Хосок, сжимая руку. — Потому что хотел узнать, как далеко я могу зайти… Аири говорил правду, когда сказал, что внутри тебя — монстр? Аири говорил правду, когда сказал, что все альфы — тупицы? Аири говорил правду, когда сказал, что между альфой и омегой не может быть любви? Этих ответов я не нашел бы в книгах. Мне нужно было выяснить это самостоятельно, — подтверждает шепотом. — И я продолжал работать над своей репутацией. То, что я хожу без альфы и не стремлюсь к осеменению, тоже могло бы показаться подозрительным. Тебе рассказали про Снуза? Наверняка, рассказали. — Рассказали. — Пес и правда ничем не болел. Это я был тем, кто позвонил в санитарную эпидемиологическую станцию и сообщил, что, кажется, у моего соседа Мин Юнги какой-то странный, дерганный зверек. Звонок же анонимный? Служу Империи!.. — печально добавляет он. — Они должны были знать, что я — часть системы. Но, к сожалению, притворяться частью системы оказалось слишком больно. Горевал по Снузу я по-настоящему. И я до сих пор не могу себя простить за это. Никогда не прощу. Он так… так смотрел, когда умирал. Я его предал. Предал его, потому что не мог предать себя. — Юнги… — начинает Хосок, но Юнги, не слушая, подается к водителю, который, наверняка, все слышал: теперь, когда горит весь мир, он не особо об этом заботится: — Боюсь, кто-то может и не дождаться пяти утра. Есть вероятность, гости появятся чуть раньше… подвези нас к черному входу. Хосок… — оборачивается к нему. — Не задерживайся. Личные вещи — самую малость, на первое время. Наши документы у меня в тумбе — мой паспорт и договор на тебя. Есть… я не так давно ее достал. Фальшивая приватизация. Дрянная, но, может, она сработает. Паранойя приказала мне сделать ее на всякий случай. Что ж. Случай наступил. Деньги… ты знаешь, где лежат деньги. Не знаю, будет ли от них какой-то толк там, но будет толк здесь, когда будем проходить границу. И… — хватает за руку. — Револьвер. Он уже заряжен. В шкафу, в ящике. Там, где лежит нижнее белье для беременных. Никто в жизни туда не заглянул бы, — усмехается. — И… книгу. Возьми хоть какую-нибудь книгу. Я молю. — Ёнгук… — Хосок аккуратно кладет руку на плечо водителя. — Я-то знаю. Намджун меня звал. Я знаю, что вы ждали этот момент. И… готовы бежать прямо сейчас. Умоляю… если со мной что-то… возьмите Юнги с собой. — Нас вдвоем, — перебивает он, подтягиваясь. — Не говори глупостей. Что с тобой случится? Туда и обратно. Я без тебя не уеду. Как минимум, потому что у тебя будет мой паспорт. Куда я без паспорта? Хосок сухо смеется: — Просто прошу тебя, Ёнгук. Дождитесь меня. Моему омегосподину понадобится паспорт. Я не потрачу там и десяти минут. Время до пяти утра еще есть. До пяти утра мы успеем добраться до границы и пересечь ее. Прошу… Ёнгук быстро кивает: — Поживее. И… нас больше, чем пять человек. Кому-то придется сидеть в багажнике — наверняка, никто этого не захочет. Если начнется что-то подозрительное, я не буду долго ждать. Сами понимаете. Мир разрушился. Нужно бежать. — Вы хотели угнать мою машину?.. — запоздало понимает Юнги, но Хосок вовремя притягивает его для поцелуя: — Не выходи из машины. Туда и обратно.

