Нашел, бля!

Мозг у меня есть, Читатель, просто он иногда берёт отгул без предупреждения. С тех пор каждое утро для меня стало не "рабочим началом дня", а ожиданием ЧУДА. До этого всё было просто и уныло, как инструкция к перфоратору. Проклясть будильник, присесть на край кровати, подумав о бессмысленности бытия, умыться, сварить кофе, который давно не радует, одеться, выйти... Жизнь шла по рельсам: "встал - доехал - отработал - вернулся - устал - лёг". Никаких тебе вспышек, никаких откровений, никаких утренних видений. А тут в расписании появилось новое, абсолютно идиотское по меркам нормального человека действие: "выйти пораньше. Вдруг, он..." И я стал выбираться из дома раньше обычного. Это было особенно смешно, учитывая мой возраст и любовь поспать. Организм честно возмущался каждое утро: "Мужчина, мы так не договаривались. Нам нужен сон. Нам нужны здоровые суставы, а не романтика". Но я всё равно вставал. Даже если не высыпался. Даже если ночью в голове крутилась вся моя биография, как плохой сериал с повтором серии. Даже если за окном был дождь под углом сорок пять градусов, снег, слякоть. Ветер из тех, что залезают под куртку и начинают в тебе возиться, как в старом шкафу. Даже если за стеклом происходил какой-то нереальный апокалипсис, что хотелось просто лечь на коврик в прихожей, и сказать: "выключите меня из этой эпохи, прошу". Я всё равно выходил. Шёл к машине. Занимал свою позицию возле остановки, где однажды случился мой личный маленький атомный взрыв. Стоял и делал вид, что занят. Как честный хомо сапиенс, который ни в коем случае не может признаться себе, что он, взрослый мужик, вышел не на работу, а "на красоту посмотреть". Официальная версия звучала так: "Я просто люблю приходить пораньше, чтобы спокойно привести машину в порядок". Неофициальная была проще: "Ты старый идиот, который ждёт незнакомого парня, как утреннюю службу". Я, конечно, фигню творю, Читатель, но делаю это осознанно. Почти. Я стоял около своей машины и ждал его. А он не появлялся каждый день. Жизнь, как всегда, отказалась работать по моему графику. Но иногда он возникал два дня подряд, и тогда я шёл на работу, будто мне дали медаль "За веру в человечество". Иногда неделю тишина. Я смотрел на пустой тротуар и пытался логично объяснить ситуацию: "Наверное, вышел пораньше." Или "пошел другим маршрутом." Или "решил, что пешком - это всё, теперь только машиной." Вариантов, как ты понимаешь, Читатель, был миллион. Мозг честно предлагал выходы, чтобы заткнуть рот сердцу, которое тихо спрашивало: "А вдруг он просто исчез из твоего маршрута навсегда?" Но я всё равно стоял. Потому что было важно не даже увидеть его, а иметь право ждать. Как зайти в церковь, не веря, но всё равно войти. Как ждать весточки, даже если не знаешь, от кого. Он всегда был в движении. С тем самым рюкзаком на одном плече, который я мог бы опознать из тысячи. С походкой, от которой у меня каждый раз под рёбрами что-то сжималось, будто там тоже жил маленький светофор, и каждый его шаг включал "зелёный". Он не оглядывался. Никогда. Не сканировал пространство в поисках знакомых лиц, не искал зрителей. Просто шёл. Мимо. Сквозь. Как люди, у которых внутри уже всё решено, а внешнее: просто декорации. А я... Как всегда, притворялся, что занимаюсь машиной. Протирал лобовое стекло до такой степени, что оно отражало мою душевную нищету лучше, чем зеркало в ванной. Открывал капот и смотрел туда с видом знатока, хотя в моторе разбираюсь примерно так же, как в балете. Перекладывал тряпки с одного места на другое, делая вид, что проверяю уровень масла. Поправлял щётки, хотя они и так стояли ровно. Однажды поймал себя на том, что пятый день подряд снимаю и ставлю одно и то же колесо. Просто потому, что в этот момент удобно стоять