***

По дому разбросаны ошметки воспоминаний. Зал, куда его впервые привели — там он только учился, словно младенец, делать первые шаги. Охотно показывал свои зубы и снимал штаны, чтобы продемонстрировать свой член. Спящее дитя, не знающее проблем. В свою первую комнату с той ночи Хосок не возвращался, но, прокрадываясь по темному коридору, он будто слышит ее шепот и шлепки чужих омежьих ягодиц на нем. Он изо всех сил старался не кончить, но природа все равно взяла свое — впоследствии он еще долго жалел о каждой пролитой капле спермы в презервативы из-за чужих омег: будто бы его семяизвержение доказывало, что ему было не так отвратительно. Как Юнги, просыпающийся из-за страха его потерять, так и Хосок просыпался из-за страха снова оказаться в той комнате, где будто не было дверей. Он проводит руками по спящим, еще ничего не понимающим стенам дома и не может поверить, что в этой точке все закончится: остаться в усадьбе и ждать пяти часов утра — худшее, что может произойти. С другой стороны, эти пять часов могут стать лучшими в жизни: они с Юнги проведут их дома. В спальне ему даже хочется пустить пару слез, хотя альф в детстве били, если они начинали плакать. Записанная в памяти мозга угроза получить физическую боль не так страшна, как осознание, что это место он покидает, возможно, навсегда. Их с Юнги запахи здесь смешались и осели на мебель, шкафы, одежду. Не разбирая, Хосок запихивает в чемодан побольше одежды для Юнги, для себя хватая только какую-то кофту. Деньги, паспорта… револьвер. Холодный, он удачно укладывается в руку альфы — как герои из фильмов, он прицеливается, надеясь, что использовать его не придется. Почему-то он решает не убирать его в чемодан — прячет в карман пиджака. Сбегая к черному входу, он резко останавливается и хлопает себя по лбу: его омегосподин Мин Юнги переживет без одежды, паспорта и денег, но если у него не будет книги — кусочка его дома, — он потеряет самого себя. Хосок хочет сохранить целостность омегосподина. Разворачиваясь, он бежит в библиотеку, слыша за спиной звук двигателя — время на исходе; собирающиеся сбежать альфы уже, наверняка, собрались у машины и ждут только его.

***

Странная тишина дома заставляет Юнги слегка расколоться душой. Хоть Хосок и просил его не выходить из машины, он понял, что не сможет не прикоснуться к усадьбе напоследок. Дом взлохмочен, испуган, потрясен — проснувшийся от кошмара, он безмолвно тянется к своему хозяину и не понимает, отчего тот тоже трясется. Дрожа каждой своей дощечкой, он будто обнимает прислонившегося к стене омегу, который любовно его гладит, успокаивая: — Ну, ну, здоровяк. Что с тобой сделается? Омеги любят все красивое. Они не оставят на тебе ни одного шрама, будь уверен. Будешь стоять здесь еще долго-долго. Может… может, еще свидимся. Прижимая лоб к стене, Юнги закрывает глаза и втягивает древесный аромат — не просто дом… продолжение его тела, его жизнь, его мир, его вселенная, где лучше всего на свете. Хосок был прав: эта усадьба стала их землей обетованной, где они безраздельно властвовали и где они любили… Здесь могла бы родиться еще одна жизнь — но уже не родится. Юнги принял окончательное и бесповоротное решение: он будет следовать за альфой. Шмыгая, он дружелюбно похлопывает доски, отдаляется: — Все будет хорошо. Обязательно. Как бы я хотел уложить тебя в свой чемодан. Библиотеку… ах, нужно было сжечь все запрещенные книги. Да как я могу? Тогда подгорит моя душа. Спрячь их для тех, кто будет их достоин, а?.. Дом будто смеется в ответ. Юнги улыбается ему, но вдруг слышит шум останавливающейся перед главным входом машины. Он округляет глаза. Они с Хосоком никогда не были единственными обитателями усадьбы. Хёнри тоже тут живет.

***

— Где этот сукин сын?! Где эта гнида! Я убью его своими руками!.. Хёнри сбрасывает с плеч тяжелый офицерский пиджак, закатывая рукава. Из-за пазухи он достает солдатский нож — для прохода в зал заседаний Пантеона часть офицеров в этот день сдала табельное огнестрельное оружие, — по пути сбрасывая с тумбы какую-то жалкую фарфоровую вазу, за которую так пекся Юнги. Попутно он оставляет шрам на уродливом полотне — древняя рухлядь, которую нужно бросить в огонь. Да. Он очистит этот пропахнувший скверной дом огнем. Он выжжет всю библиотеку — каждую чертову книгу он скормит пламени. Но сначала он должен разделаться с этим альфой. До того, как его признают вещью — он хочет убить его, пока он все еще считается человеком — пародией на человека, но все же. Эта вонючая тварь спутала все мысли