боком к остановке, и вроде бы занят делом. Если бы кто-то снимал это на камеру, на экране можно было написать: "Живёт, как будто у него нет чувств, и терпит, будто они всё-таки есть". Иногда он проходил совсем близко. На расстоянии нескольких шагов. Настолько близко, что я мог рассмотреть кожаные вставки на его ботинках, помятый край рукава, нитку на шве рюкзака. И каждый раз во мне просыпался "внутренний" Достоевский: "Вот, ты стоишь, как камень, а у тебя прямо под носом проходит живое чудо, и ты молчишь. Ты понимаешь, жалкий ты червь, что именно так и проходят мимо тебя все твои шансы?!" Я, как современный герой, отвечал ему: "Фёдор Михайлович, во-первых, успокойтесь. Во-вторых, давайте без обобщений, мы всего лишь опоздали на один автобус красоты". Но, конечно, он был прав. Каждый раз, когда он появлялся, день становился другим. Не счастливым. Счастье - это вообще не про меня. Это для людей, у которых спина не болит на погоду, а сердце не считает в процентах риск быть идиотом. Не лёгким. Потому, что работа никуда не девалась, трубы за меня никто не крутил, начальство как было, так и оставалось с лицом "я сам не рад, что я начальство". Но... осмысленным. Будто мой внутренний компас, давно забытый где-то в ящике со старыми чеками и инструкциями от техники, вдруг просыпался и начинал слегка дрожать стрелкой: "Смотри. Вот туда. Не дойдёшь, конечно. Но вот туда тебе хочется". И это "хочется" было важнее любого "надо". Я ехал потом на работу, смотрел на свои вентканалы, на бетон, на людей, которые таскали мешки и ругались. Думал: "Да, мир всё такой же серый, но в этом сером мире один человек идёт так, как будто ему никто не указ. Значит, ещё не всё потеряно". В дни, когда он не появлялся, утро превращалось в что-то среднее между завтракoм и карой небес. Я всё равно выходил пораньше. Всё равно занимался машиной. Всё равно в какой-то момент понимал, что его не будет. И тогда включался другой голос. Такая внутренняя бухгалтерия: "И что? Теперь каждый день будешь бегать к остановке, смотреть на пустоту и делать вид, что тебе всё равно?" Я честно отвечал: "Да". Потому, что дело было уже не только в нём. А прежде всего во мне. Дело было в том, что я впервые за долгое время ждал. Не зарплаты. Не отпускных. Не выходных. А живого человека. Который даже не знал, что его утренняя прогулка через дорогу для кого-то - маленькое воскресение из мёртвых. Иногда я пытался быть умным. Говорил себе: "Так, давай по-взрослому. Ты его не знаешь. Он младше тебя на целый исторический период. Ты не в курсе, кто он, куда идёт, женат, свободен, счастлив, несчастлив. Что ты вообще творишь?" На что другая часть меня, уставшая и честная, отвечала: "Я стою у машины и смотрю, как ходит красиво собранный человек. Всё. Я никого не похищаю, не преследую, не устраиваю драм. Я себе позволяю смотреть". А ещё я понимал, что если подойду ближе, обожгусь. И что никакой happy end мне не светит. Что вся эта история из раздела "того, чего не было, но всё равно было". Но не стоять и не смотреть я уже не мог. Теперь ловил себя на том, что по другому измеряю время. Раньше было: "к обеду", "к вечеру", "к концу смены". Теперь стало: "было утро с ним" или "было утро без него". Это был тот случай, когда "с ним" ничего не значит снаружи, но решает всё внутри. "Внутренний" Достоевский терзал меня вопросами о свободе, выборе, и о том, зачем человеку вообще дано сердце, если им всё равно нельзя пользоваться. "Внутренний" Жванецкий смотрел на всё это, закуривал и ехидно комментировал: "Ну вот, ещё один. Дожился. Вместо утреннего сна: литургия на остановке". Я же стоял между ними, пил свой слишком горячий кофе из термоса. "И пусть. Зато я жив. Хоть немного. Хотя бы в этот промежуток - между его шагами от светофора до угла".