младшего брата, заставила его вступить в ряды чертовых врагов — в «Тихую реформу»! В Обществе Новых Омег Хёнри ясно дали понять: если он хочет продолжить восходить по карьерной лестнице, то с такими родственниками это невозможно. Но он может искупить грехи врагов с помощью крови — Аири говорил, что кровь очищает имя. Взбудораженный, Хёнри направляется в библиотеку — эта отвратительная парочка всегда там пропадает. — Выходите сами, иначе будет хуже!.. Я вас… — Хёнри?.. Чего ты так расшумелся?.. Аири, что происходит?.. Юнги, перекатываясь с ноги на ногу, застывает у дверей в библиотеку, заспанно потирая глаза. Тонущий в каком-то старом растянутом халате, он кажется огромной, бесформенной кучей нелепого отвращения. Хёнри сплевывает, борясь с тошнотой: этот мерзкий альфа сотворил с его братом непоправимые вещи. — Где он?.. — Где кто? Хёнри, я спать хочу… что тебе нужно? — А, не притворяйся!.. — он грозно порывается внутрь, но все же притормаживает: огромный Юнги теперь совсем медлительный и неуклюжий. Стараясь не касаться его, Хёнри хочет раскрыть двери, но Юнги почти дружелюбно похлопывает его по руке: — Ты про моего членоносца? Ты не знал? Я сдал его в распределительный центр. Хотел оставить его до родов, но он на днях, тупица, порвал свой прекрасный костюм. Не хочу тебе напоминать, сколько он стоил — я сослал его. А что? — Сослал?! — Чему ты удивляешься? Хёнри громко смеется, пугая Юнги — по нему пробегаются холодные мурашки, пока брат безумно округляет глаза: — Ты так спокоен. Ты не слышал, что произошло? Я не советую тебе врать мне. Юнги. Когда все закончится, я не буду защищать тебя. Если ты помогаешь нашим врагам, я не скажу о тебе ни одного доброго слова. Тебя казнят. И я буду с удовольствием на это смотреть. Дождутся, пока ты родишь, а потом казнят. Хотя этот мерзкий ребенок в твоем чреве… — Хёнри… — Юнги обхватывает живот, становясь боком. — Ты меня пугаешь… давай пройдем в зал, ты выпьешь, успокоишься? И расскажешь мне… что произошло… у тебя на лице… — Кровь! Да, кровь!.. — он широко улыбается, демонстрируя ряд белых зубов. — Наверное, тут и кровь нашего отца есть. О, не переживай. Министр Мин Гвансон чудом выжил, но сейчас наступают тяжелые времена. Обществу Новых Омег нужно многое исправить — наш родитель очень поможет партии. И я помогу. Стреляли, кстати, совсем рядом со мной. Я видел пулю! Меня бы тоже могло убить. Когда я пришел в себя, то этого жалкого альфу уже тоже стрельнули. Он только успел сказать, зачем он это сделал. Радикал, инакомыслящий, подстилка иностранных государств!.. Он сдох! Как я счастлив, что он сдох! Ах. Мы запинали его тело так, что он превратился в кашу… никто не разберет, где там у него голова, а где позвоночник — все превратилось в месиво. Он нам помог… да… он нам помог… — возбужденно проговаривает. — Ничто больше не помешает ОНО. Наша Империя правда станет лучшей. Благо наступит. О, обязательно наступит. Если делать так, как сказал Аири, обязательно наступит. А потом во всем мире. Сначала Империя — потом весь мир!.. — Хёнри… — Не мешай!.. — сжимает его плечо, пытаясь отодвинуть. — Дай мне только взглянуть… — Там никого нет, — не понимающе качает головой. — Говорю же: давай выпьем. Нам есть что обсудить… — Не. Мешай, — цедит сквозь зубы, толкая. — Ты думаешь, я совсем безмозглый? Придурок, ты никогда в жизни не выходил встречать меня ночью. Я должен принести его голову, чтобы помочь Империи!.. Почти опрокидывая брата на пол, Хёнри с шумом раскрывает двери, попадая в темное помещение библиотеки. Ребристые ряды с книгами, взвивающаяся на второй ярус винтовая лестница, широкие столы — будто впервые видя это помещение, Юнги подмечает всю его затхлую мрачность, хотя раньше ему казалось, что тут цветут золотые соцветия и оживают строки тысяч миров. Отряхиваясь, омега спешит за Хёнри, в ужасе озираясь: Хосока нигде нет — возможно, услышав шум, он успел сбежать в задний двор. — Говори, где он… — В распределительном центре, — разводит руками. — Хочешь, позвоним и узнаем, куда его перенаправили? — Скотина такая. Знаешь же, что ночью никто не возьмет там трубку — особенно сейчас, когда в Пантеоне сменяется власть! — резко поднимает нож перед лицом Юнги. — Ты думаешь, я совсем тупой? Где он? — Зачем он тебе? — Принесу голову врага своей партии. Сослужу Империи хорошую службу. — Хёнри… — Юнги!.. Он обдурил тебя!.. — не сдерживаясь, омега толкает брата в стену и затем упирает руку в его плечи. — Этот тупой членоносец!.. Я знаю, я знаю, что он — вражеский. Я знаю, потому что у него взгляд… бешеный! Дикий!.. Он смотрел на меня, и я знал — он меня ненавидит! Он хочет меня убить!.. Даже когда я трахал его, не было никакой покорности — никакой!.. Да, он лежал, но я видел по его лицу, как сильно он хочет меня задушить. Альф так не воспитывают. Он пришел в этот дом только чтобы завербовать тебя! Сделать своим агентом! Чтобы ты служил врагам Империи! — Хёнри!.. — пытается перекричать. — Ты не в своем уме! Я взял его, потому что захотел исполнить свой долг: родить ребенка. Альфу я сдал назад — он тупица, каких поискать. — Тогда почему твое имя… засветилось в списке?.. — он перемещает руку на шею, надавливая. — Как ты оказался среди членов «Тихой реформы»? Что ты делал на собраниях вместе с ними? И почему все, кроме тебя, уже мертвы, а?.. Ты пытался организовать убийство Кан Тэхвана?! Ты был среди тех, кто пытался организовать революцию?! Ты укрываешь врагов Империи Аири, да?! Мой родной брат! Одна кровь! И ты — предатель! Ответь, и я сделаю твою смерть более гуманной!.. — Хён…ри… — хрипит, дрыгая ногами. — Конечно. Это все он. Он — враг. Я должен его убить. Не переживай. Твое имя я еще могу очистить. Можем притвориться, что ты совсем глупый. Что ты — жертва. Тобой пользовались. Пытались обвести вокруг пальца. Только… — уголки его губ падают вниз. — Тебе придется пройти через очищение. Очищение кровью. И я не позволю, чтобы ты… выносил это дитя… Юнги застывает, чувствуя холодную сталь внизу своего живота. Хёнри, плотоядно улыбаясь, надавливает на него, прижимаясь всем весом: — Уродливый. Отвратительный. Ребенок в тебе — грязь и мусор. Наверняка, там зреет альфа. Я избавлю тебя от мук… — Прошу… прошу, не нужно… — Придется потерпеть, — кивает. — Зато ты начнешь жизнь с чистого листа… перевернем кровавый лист, откроем белый… возьмем чернила и… Хосок с размаху огревает офицера книгой и попадает по затылку. Это только оглушает Хёнри, а не лишает его сознания, как он рассчитывал. Тот, быстро отпуская Юнги, рассекает воздух, едва попадая по Хосоку, который уворачивается в последний момент. Пригибаясь, альфа пятится назад, выставляя перед собой руки. Неистовая дрожь сжимает его тело. Его дрессировали долгие годы. Омегам нельзя причинять боль. Он не имеет права поднимать руку на омегосподина. Если он проявит к омеге насилие, то его ждет справедливая смерть. И не ген насилия, а вымученное воспитание почти заставляют его склонить голову и броситься в извинения: он ведь нарушил главный закон, за который должен теперь лишиться головы — он ударил омегосподина! — Тварь!.. Я отрежу тебе член!.. — Хёнри снова замахивается, и Хосок интуитивно бросается назад, к стеллажам. — Стой, где стоишь! Это приказ! Буду стрелять!.. Хосок закрывает голову руками, не зная, что Хёнри безоружный. Хватаясь за перила винтовой лестницы, он вглядывается в осевшего на пол Юнги — страх за его омегу щелкает в голове как кремень в зажигалке. Стараясь сдерживать своего монстра, он взметает на верхний ярус библиотеки, малодушно подумывая прыгнуть в окно — эту мысль он сразу выбрасывает. — Юнги!.. — кричит он. — Уходи без меня! Времени нет!.. Я задержу!.. — Это я тебя задержу, падаль! Ты оказываешь сопротивление офицеру при исполнении — я лично снесу тебе голову!.. Ты — жалкий червь!.. Стой на месте! Мне нужны имена — кто действует с тобой за одно!.. Ну!.. Говори!.. — Юнги!.. Уходи! Прошу уходи! Я справ…. Лезвие щелкает по воздуху и задевает руку альфы. Глубокий разрез тянется от запястья до локтя, сразу высвобождая теплую кровь — от ошеломления Хосок не сразу понимает, что его ранили, но постепенно накатывающая боль заставляет его хрипло взвизгнуть. — Как свинья!.. — подмечает омега. — И место тебе на свинарнике. Они уже подготовили первые поселения. Альфы будут жить, как свиньи и коровы. Будут у вас сперму собирать раз в день. Не у всех, конечно. Только у ценных, покладистых. Совсем тупиц — в шахты, в толчки, на заводы или куда вас там еще сплавляют. А те, кто не может дать ни семени, ни труда — на висельницу. Чтоб пули не тратить. Не знал, кстати? Ученым удалось провести первое искусственное оплодотворение. Зачем ты еще нужен? Вредитель!.. Монстр!.. Хосок взвизгивает еще раз: лезвие теперь опробовало не только его руку, но и что-то в животе. Судорожно бросаясь спиной на стену, он прижимает руку к брюху, с ужасом видя темно-красную кровь. Бегло глядя на первый этаж он с леденящим холодом не обнаруживает там Юнги — он уже успел подняться вслед за ними. — Хёнри… — тихо проговаривает он, тоже выставляя руки. — Давай… давай обсудим все спокойно. Обо всем можно договориться. Даже об этом. Прошу. Хочешь забрать ребенка… забирай… — с трудом выговаривает, сглатывая. — Но Хосока не трогай. Он не связан ни с какими организациями. Это я. Один я. Он даже не подозревал об этом. Клянусь Аири… это все я… Грубо хватая Юнги за плечо, Хёнри толкает его к Хосоку, который тут же бережно его перехватывает, но неизбежно пачкает в своей крови. Юнги с ужасом смотрит на раны, а потом крепко обхватывает их — чтобы хоть как-то уменьшить кровотечение. — Кому как ни тебе, Юнги, знать о древнем извержении Везувия на далеком острове. Ученые проводили там раскопки. Находили прижившихся к своим детям омег. Ни одного альфы. Только омеги. Только они защищали своих детей, тогда как альфы пытались сбежать. Омеги отдавали свое тело безвозмездно даже на пороге смерти — быть может, если бы они оставили своих отпрысков, то успели бы добежать до лодок. Но они не стали пытаться. Я хочу, чтобы когда нашли ваши тела, ты был бы в этом же положении — даже в смерти укрывал бы свой живот, — он снова поднимает нож. — Я хочу, чтобы утром люди увидели, что безгранично добрый, щедрый омега был гнусно обманут врагом Империи — и даже так он защищал дорогое себе. Потому что омеги — совершенные существа, единственный изъян которых — слишком большое сердце. Так сказал Аири. Не беспокойся, Юнги. Ты тоже станешь мучеником. А я очищу свое имя… все хорошо. Тебя я не буду убивать долго. А вот альфе придется пострадать за свои прошлые грехи — и за то, что ударил меня. Ну… Громкий хлопок, оглушающий Юнги, прерывает пронзительную речь Хёнри — теперь свист пули звучит не прекрасной песней, а ужасным похоронным плачем. Скользкие от крови руки Хосока почти роняют револьвер, но он все же выстреливает — попадает всего лишь в ногу. Хёнри оглушающе визжит и, хватаясь за ранение, быстро пятится назад. Юнги взывает и, отстраняясь от альфы, толкает Хёнри от себя подальше. Как далеко он может зайти. Он видит это в действиях, которые еще не завершились, но которые уже начали необратимую воронку. Он видит это в запинающейся ноге брата, который, теряя равновесие, летит на крутую винтовую лестницу с чугунными ступенями. Юнги чувствует это в запахе разлившейся крови и во вкусе слез на глазах. И главное — он чувствует это в шевелении малыша и в прикосновениях Хосока. Ответы всегда были при нем. В его рту — в клыках, — в его неосознанном желании познать без ограничений как можно больше вещей. Значит, он всегда жаждал познать и природу насилия. И теперь, совершенный омега, лишенный жажды крови, прикладывает руку к тому, чтобы кровь пролилась — и он точно может сказать, что он явно чувствовал это желание: принести смерть. Все, что делал уже мертвый Аири — обманывал. Еще живой Хёнри, падающий на лестницу, совсем скоро станет мертвым. Юнги знает это заранее — и он заранее запрещает себе чувствовать вину из-за этого. Каждый шагает так далеко, как может — Хёнри тоже выбрал свой путь. Он кричит, когда валится вниз, но резко обрывается — раздается звонкий, характерный хруст. Тело его еще несколько раз ударяется о ступени, а потом безвольно скатывается к древесине с узорами, которой раскатываются несмываемые шрамы жизни. Хёнри — мертв. Дрожа, Юнги кидается к Хосоку и обхватывает его лицо — тот, бледный, видимо дрожит, но крепко жмет к себе омегу: — Т-ты… н-не р-ран-нен? Юн… Юн… Юн-нги… Омега, склоняя голову, быстро качает головой. Брови его тянутся вверх: — Не ранен. Малыш только вот проснулся. Пинается, — улыбается. — Мне кажется, ему… ему даже понравилось… Что с тобой? — В… В-все… х-хорош-шо. Я… — Бывает. Заикания могут появляться, когда человек переживает сильный стресс. Это пройдет. — Ю… — прижимается лбом ко лбу. — Ты т-такой с-с-сильн-ный. Так-кой… П-прости… — За что?.. Если бы ты не выстрелил… — З-за т-то, что ок–казался… слабее… Ннужн-но б-было… в с-сердце… — Слабее? — целует в губы. — Ты оказался человечнее. — Ид-дем… П-пора… — обхватывает пальцы, — они н-не б-будут… ждать… Крепко прижимая руку к животу, альфа помогает Юнги спуститься с лестницы и перешагнуть через сломанное мертвое тело. Он решает пока не сильно заострять внимание на дыре в брюхе: возможно, удастся дотянуть до границы и даже перейти ее — ради своего омеги он постарается умереть попозже; там, где Юнги и ребенок будут в безопасности. Но на улице Хосок тяжело выдыхает, едва ли не падая на землю. Альфы не стали их ждать. Машины Юнги на месте нет. Более того, они забрали и машину Хёнри — их ведь было больше пяти человек. Никто не захотел ехать в багажнике.

***

Труп брата Юнги не смущает — свои последние часы он решает провести в самом любимом месте. Оставляя кровавые следы на корешках книг, он проходится между стеллажей, мечтательно выдыхая: — «Песнь Надежды». Потрясающая книга. Если бы я мог, я бы прожил в ней целую жизнь. О путешествиях, о приключениях, об избранной любви. Что так смотришь на меня, альфа? — смотрит на обескровленное лицо. — Я же не сказал, что та любовь лучше нашей. И та история, и наша — уникальные. Просто герои там часто купаются в море — а я смерть как соскучился по морскому побережью. Хосок, сидя на полу, задумчиво хмыкает, перевязывая рану на руке — хоть это и бессмысленно, потому что через пару часов он все равно либо умрет от кровопотери, либо будет казнен. Просто он не особо хочет терять сознание и доставлять Юнги неудобства. Он не хочет уходить быстрее Юнги. Ему сначала бы хотелось проводить возлюбленного. — А вот эта? — поворачивается к нему Юнги. — «Комильфо». Звучит немного пошленько, но это такой хороший роман об омеге-куртизанке в Пари девятнадцатого века. В меру развратный, самое то. Но в ту эпоху публика была страшно шокирована. Никто до этого не описывал эмоции омеги во время секса — всегда писали только про альф. После «Комильфо» во Франции началась настоящая сексуальная революция, которая, как эпидемия, заполнила весь континент. В каком-то смысле этот романчик повлиял на становление Империи Аири. А вот эта… — достает толстую книгу с черной обложкой. — Жаль, уже не успею перечитать. «Платье незнакомки». Так жаль, что и ты… не успеешь прочитать… Устало Юнги подходит к Хосоку, тяжело садясь на пол. Альфа протягивает руку, так что он уютно устраивается у него на груди, раскрывая книгу: — «Там, куда мы уйдем, все это будет уже неважно. Все то, что сейчас червями прогрызает во мне дыры, совсем скоро станет только воздухом без лишнего запаха, за который можно было бы зацепиться, как за сучок над пропастью. Все это уйдет во тьму забытья — отомрет в этом мире и не будет более существовать, потому что на самом деле в нашей власти создавать собственные миры. Скажешь, что я сумасшедший? Конечно, скажешь. Так ведь и ты тоже». — Слишком грустно… — Хосок перехватывает книгу. — Какие у тебя еще любимые истории? — Те, в которых счастливый конец. Я только что понял: каждая история со счастливым концом — моя любимая. Ты больше не заикаешься. Он кивает, обхватывая живот Юнги. Сонный Хосок долго его гладит, а потом усмехается, чувствуя пинки: это все и правда разбудило ребенка. Он в это время обычно уже спит, а теперь недовольно толкается, будто требуя объяснений, чего это его родители еще бодрствуют. — Надеюсь, он никогда не узнает, на что я был готов… просто в моменте… нужно было что-то сказать… но…. если бы дошло до такого… ужасно, — тихо признается Юнги. — Все это ужасно. Наверное, уже и не узнает. Хочешь я закончу свой рассказ? Я взял тебя не для осеменения. А проверить, что из себя представляют альфы. Это был… небольшой эксперимент, который я смешивал с личным удовольствием для себя. Но и тебе было приятно, так что я не слишком виню себя. После этих «испытаний» я должен был вернуть тебя обратно в распределительный центр. В признательность за пользование тобой я обеспечивал тебе лучшие условия и лучшее отношение. Смешно. Только сейчас понял. Да, я пробуждал тебя от Завета Аири. Так и ты меня тоже… Я вообще не хотел ребенка. — И что изменилось? — Я захотел ребенка от тебя, — признается с легкостью. — Это было… постепенно. Я постепенно понимал, что уже отыскал ответ на вопрос, который очень мучал меня. Я увидел это в твоих глазах. В распределительном центре. Тогда, в первый раз. Постепенно понял произошедшее мгновенно. Я не проснулся в один день с четким осознанием, что я к тебе чувствую… и я не принял решение стать родителем в какой-то определенный час. Просто в какой-то момент — уже не знаю когда — я понял, что уже не могу им не стать. Я, если честно, не помню, как и когда перестал принимать таблетки. Все вышло… как-то само. Будто он… он сам захотел поскорее появиться. Вот так. — Мы еще… мы еще можем попробовать… выбраться… — Давай не быть дураками. Я со своим огромным животом не уйду далеко, а у тебя из живота и руки хлещет кровь. Тебе лучше вообще не шевелиться. Ты в любой момент можешь потерять сознание. И, скорее всего, потеряешь. Нам нужна машина — и не просто доехать до Хансона, а уехать прочь из страны. Машины поблизости нет. Звонить друзьям? Каким? Любой может оказаться тем, кто сообщит имя нужным людям. Соседи? Там еще хуже. Половина из них в ОНО. Хосок… — тяжело вздыхает, играясь с его пальцами. — Давай прикинем варианты. Вариант первый, не самый плохой: люди из «Тихой Реформы» все-таки перехватили ход переворота и чудом взяли власть. Сказанное Хёнри — ложь; потому он был таким злым — хотел хоть на ком-то отыграться. Телевизор мы с тобой не смотрели и радио не слушали — мы не знаем, чем все закончилось, если закончилось. Если сюда придут из Тихой Реформы, то меня могут задержать, потому что я в последний момент отказался участвовать в их заговоре. Сокджин, если он остался в живых, понял бы меня и не стал бы трогать — у нас с ним сложились дружеские отношения, — но за других я не ручаюсь. И люди из Тихой Реформы смогут поверить в то, что Хёнри — результат самообороны. Хосок кивает, ненадолго прикрывая глаза. Слушать голос Юнги, хоть он и говорит всякие гадости, все равно приятнее всего на свете. — Вариант второй, драматичный и, к сожалению, самый вероятный. ОНО захватили Пантеон и установили абсолютную власть над Империей. В пять утра они явятся сюда и за тобой, потому что ты альфа, и за мной, потому что мое имя в списке и я, скорее всего, буду замешан в деле, как соучастник. Меня отправят под суд — и, скорее всего, это будет смертная казнь. До рождения ребенка у меня будет еще три месяца жизни, но потом приговор приведут в исполнение. Ты же будешь мертв к полудню: увидев тело мертвого офицера, они, естественно, повесят это на тебя. — Не хочу, чтобы так было. — И я не хочу. Потому я придумал вариант третий, маловероятный, но греющий черные мысли. К власти пришли третьи лица — освободители, о которых мы ничего не знаем. Конечно, для них я могу оказаться неоднозначным. С одной стороны, так как я — сын министра, я могу быть причастен к деятельности ОНО. Если они захотят, они могут притянуть меня за это, и казнить. С другой стороны, так как я засветился в списках Тихой Реформы, они могут посчитать меня либералом. Если они захотят, они могут помочь нам. Я попытаюсь подстроиться под ситуацию, но я придумал их добрыми освободителями, так что этот вариант мне нравится больше всего — тут у нас больше всего шансов выжить. Но есть отягчающее обстоятельство: мы делим эту комнату с трупом. За трупа нужно будет ответить. Хосок качает головой, порываясь предложить еще варианты: уйти в лес и жить как первые люди, податься на улицу и умолять хотя бы одну машину остановиться, позвонить кому-нибудь — хоть кому-то! — и правдами и неправдами умолять пригнать машину. Но из него вылилось уже много крови — потому он молчит. — И есть четвертый вариант… — тихо шепчет Юнги, прижимаясь к чужой шее, пропитанной потом. — Можно не ждать. Можно прочесть последний абзац самой любимой книги и раствориться в ней… Хосок непонимающе хмурится, когда Юнги нащупывает револьвер в его кармане. Кивая на живот, он говорит: — Мы здесь втроем. Но будет достаточно только двух пуль. Хосок с силой сжимает оружие и порывается его выбросить, в последнюю минуту останавливаясь: — Если придут люди из ОНО… — О, да. Мой умный альфа. Ты верно думаешь. Они будут нас пытать, — шепчет. — Будут пытать, чтобы мы выдали своих сообщников. Которых нет. Может, в омегах и нет гена насилия. Но ген и не нужен, чтобы его вершить. — Думать о том, что тебе будет больно…. невыносимо. Но и мысли о смерти — тоже. Я не хочу, — сжимает своего Юнги. — Не хочу этого всего. Хочу проснуться от этого кошмара. Хочу, чтобы все началось с начала… чтобы все было хорошо… — К смерти тоже можно относиться по-философски. Так как никто оттуда еще не возвращался, мы не можем сказать, конечно ли наше сознание. Пока не доказано обратное — а это пока не представляется возможным, — можно предположить, что за порогом будет что-то еще. А если будет только темнота и небытие… то это тоже одна из форм существования. — Небытие — одна из форм существования? Это предположение бессмысленно. Парадоксально. — Может, вся жизнь такая? Раскрыв створки твоего разума, я раскрыл проход для боли. Но не только. Раскрыв твой разум, я, надеюсь, дал тебе возможность попробовать на вкус эту парадоксальную жизнь: не только ее темные моменты. Но и светлые, — усмехается слезливо. — Как далеко мы сможем зайти, м?.. Хосок шмыгает носом: — В жизни много парадоксов и всяких непонятных вещей. Наверное, я уже не успею в них разобраться. Но я знаю еще кое-какую вещь. Она одновременно самая легкая и самая сложная. Я люблю тебя. — Конечно. Я знаю. Я тоже люблю тебя. В этом весь смысл. Иначе быть не могло. — Какую книгу ты… ты хочешь… — Хочу, чтобы ты выбрал. О, я знаю, что ты выберешь… про лиса… — …и медведя, — заканчивает фразу. Хмыкает: — Надеюсь, хотя бы там можно будет найти второй том. Книга в соседнем ряду. Юнги находит ее незамедлительно, а потом, раскрывая на последних страницах, ныряет обратно в объятия Хосока, который уже становится слегка дурным и рассеянным. Плохой знак. За это время Хосок стал вполне сносно и бегло читать — а, учитывая то, что он почти выучил эту книгу, то слова из него льются, как витиеватый ручеек. Читая, он решает, что будет благородно сначала подарить мир и покой своему омеге и своему ребенку. После того, как он их проводит, то быстро отправится за ним. Хосок только надеется, что Юнги не улетит слишком быстро и немножко подождет его. В конце концов, умирать в теплом брюхе кита, где было так много славного — не так уж и плохо. Книга как раз скатывается к своему последнему абзацу, когда за стенами усадьбы они слышат шум мотора. Еще не пять утра, но Юнги предполагал, что кто-нибудь еще захочет явиться к ним для выяснения обстоятельств. Он не просит Хосока поторопиться — ему хочется, чтобы последние строки звучали плавно и естественно. На последних строках Хосок готовит револьвер, но запинается, дважды перечитывая одну и ту же строку — в этот момент дверь в библиотеку раскрывается. Юнги и Хосок вдруг замирают, въедливо глядя на зашедшего. Хосок почти взвизгивает. Револьвер падает на пол. Руки Хосока трясутся так, будто он только что держал саму смерть в своих пальцах — что, в общем-то, недалеко от правды. Юнги, шумно всхлипывая, крепко сжимает его, качая головой. Есть еще пятый вариант. — Ах, скорее, — Намджун рыпается к ним, протягивая руку. — Омегосподин!.. Нас было больше, чем пять человек — понимаете же… — К черту!.. — с трудом поднимается. — Да, ты прав, — смеется кастрированный. — Юнги, нас было больше, чем пять человек — попробуй в головы безмозглой оравы альф вбить, что мы обязаны дождаться того, кто сделал нашу жизнь хоть сколько-нибудь сносной. Я взял их всех и довез до переправочного пункта. Там все обговорено. Нас ждут. Все в порядке. Только возьми побольше денег — пригодится. Скорее. Время еще есть. Новая жизнь начинается. Омега и альфа, улыбаясь и переглядываясь, тянутся друг к другу в поцелуе: почти встретившиеся со смертью, они впервые с таким удовольствием втягивают глоток воздуха новой жизни.

Там Аири будет молчать.